Прошло от силы минут двадцать, как отгремели последние выстрелы зачистки. Пехота, не теряя времени, принялась за лопаты — надобно вгрызаться в землю, укреплять позиции, пока супостат не очухался. Подтянувшийся третий взвод занялся делом невесёлым, но нужным: собирали убитых да свозили трофейное добро. В одной из крайних изб споро развернули склад: сваливали в кучу винтовки, ящики с патронами да снаряды.

Я прохаживался по улице, приглядываясь, как бойцы окапываются, как споро ворочают тяжёлый чернозём. Всюду стоял густой, липкий дух недавней сечи: смердило опалённым мясом, едким пороховым дымом да кислым запахом жжёной взрывчатки. Впрочем, это тяжёлое, сладковатое дыхание смерти вовсе не казалось мне омерзительным. Напротив — оно будоражило кровь, мешалось с парами пироксилина, вызывая странное состояние восторженной прозорливости, какое бывает лишь после удачного дела, когда враг разбит, а свои — вот они, живы, хоть и притомились.

Когда к нам подошли резервы, с ними объявился и штабс-капитан — видать, заместитель батальонного или командир соседней роты. Появился он, скажем прямо, нагло. Прибыл на справном коне, с эскортом из прапорщика да десятка молодцов. Все как один чистенькие, отглаженные, сапоги — блеск, словно не на передовую приехали, а на парад в столицу пожаловали.

— Я всегда держался того правила, что всякому виднее, где ему своей головой рисковать. Посему и не стал препятствовать, когда поручик решил идею свою в жизнь воплотить, — невозмутимо отбивал атаки штабс-капитана наш Щербак. Тот, не скупясь на крепкие слова, допытывался, с какой стати мы устроили такой лихой налёт на ферму.

— Вы же, идиоты, хоть разумеете, что фланг нам оголили⁈ — бесновался гость, брызжа слюной. — Живо, я сказал, возвращайтесь на исходные позиции!

— Помилуйте, господин штабс-капитан, но ведь не далее как вчера я получил строгий приказ: ферму штурмовать! — подпоручик, доселе молчавший, вспыхнул и начал было оправдываться.

— А сегодня, малый, приказа на штурм не было! — не унимался гость, не желая слушать. — Ваша задача была ясна как божий день: провести разведку да, ежели представится случай, артиллерию вражью уничтожить. Батарею выбили — молодцы, «Бочку» вражью в хлам разнесли — и вовсе красавцы, почёт вам и слава. Только вот позиции оставлять команды никто не давал! Шагом марш назад, на холм, исполнять!

Спор этот длился долго, почитай, добрых полчаса. Три офицера, сгрудившись, тыкали пальцами в карту, что-то горячо доказывая друг другу. Наконец, позвали и меня — как главного зачинщика всей этой спонтанной авантюры. Когда штабс-капитан, водя перстом по бумаге, с апломбом вопросил нечто навроде, «почему мы, мол, в том проходе влево не свернули», я окончательно уразумел: хаос боя, где не осталось ни «лева», ни «права», а лишь голая жизнь да смерть, — выше его штабного понимания. Для него война — это план на бумаге, для меня же — страстно переживаемая действительность. Я так и ответил: шёл туда, где смерть не настигла, спасая шкуру от вражьего свинца.

— Иди ты к чёрту, штабс-капитан, — спокойно, без тени страха, бросил я, окинув его презрительным взглядом.

— Вахмистр! — взревел тот, побагровев, и судорожно рванулся к кобуре. Но я, человек бывалый, оказался проворнее: прежде чем он пальцы на рукоять наложил, кинжал уже в его горло упёрся, холодной сталью кожу прижал.

— А ну, слушай сюда, ваше благородие, — прорычал я, глядя ему в глаза. — Командовать ты будешь у себя в тылу, там, где тебя за чины да лампасы боятся и уважают. А здесь ты — пришлый. Приехал весь такой нарядный, чистый, сапоги — зеркало. А у меня кубанка японской пулей прошита, на шашке моей с десяток душ сегодня осталось. Я сам вражью «Бочку» в спину поразил из пушки, которую в бою вырвал. А ты теперь, весь такой важный, тычешь мне в карту, мол, кровь здесь пролита зазря, ибо приказ вчерашний устарел? Ну так я тебе повторю: иди ты к чёрту, штабс-капитан. Мы тут, ежели не понял, воюем, а не бумажки в штабах отписываем.

Я спокойно убрал кинжал в ножны и, не оборачиваясь на вопли, зашагал дальше — осматривать, как пехота вгрызается в землю, обустраивая позиции.

— Да что он себе позволяет⁈ — истошно вопил штабс-капитан, багровея от злости. — Я его под трибунал отдам, я его сгною!

— Не отдадите, ваше благородие, — послышался в ответ приглушенный смешок Щербака. — Прикомандированные они, не из ваших.

— Казаки… — с ненавистью процедил штабс-капитан и смачно сплюнул на землю, всем видом выказывая своё пренебрежение к таким, как я.

А мне до его презрения — что до Москвы на карачках: пусть хоть уплюется, верблюдом он от этого не станет. А коли надумает в спину плюнуть — тут уж я ему рожу раскрою, не посмотрю на чины. И не за честь свою поруганную, а за то, что бекешу мне, иродова душа, заплевал. Я её, чай, только-только от грязи отбил, да в порядок привел.

Не впервой мне встречать такого человека: он не трус, просто страшится действовать без указки, на свой страх и риск. Мы ведь нынче в их линии обороны, словно выступ острый, выпираем. Коли мы задачу выполнили и заняли новый участок, теперь с них, со штабных, потребуют вперед двигаться, япошек выдавливать. Ведомо мне, что и его рота атаку готовить должна, да только гляжу на него — чист, как из бани, видать, позиции у них там — одно загляденье. А артиллерия японская, что нам крови попила, была кочующей: пушки за шагоход цепляли, так и таскали по лесам. Теперь, когда мы батарею их выбили, путь нашим стал куда споро и легче.

До самой темноты никто меня не тревожил. Успел даже забыться тяжёлым сном в одном из уцелевших домов — Сашка Алексеев подсобил, указал, где можно кости бросить с относительным комфортом. Он же и перекус организовал. Местные, видать, кашицу варили, когда мы их врасплох застали. К каше той присовокупили походный суп, что мы промеж себя кликали «вода с трофейным огородом»: всё, что в округе нашлось, в котелок побросали, да колбасок, у японского пушкаря отобранных, для сытости добавили. Перчено вышло, хоть мы ни единой приправы не сыпали, зато навар — что надо. После таких харчей спалось крепко, точно убитому.

— Казаки, уходим! — поднял нас поручик, словно по тревоге. — Пехота тут накрепко закрепляется, ещё один пулемёт подтянули, да взвод стрелковый сверху прислали. Позицию держат, а нам здесь боле делать нечего. Только пушки наши трофейные мы с собой потянем — не пропадать же добру.

— Что, снарядов к ним не припасли? — усмехнулся я, прикладываясь к фляжке, не вставая с койки.

— Снаряды-то имеются, да толку? Из всей батареи только та пушка, что ты расчехлил, уцелела, — отозвался технарь. — Остальные осколками нашей «тридцатки» посекло в решето. И «Бочку» вражью надо в тыл эвакуировать — мы с неё весь боекомплект уже подчистили. Пленный япошка-пилот её и поведёт, а ваши казачки присмотрят — всяко в кабине «Бочки» приятнее ехать, чем на подножке трястись, — технарь осклабился. — К тому же, идти будем неспешно, устанешь держаться. Впрочем… мы за «Бочку» телегу хотим зацепить, с гражданскими.

— С какими ещё гражданскими? — удивился Петруха. Вся наша казачья пятёрка отдыхала в одном доме, греясь после боя.

— Местных в избах нашли, в погребах хоронились, — распределил поручик, заглянувший к нам. — Так что старший ваш с ними на повозке поедет, а остальные по шагоходам рассядутся. — Сказал и вышел.

Мы поспешили — через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их — дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт — не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.

На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться — комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это — трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.

Помимо меня в телеге ехали двое — пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери — азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.

Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться — теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.

— Русский, — негромко позвала меня старшая из них.

— Чего тебе? — отозвался я, лениво повернув к ней голову.

А ведь миловидна, чертовка. Лицо — будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой — кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки — крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать — либо купчиха, либо жена чиновника важного.

— Вы командир? — спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху — тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.

— Я казак, — ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.

Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит — словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками — голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.

— Да Цзе, — внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. — Я Да Цзе. Имя.

— Дарья, стало быть? — тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала — видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. — А я Семён.

— Се Мен? Семяо, — повторила она, ответив мне улыбкой. — Вы — Семяо. Благодарность, непослушный.

Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.

— Я слышать, — пояснила она, и в голосе её прорезались лукавые нотки. — Казак непослушный, ругаться старший.

Сказав это, она, должно быть, перевела свои слова подругам, что до того с любопытством меня разглядывали. Девушки, по примеру Да Цзе прикрыв рты ладошками, принялись тихонько смеяться. Японцы, не разумея, над чем потешаются бабы, лишь недовольно косились в нашу сторону, по всему видно — решили, что я с ними тут развожу флирт прямо под носом у конвоя. Один из пилотов не выдержал, рявкнул что-то злое в их адрес, но получил в ответ такую колкость, что девчонки расхохотались пуще прежнего.

Так мы и тащились: я помалкивал, а Дарья всё донимала вопросами — то про бекешу мою выспрашивала, то про шашку, то откуда родом. Любопытная, ничего не скажешь, да только у меня привычки дурной нет — болтать лишнего с чужеземками. Кто знает, в чьи уши потом её речи попадут? Отвечал я пространно, а коли что разузнать пыталась — обходился коротким словом.

К лагерю подошли уже в глубокую ночь. Патруль нас встретил, на проходной досмотрел, и только потом дозволили к ангарам следовать. Когда остановились да орудия трофейные отцеплять стали, Щербак меня придержал: мол, сам на доклад сходит. Оно и верно — после той перепалки со штабс-капитаном меня к офицерам подпускать опасно, не ровен час — до драки или пальбы дойдёт.

Меня с казачатами направили на постой. Мы не в обиде: сперва в полевую баню сходили, отмылись от копоти да крови, бельё подстирали. Так, в нательном, обратно и побрели. А почти у домика технарей нас Да Цзе поджидала. Стояла, руки в меховую муфту спрятав, с ноги на ногу переминалась — видать, долго дожидалась. Как увидала нас — ошарашенно уставилась, только что глаза не выкатила, глядя, как мы этак, в белых подштанниках да рубахах, маршируем.

— Неужто холода не страшитесь? — молвила она с нескрываемым изумлением, когда я поравнялся с ней.

— А чего его страшиться-то? — усмехнулся я, поводя плечами. — Вам, может, и мороз, а нам — так, чуть прохладнее нашей осени.

Не дожидаясь ответа, я шагнул в дом. Она же, словно верный хвостик, посеменила следом.

— Ваш господин офицер изволил приказать, чтобы я была при вас неотлучно, — уточнила Да Цзе, переступая порог нашей комнаты.

Я лишь плечами повёл — начальству виднее. Приказал Алексееву выделить даме уголок да койку, а сам принялся споро развешивать постиранное исподнее на бечёвки, что были натянуты у самой печи. Ванька, молодец, перед уходом жару поддал, да и сейчас поддерживал в голландке ровный дух. Всё же, под настоящей крышей, в каменном здании, куда как сподручнее, чем в продуваемой ветрами палатке: тут и тепло держится, и никакой сквозняк не проберёт.

К тому же, пока нас не было, в комнату притащили койки — не те неказистые железки, что в полевых лагерях стоят, а почти что полноценные кровати, односпальные. Столы из кабинета вынесли, так что мы впятером теперь могли расположиться с простором. Дарье, правда, пришлось на каркасной армейской кровати укладываться — новенькая ей не досталась. Я хотел было предложить ей махнуться — мне-то, по правде говоря, всё едино, где голову преклонить, — да только она вежливо отказалась, сославшись на то, что у них, мол, не принято так. А что там у них не принято — бог весть, может, просто угодить мне пыталась, ластилась.

Бойцы на неё поглядывали с опаской, да помалкивали. Раз начальство распорядилось, чтобы она при нас была — значит, есть тому резон. Может, особа она важная, и нас приставили её охранять, пока родичи не объявятся? Кто знает. Мы люди простые, подневольные: приказано — исполняем, без лишних слов.

— Ну что, устроились, братцы? — с порога пробасил Щербак, заглядывая в комнату, когда мы уже расселись по кроватям и принялись за чистку оружия. То была моя прихоть: хоть сон и клонил в глаза, а всё одно — почистил себя, почисти и верного товарища, инструмент свой.

— Да, — негромко отозвалась женщина, смущённо потупив взор и поглядывая на нас исподлобья. И впрямь картина вышла причудливая: пятеро мужиков в одних подштанниках сидят на койках, ковыряются в железе, отмывая его от порохового нагара да запекшейся крови. У меня-то и вовсе дел невпроворот: шашка моя в бою крови изрядно хлебнула, а я, олух, не обтерши её, сразу в ножны сунул. Теперь вот маюсь, вычищаю их изнутри ветошью, на шомпол винтовочный намотанной.

— Вот и славно, — довольно ухмыльнулся технарь, потирая руки. — Господин вахмистр, имеете задачу особую. Гостью не обижать, живёт она при вас, вы её от всяческих наглецов обороняете. А насчёт остального… сами можете пользовать, ежели дама не против?

— Как это — пользовать? — удивился Петруха, озвучив как раз то, что у меня на уме вертелось.

— Любовь. Тело. Беседа. За деньги, — вежливо улыбнулась Да Цзе, ничуть не смутившись. — Куртизанка.

— Проститутка, — холодно поправил её поручик, отрезав всякие кривотолки. — Куртизанки — это для высшего света, мадам. А вы, стало быть, проститутка.

— Так она из фанзы? — видя мое недоумение, решил уточнить Петруха. — Ну, это такие местные халупы, фанзами зовутся. Там часто крестьянки «гостей принимают» — эдакие бордели на скорую руку. У японцев-то чайные дома, всё чинно да помпезно, а у здешних — простая хибарка да пара девок, что готовы сразу пятерых обслужить, коли те наскребут, а нас как раз пятеро.

Петруха гыгыкнул и с вызовом уставился на азиатку, но та лишь ласково улыбнулась в ответ.

— Наглый, — пропела она. — Молодой и наглый. Ты, солдат, знавал девок? Ты купить любовь за хлеб, мясо, банка, сахар, табак? — она прикрыла рот рукавом и рассмеялась. — Или пятьдесят копеек? О-о-о, или рубль?

Петруха смутился, лицо его залила краска: видать, Дарья попала в самую точку, и наш казачок уже промышлял по местным домам, предлагая бедняжкам своё скудное жалованье или паёк. А те от голода и не отказывались.

— Хорошая, ухоженная женщина стоить десять рублей за ночь, — улыбнулась Да Цзе. — Для тебя много?

— Ахренеть как много! — возмутился казачок, и остальные не выдержали, прыснули со смеху. Оно и понятно: обычный казак без боевых надбавок примерно те же десять рублей за целый год и получал. Конечно, за службу ратную приплачивали по пять копеек на руки, чтобы мелкая монета водилась, да только на всё про всё хватало: либо пельменей поесть, либо табаку купить, либо вот — к дамам заглянуть раз в месяц, да и то лишь к самым дешёвым.

Конечно, за ратные подвиги жалование приплачивали. За захват артиллерии да «Бочки» нам, поди, на весь отряд сотня рублей и набежит, да только делить будем на всех, честно. И пехотинцам свою долю отсыплю — они в бою плечом к плечу стояли, так что, даст Бог, Петрухе десятка достанется, а то и того меньше, коли технари, по своей привычке, отщипнуть себе захотят. Я-то свою часть казачатам своим отдам, мне лишнего не надобно: табачку и на полевые куплю, кормят нас вполне сносно, а патроны — дело наживное, всегда на что трофейное сменяю. Разве что кубанку обновить надобно, а то негоже вахмистру в пробитой ходить, а латки лепить — только честь казачью позорить.

— Ладно уж, — наконец перестав хохотать, поручик погрозил Петрухе пальцем. — Не шалить. Гостью уважать. Она вам не девка дворовая, чтоб с ней по-хамски обращаться. А ежели прознаю, что кто надругаться вздумает — живо к оврагу выведу и из «Бочки» так отделаю, что только пыль останется. Культурно себя ведите и другим в обиду её не давайте.

Технарь восвояси удалился, а мы так и застыли, ошарашенные тем, какое «пополнение» нам подселили.

— Батька, ты это… письму-то обучен? — первым нарушил тишину Ванька, глядя на меня с любопытством.

— Ну, есть малеха, а чего тебе надобно? — я хитро прищурился, ожидая подвоха.

— Да вот хочу дядьке отписать: мол, отправили меня на границу, жизнь свою за Отечество не жалеть, а я тут, будучи бравым казаком, не супостатов гоняю, а проституток охраняю! — Ванька расхохотался, и нас всех прорвало: мы вновь зашлись в дружном ржаче, пуская шутки по новому кругу. Даже Дарья втянулась в нашу компанию, то и дело вкидывая остроты невпопад — девка она оказалась складная, весёлая, с такой не пропадёшь. Да и мы в обиду её не дадим: любому гаду, кто посмеет на неё косо посмотреть, глотку перегрызём.