Ферма эта — дохлая, всего две улочки крестом: центральная, по коей я пробирался, да правый закуток на пару изб. Туда-то и утекли уцелевшие японские гренадеры, и именно оттуда вывернула «Бочка», огибая крайние хаты. Выходит, вражина нам прямо правым бортом подставляется, а там у него трёхдюймовое орудие глядит. Мы-то, конечно, из своих спаренных пушек ответим, да только каков шанс, что наш тридцатисемимиллиметровый «горох» прошьёт ихнюю толстокожую броню? Ведь недаром они «бочку» слепили: ежели не угодишь точнехонько в самое яблочко, так снаряд из-за наклона листов только чиркнет по касательной — броня-то рикошет любит. Такую тушу обычно «запреградкой» берут: закидают гранатами, чтоб экипаж в голове кашу получил, а после уже довершают дело подрывом.

У нас-то с «Лешками» всё куда проще: мы супротив них скоростью выигрываем. Броня наша, почитай, лишь от пуль винтовочных да шальных осколков спасает, а случись прямое попадание из такой же пушки — тут уж поминай как звали, всего двенадцать миллиметров стали в лобовой части. Ходят слухи среди нижних чинов, будто пилоты наши — колдуны да маги, барьеры невидимые вокруг машин наводят, чтоб снаряды держать. Да только когда я прошлую подбитую «Бочку» потрошил, никакой чертовщины не приметил, одна механика да железо.

Зато сейчас — увидел! Едва японская машина показалась из-за угла, выставив хобот орудия, как в неё тут же, хлестко да зло, ударила очередь из автоматического пулемёта нашего «Скомороха». Осколочно-фугасные снаряды в щепки разнесли угол дома, проломили стену, а вот стальному супостату — хоть бы хны. Я своими глазами наблюдал, как пред ним вспыхнули недобрым голубоватым светом сполохи магического щита. Принял он на себя и осколки, и, сдаётся мне, снаряд один, что разорвался прямо пред носом у машины, не причинив ей вреда. Значит, не врали солдатики — магичат, ироды!

Ответ последовал без промедления. Японец, выбрав удобную позицию, с ходу угостил нас с главного калибра. Трёхдюймовка рявкнула так, что в ушах заложило, и я воочию наблюдал работу их новомодного механизма отката: ствол с лязгом ухнул назад, на землю с звоном брызнула гильза, а заряжающий уже споро тянул новый снаряд из укладки.

Наш «Скоморох» принял гостинец на щит. Защита вспыхнула яростным голубым пламенем, очертив невидимую полусферу, и тут же, под колоссальным давлением, окрасилась в тревожный фиолетовый цвет. Зрелище, скажу я вам, завораживающее, да только смертельно опасное: щит удержал лишь то, что летело в лоб, а осколки, не попавшие в купол, веером впились в землю перед машиной, выбивая из неё сухие фонтанчики пыли и острые, как иглы, щепки.

Щербак, видать, рассудил, что вступать в прямой «размен» с этой махиной — затея гиблая, и быстро отвёл «Скомороха» за угол здания. Похоже, поспешил на выручку левому флангу, где перестрелка разгоралась всё яростней — наши там на пулемётные гнёзда нарвались. На центральном направлении я остался один, как перст, да только в одно лицо против «Бочки» не навоюешь — не дурак я, чтобы под пулемётные очереди лезть. Дождался, пока враг не вывалил на улицу всей тушей, и сиганул вправо, в узкий проход.

Вслед мне застучали винтовки. Видать, японцы, почуяв безнаказанность, решили пострелять для куражу, да вот метких стрелков среди них не оказалось. После того, как по ним наши крупнокалиберные пулемёты прошлись, ручонки у многих ходуном ходили — палили они больше для того, чтобы собственный страх унять. Психология солдатская, она простая: не стреляешь — так страх тебя в узлы вяжет, особенно когда рядышком товарищи в пыль валятся, сражённые пулей аль осколком. Впрочем, это всё больше на новичков действует, а бывалые… бывалые не стреляют, они выжидают.

С правого фланга наш «Скоморох» только-только приближался к селению. Подавляющим огнём из пулемёта он надёжно укрывал пехоту, что цепью тянулась следом, однако снаряды ложились невпопад: большая их часть вязла в ближних избах, а до улицы и дворов долетали лишь случайные осколки, японцам — что слону дробина. Те, не теряя времени, уже перекатывали во двор свою пушку, норовя ссадить наш шагоход прямым попаданием, да только на беду их я тут как тут объявился.

Десяток, нет, целая дюжина! Двенадцать узкоглазых, и четверо из них в оглобли впряглись, пушку волокут. По приземистому силуэту я враз признал их «Тип-31», калибром семьдесят пять миллиметров. Мы-то по привычке трёхдюймовкой кличем, хоть калибр у них и подгулял. Впрочем, у этих азиатов всё, почитай, меньше, чем у людей.

— Мордой в землю! — зычно гаркнул я, хотя нутром чуял: остальные восьмеро, что при карабинах, приказу не внемлют.

Да на то и револьвер у меня в руке, да и позиция — что надо, преимущество в моих руках. С ходу, без раскачки, я к ближним рванул: одного шашкой — раз! — по самой шее с отмашки полоснул, да так, что голова, словно перезрелый подсолнух, с плеч скатилась. Второй, пулю схлопотав, только заваливаться начал, а я уж сквозь его тело шагнул, пока прочие супостаты винтовки вскидывали, застигнутые врасплох.

Японцы, в рукопашную со мной бросаться не стали, видать, смекнули, что их винтовки супротив шашки лишь на дистанции подмога. Посему пришлось мне самому на сближение идти — благо, сбились они в кучу, почти строем встали.

Орут что-то на своём, а я, прикрывшись телом первого их дружка, прямо в гущу второй пары врезался. Шашкой винтовку сбил, в сторону увёл, да тут же коротким ударом снизу вверх по лицу полоснул. Кисть довернул — и тут же рубящим влево следующего достал. К той поре мой «щит» обмяк, сил держать его не осталось, я его ногой оттолкнул — и сразу наган вскинул.

Мой выстрел опередил врага. Пехотинец в мою сторону оружие вскинул, да я успел нырнуть, на колено припав. Моя пуля ему в живот вошла, а его выстрел мне кубанку с головы снёс. От грохота в ушах зазвенело — будто из пушки в упор пальнули, кроме резкого, противного писка ничего не слышу. Сознание от боли в голове поплыло, да только дело моё не кончено: оставшаяся троица, зубы скаля, уже винтовки на меня наводит.

Пришлось кувырком вперёд уходить. Испачкаю бекешу, ну и пёс с ней — жизнь нынче дороже! В кувырке шашкой ногу одному из пушкарей подсёк — нечего рядом крутиться. Остальные, видя такое дело, пушку бросили, ящики со снарядами побросали, начали винтовки за спины срывать, да зря — охрану их я почти всю порешил.

Супостаты, сгоряча выпалив, угодили лишь в сырую землю и теперь лихорадочно дёргали затворы, пытаясь дослать патрон. Один же, видать, самый отчаянный, выхватил длинный штык-нож и, издав гортанный крик, бросился на меня. Я встретил его коротким уколом снизу, в самую требуху. Япошка напоролся животом, как на вертел, я же, крутанувшись волчком, дёрнул шашку из его бренного тела и, не теряя инерции, с размаху одарил остальных. Добрая сечка вышла, знатная! Каждый под мою сталь попал: кто руку подставить успел, прикрываясь от удара, а кто грудью навстречу напоролся. Силы-то в моих руках не занимать, а коли мочи не хватает — так я её дурью, удалью молодецкой замещаю. А дури-то в голове, признаться, куда больше, чем жильной силы.

От замаха меня чуть не на полкорпуса развернуло, зато узкоглазые, помятые да порезанные, посыпались на землю, как перезрелые яблоки. Остались только пушкари, да тех я с нагана угостил, не дожидаясь, пока придут в себя. Сближаться с ними не стал — рука с шашкой отозваться начала, нехорошей судорогой стянуло. Ох, не везёт мне в эту кампанию! Ещё с тех пор, как по дурости пушку шагохода в одиночку тягал, так и маюсь: стоит лишь малость с излишком приналечь, как мышцу сведёт, и рука долой.

Вражья трёхдюймовка так и застыла посреди двора, а вокруг — лишь стоны раненых да мёртвая тишина. Проверил: в стволе пусто, они её, видать, пустышкой перекатывали. Зато рядом ящики я приметил, а в них — снарядов штуки четыре. Полагали, видать, что сего хватит, чтобы нашего «Скомороха» в щепы разнести. А ежели рассудить здраво — и впрямь хватит. Только пушка-то их без лафета нормального, с рук, так сказать, будет — при выстреле скакать станет, как бешеный зверь. Всякий раз по новой наводить придётся, а лучше и вовсе после каждого залпа перекатывать, а то наши артиллеристы, люди тёртые, вмиг засекут место, откуда дымок пошёл, и закидают так, что мало не покажется.

— Эх, раззудись плечо, развернись рука! — прорычал я сквозь зубы, пряча шашку в ножны, а наган — в сумку.

Вдавился плечом в станину и в одиночку, на жилах, попёр эту махину. Ох и тяжела, бестия! Фунтов триста, не меньше, в ней наберётся. Слава Богу, колёса у лафета целы, крутятся, а то пришлось бы на горбу корячиться. Выкатил я её аккурат к проходу, поставил посерёдке, чтоб стволом она прямо на центральную улицу глазела — самое то для «Бочки» будет.

Сбегал следом за ящиком со снарядами, подволок поближе к позиции. А рука правая, иродова дочь, совсем занемела, словно не моя стала. Бекеша вдруг тяжелее пуда показалась — скинул её в грязь, чтоб не стесняла, следом сумка да винтовка полетели. Кубанка, видать, так и валяется где-то в жиже простреленная. Обошёлся одной рубахой на голо тело, да в штанах с сапогами остался — так сподручнее.

Снаряды японские — сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора — поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал — и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.

Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго — время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула — видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, — так это ж моя добыча, я её нагло увёл!

Я же всё «Бочку» поджидал. К левому флангу ей ходу нет — там, в лоб, её четыре крупнокалиберных пулемета встретят, щит в клочья разнесут, а дальше — дело рук нашей пехоты с гранатами. Значит, полезет в обход. Через поле — не с руки, на виду будет, так что пойдёт, как пить дать, по центру, мимо меня. Я и приму её, родимую, прямо в борт. Одно тревожило: а ну как на правый фланг свернёт, раз там теперь тишина? Но я уповал на Господа, да на то, что за грохотом канонады мой манёвр да пушка припрятанная останутся не замеченными.

И то ли молитвы мои дошли до небес, то ли японцы от пальбы своей совсем слух потеряли — только вижу, ползёт «Бочка». Идёт между изб, по центральной улице, прикрываясь крайними домами, чтоб с поля её не приметили. Выглядывает аккуратно, бочком, словно вор. Слева у неё как раз пулемёты — самое то, чтобы нашу пехоту отсечь. До неё метров тридцать, не более — громадина, прямо над забором возвышается. А вслед за ней, гуськом, десяток пехотинцев тянется. Один руками машет, горло дерёт — приказывает, видать. Мне уж не слышно: в голове звон да гул, будто шмели роятся. Я же, не спеша, навел ствол чуть повыше забора — в самое уязвимое место, в спину этому стальному чудовищу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пошла! — взревел я, дёрнув за спусковой шнур, и едва успел отпрянуть в сторону.

Грохнуло так, что даже сквозь окаянный звон в ушах почуял нутром мощь выстрела. Пушку мою, ничем не закреплённую, отшвырнуло назад почти на полметра. «Бочка» же, приняв увесистую затрещину прямо в спину, пошатнулась, словно пьяная. Её щит, полыхнув ослепительно-голубым, тут же налился тяжёлым фиолетовым цветом — верный признак того, что магия на пределе. Я же, не мешкая, руки сами собой зашевелились: выхватил из ящика новый снаряд, дослал в камору — всё споро, на чистом навыке.

В этот миг и наши со стороны поля подсобили, начали поливать вражину крупным калибром. Видал, как мимо пронеслась торпеда — не попала, зато разнесла угол избы в щепы. Обломки брёвен, массивные да неторопливые, красиво взмыли в воздух и посыпались на «Бочку» сверху; щит их пропустил, не заметив, а вот от пулеметных пуль он то и дело содрогался фиолетовыми всполохами. Я не дал ему передохнуть: выждал миг и всадил второй снаряд прямо в то же место — точно в броню над люком на спине.

Раздался сухой удар, снаряд рванул об сталь. Пробил ли — Бог весть, да только экипажу внутри стало так худо, что машину аж перекосило, и она осела набок, зарывшись гусеницей в грунт. Не теряя ни секунды, я уже тянулся за третьим снарядом, чтобы окончательно добить эту стальную тварь.

К тому времени, как я изготовил трофейное орудие к новому выстрелу, на спину «Бочки» уже карабкалась наглая физиономия в кубанке — видать, Сашка Алексеев полез экипаж выкуривать. На центральную же улицу высыпала наша пехота, споро развернув в окопе захваченный пулемёт.

Ефрейтор — парнишка ещё, а туда же, в бой — надрывался, выкрикивая команды, и руками в разные стороны махал, расставляя стрелков по ячейкам. Заметил меня, тоже чего-то проорал, да я лишь по уху себя хлопнул, показывая, что после канонады глух, как тетерев. Ефрейтор согласно кивнул, что-то приказал бойцу, и тот поспешил в мою сторону.

Минуты не прошло, как к моему орудию подвалил шагоход. Из люка высунулась довольная, перемазанная сажей рожа Щербака; лыбится, стервец, точно кот, объевшийся сметаны. Губами шевелит, кричит чего-то, да до меня — ни звука, лишь в голове шум, как на ветряной мельнице.

Поручик, смекнув, что я совсем контужен, укрыл машину за стеной здания, присел на «корточки», да спрыгнул на землю. Подошёл, выудил из кармана папироску да спички. Я с благодарностью принял, присел у колеса нашей трофейной пушки и затянулся густым дымом, ощущая, как унимается дрожь в руках. Справа меж домов промелькнул наш другой «Скоморох», а за ним — пехота волной. Старший их тоже руками машет, отдаёт распоряжения, а для меня весь этот смертный бой слился в один монотонный, вязкий гул.

Сжал в кулаке рукав рубахи, утер лицо от пота да крови — сплошная мазь, не разберешь, моя ли то кровушка со шрамов натекла, аль японская, что на меня в рубке набрызгала. Щербак, глянув на мой вид потрепанный, подался к тому месту, откуда я пушку свою приволок, видать, проверить решил, что я там учинил.

Вернулся скоро, пихнул меня носком сапога в голень, чтоб на него взглянул. Гляжу — а он лыбится во весь рот, в ладоши хлопает, да пальцем большим вверх тычет, мол, молодец! Мне-то что? Пожал плечами, да продолжил папиросину дотягивать. Горькая — мочи нет, в горле дерет. То ли дело табачок мой в трубке, что на базе, в вещмешке, остался. Эх, покурить бы сейчас по-человечески!

Покурил, приложился к фляге — вода холодная, аж зубы свело, зато внутрь будто жизнь вернулась. Натянул бекешу — вся в грязи, хоть сажай картошку, будто ее кто до меня в землю втаптывал, — укутался, и вроде полегчало, дрожь унялась. Щербак еще таблетку подсунул, странную: на вкус — приторно-сладкая. Да только диво случилось: с полчаса прошло, как в голове прояснилось, и звуки к ушам вернулись. Пускай писк противный в левом ухе и остался, да зато слышать стал — и то хлеб!

— Потери каковы? — глухо спросил я, когда шум в ушах поутих и рассудок вернулся в норму.

К тому времени наши «Скоморохи» рассредоточились по дворам, занимая оборону. Щербак так при мне и остался, а чуть погодя к нам подошёл подпоручик, вид имел утомлённый, но деловитый.

— Восемь душ положили, — негромко отозвался пехотный офицер, глядя куда-то в сторону. — Первый взвод с разворота нарвался на засаду, пулемётами их прижали. Ещё десяток раненых наберётся — это уже общие потери, с обоих взводов. Японцы в хатах по норам попрятались, дочищаем помаленьку.

— Оно и ладно… — кивнул я, принимая горькую правду. — Приемлемо, почитай. Саня, у тебя как обстановка?

Технарь, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся во весь рот:

— Во второй машине оператора контузило знатно. Япошка подсуетился, гранату под борт закинул, вот её и тряхануло со стороны парня. А в остальном — всё при нас, строй держим. Техника цела: краску ободрали, где-то вмятины оставили, да броню-то не пробили. Так что воевать можем.

— Слушай, — я прищурился на него, припоминая недавний бой. — А как вы с «Бочкой» разминулись? Я видел, как она в нас залп всадила. Впервой в жизни глядел, как магические щиты на машинах работают. Признавайся, ты что ль из этих… колдунов великих?

— Да каких там «великих», остуди пыл, — отмахнулся Щербак, усаживаясь прямо на землю рядом со мной и протягивая ещё одну папиросу. — На моторе стоит контур магический. Пилот своей силой его разжигает, заклятие накладывает, а потом лишь поддерживает. На движке усилители стоят — они за щит отвечают, контур отдельный, наружный. Ежели щит перегрузишь — он на перезарядку уходит. Пилот, как остынет, снова запитать может, а там контур щита у движка подсосёт — и опять как новенький. На наших «Скоморохах» защита минут десять стынет, если контур целый и выбили только сам щит.

Он прикурил и виновато добавил:

— Слушай, ты это… извиняй, что я так. Бросил тебя там. Думал — всё, хана тебе пришла, не успели, мол, вместе толком повоевать.

— Да я с пониманием, — я взял папиросу, глубоко затянулся — гадость несусветная, а всё одно — в голове от неё яснее стало. — Я-то больше за вас переживал: как бы вас там взрывом по всей кабине не размазало.

— Ну, тут ты в самую точку попал, — усмехнулся технарь, выпуская сизый дым. — Прилети снаряд на вершок точнее, выскребали бы нас изнутри ложкой, да в котелке хоронили. Шагоход-то бронирован, спору нет, да против полевой артиллерии всё одно — жестянка. Эх, зайди мы с другого краю — я б его торпедами накрыл, в клочья. Но тогда б нас пехота с домов гранатами закидала, поминай как звали. У меня-то сто сорок снарядов ушло, у других не меньше. Славно мы сегодня, брат, постреляли!

— Зато ферма наша, — согласно кивнул я и довольно усмехнулся, глядя на поручика, что досель помалкивал. Щербак, заметив его молчаливость, без слов протянул и ему папироску. Я аж изумился: — Да сколько ж их у тебя? Ты что, всех тыловиков в карты до нитки раздел, и они с тобой табаком расплатились?

— Никак нет, по нормам довольствия положено, — довольно ухмыльнулся поручик, выудив портсигар и демонстрируя аккуратный рядок из десятка уже скрученных папирос.

— Жируете, суки, — рассмеялся я и откинулся назад, гулко ударившись затылком о холодный стальной обод колеса. Сталь эта, грубая да надёжная, пришлась моей тяжёлой голове по нраву, и я так и остался сидеть, не обращая внимания ни на ноющую руку, ни на пепел с папироски, что сыпался на пересохшие губы, слегка их прижигая.

Мы выиграли этот бой. Теперь задача ясна: удержать ферму до ночи, пока резервы подтянутся. А там — пускай пехота голову ломает; у них тут артиллерии прибавилось, сумеют отбиться. Да и «Бочку» трофейную на базу тащить придётся, негоже добру пропадать. Вокруг столько тел, столько суеты, а мне… мне до того стало всё равно, что и шевельнуться нет мочи.