Это произошло много лет назад. В ту пору я учился в знаменитой Первой гимназии[40], готовясь к поступлению в университет. Вечерами после отбоя, когда в общежитии выключали свет, мы с моими соседями по комнате занимались тем, что на нашем гимназическом жаргоне называлось «учебой при свечах». На самом деле никакой учебы не было и в помине – мы усаживались вчетвером возле зажженной свечи и до глубокой ночи болтали о всякой всячине.

Так было и в тот вечер. Помнится, вначале мы с присущим нашему возрасту пылом разглагольствовали о любви, а потом разговор как-то само собой перескочил на преступления, и мы углубились в такие темы, как убийство, мошенничество и воровство.

– Мне кажется, из всех преступлений, на которые способен человек, наиболее понятным является убийство, – заявил Хигути, сын известного профессора. – Я бы, например, никогда не совершил кражи. Ни при каких обстоятельствах! И мог бы дружить с кем угодно, но только не с вором. Вор для меня – существо какой-то совершенно иной породы.

Хигути брезгливо скривил губы, что придало его благородному лицу еще больше благородства.

– Говорят, последнее время в общежитии участились кражи, – заметил другой мой сосед, Хирата, и, повернувшись к третьему, Накамуре, уточнил: – Или я ошибаюсь?

– Да, это так. Причем, похоже, злоумышленником является кто-то из гимназистов.

– Откуда это известно? – спросил я.

– Подробностей я не знаю, но… – Накамура понизил голос и с заговорщическим видом продолжил: – Поскольку кражи совершаются регулярно, ясно, что орудует не залетный вор, а кто-то из своих.

– Это еще не все, – добавил Хигути. – Недавно парень, живущий в седьмом номере северного крыла, подошел к своей двери, а она вдруг распахнулась, и на него выскочил какой-то человек. Сбив его с ног, он быстро-быстро побежал по коридору. Тот бросился его догонять, но пока он спускался по лестнице, молодчика и след простыл. Когда он вернулся в свою комнату, оказалось, что там все перевернуто вверх дном, вещи и книги разбросаны по полу. Не иначе, это и был преступник.

– А пострадавший разглядел его лицо?

– Нет, все произошло слишком быстро. Но, судя по одежде и прочему, это был кто-то из нашей братии. Убегая по коридору, он закрыл голову накидкой с гербом в виде двух цветков глицинии. Это – единственное, что тот парень успел разглядеть.

– Герб в виде двух цветков глицинии? Ну, это еще ни о чем не говорит, – произнес Хирата, бросив быстрый взгляд на меня. Впрочем, мне могло показаться. Однако при упоминании о гербе у меня невольно вытянулось лицо. Почему? Да потому, что это герб моей семьи и у меня была такая же накидка, которую я время от времени надевал.

– Если речь идет о ком-то из нашей братии, его будет не так-то просто поймать, – сказал я, устыдившись своей минутной растерянности. – Никому не хочется думать, что вором может быть любой из нас.

– Да нет, его поймают со дня на день, – уверенно проговорил Хигути, сверкнув глазами. – Вообще-то это секрет, но поскольку чаще всего кражи происходят в банной раздевалке, здешние надзиратели установили за ней наблюдение. Они прячутся на чердаке и следят за всем, что там происходит, сквозь щелку в перекрытии.

– Надо же! А ты откуда знаешь? – спросил Накамура.

– Мне рассказал один из надзирателей. Только вы об этом помалкивайте.

– Если это известно тебе, то вору уж и подавно, – ядовито проговорил Хирата.

Здесь я должен оговориться, что отношения между мной и Хиратой были довольно-таки натянутыми. Мы и прежде недолюбливали друг друга, но с некоторых пор дело дошло до откровенной неприязни. Я сказал «мы», однако враждебность исходила именно от Хираты. По словам одного из моих товарищей, однажды он презрительно высказался обо мне: «Судзуки – совсем не тот честный малый, за какого вы его принимаете. У меня был случай в этом убедиться». А еще кому-то он признался: «Этот тип не внушает мне ни малейшего доверия. Я общаюсь с ним только из жалости, ни о какой дружбе не может быть и речи».

Все эти разговоры он вел у меня за спиной, сам я ни разу не слышал от него ничего подобного, но было совершенно ясно, что он ненавидит и презирает меня. Однако я не таков, чтобы приставать к товарищу и требовать от него объяснений. «Если Хирату что-то не устраивает в моем характере или поведении, – рассуждал я, – он должен высказать это мне напрямую. Если же ему не хватает для этого обыкновенной доброты или он считает это ниже своего достоинства, то и мне не нужен такой друг». Разумеется, рядом с ним я чувствовал себя неуютно, но не могу сказать, что это как-то особенно меня тяготило.

Статный и физически крепкий, Хирата служил образцом «сильного и здорового юноши», на который должны были равняться все воспитанники нашей славной гимназии, ну а я со своим худосочным сложением, бледной физиономией и нервическим темпераментом даже в подметки ему не годился. Мы не только разительно отличались друг от друга внешне, но и жили как бы в двух разных мирах. Ко всему прочему, он имел третий разряд по дзюдо и с гордостью демонстрировал нам свою мускулатуру, словно говоря: «Берегитесь! Если что, я накостыляю вам шею!» То, что я не решался в открытую ему противостоять, может показаться трусостью – не стану скрывать, я действительно побаивался его кулаков, – и все же дело было в другом: по счастью, мне совершенно чужды такие малопочтенные качества, как ложная гордость и честолюбие. «Сколько бы Хирата меня ни презирал, важно не терять веры в себя. Тогда мне не придется его ненавидеть», – решил я и положил себе за правило отвечать на заносчивость своего недоброжелателя холодной снисходительностью. Я даже говорил приятелям: «Хирата мне не доверяет, и тут я бессилен что-либо изменить, но это не мешает мне видеть в нем хорошее». Я искренне так думал. Я не считал себя трусом и, признаюсь, испытывал некоторое удовольствие при мысли о том, что только по-настоящему благородный человек может, не кривя душой, воздавать должное врагу.

Однако в тот вечер, когда при упоминании о гербе с двумя цветками глицинии я поймал на себе колючий взгляд Хираты, у меня неожиданно дрогнули нервы. Что означает этот взгляд? Хотел ли Хирата показать, что прекрасно знает: это мой семейный герб? Или мне просто почудилось? Если он действительно меня подозревает, как я должен себя повести? Простодушно рассмеяться и с невинным видом признать, что теперь я тоже под подозрением? Если остальные трое добродушно засмеются в ответ, можно не беспокоиться. Но что, если кто-то один – Хирата, разумеется, – без тени улыбки состроит еще более суровую физиономию? Как быть тогда? Стоило мне вообразить эту картину, и я сразу же прикусил язык.

Наверное, задумываться о таких пустяках было глупо с моей стороны, но в тот момент самые разные мысли проносились у меня в голове. Очутившись в подобной ситуации, и настоящий преступник, и невиновный человек ощущают себя совершенно одинаково. Я вдруг понял, что испытываю такое же чувство страха и отверженности, какое испытывал бы настоящий преступник на моем месте. Еще минуту назад я был их товарищем, принадлежал к избранному кругу воспитанников Первой гимназии, на которых с завистью смотрят учащиеся всей страны, а теперь превратился в чужака, изгоя. Из-за какой-то нелепой случайности я больше не вправе рассчитывать на их доверие и вынужден с тревогой следить за каждой жилкой на лице Хираты, хотя, казалось бы, мы с ним должны быть на равных.

«Вор для меня – существо какой-то совершенно иной породы». Вероятно, Хигути сказал это без всякого умысла, но теперь его фраза зловещим эхом отдавалась в моих ушах. Существо иной породы… Вор… До чего же противное слово! Если задуматься, главным, что отличает вора от обычного человека, является не преступное деяние как таковое, а стремление любой ценой его утаить, как можно скорее выкинуть из головы и одновременно – страх разоблачения, из-за которого на душе становится муторно и мрачно. И теперь частица этого мрака поселилась в моей душе. Мне не хотелось верить, что я попал в число подозреваемых. Я испытывал страх, о котором невозможно поведать даже близкому другу. Без сомнения, Хигути мне доверял, иначе он не стал бы рассказывать об услышанном от надзирателя в моем присутствии. «Только вы об этом помалкивайте», – предупредил он, и я обрадовался, но в этой радости было что-то недостойное, унизительное. «А чему, собственно, радоваться? – подумал я. – Хигути ведь с самого начала меня не подозревал». Тогда зачем он вообще затеял этот разговор?

Я подумал, что в каждом, даже самом добродетельном человеке таятся какие-нибудь преступные наклонности, а раз так, то не один я способен представить себя на месте вора. Не исключено, что остальные мои приятели в той или иной степени ощутили такую же радость и такую же тревогу, как и я. Конечно же, Хигути хотел покрасоваться перед нами, ведь именно ему доверили тайну, о которой никто, кроме него, не должен знать. Уж он-то явно не относится к «существам иной породы» и, будучи выходцем из богатой семьи, да к тому же профессорским сынком, заведомо внушает доверие к себе. Что ж, мне оставалось лишь завидовать этому счастливчику. Подобно тому, как благородное происхождение автоматически обеспечивало ему моральное превосходство, моя социальная принадлежность – я вырос в бедной крестьянской семье и имел возможность учиться только благодаря стипендии, выплачиваемой из префектуральной казны, – естественным образом ставила меня в уязвимое положение. Я всегда робел перед ним, и в этом смысле было совершенно не важно, вор я или не вор. Мы действительно были существами разной породы. Как человек искренний и чуждый предрассудков, Хигути держал меня за равного, но чем больше он мне доверял, тем глубже становилась пропасть между нами. Чем ближе мы сходились, чем чаще дурачились, шутили и зубоскалили вместе, тем острее я чувствовал, сколь многое нас разделяет. Как ни старался, я не мог ничего с этим поделать…

Долгое время мне не давала покоя мысль о злополучной накидке. Следует ли мне хотя бы изредка ее надевать? Возможно, если я с невозмутимым видом появлюсь в ней на людях, никто не обратит на это внимания. А вдруг все уставятся на меня, словно говоря: «Видали? Это же та самая накидка!»? Кто-то решит, что я и есть вор, кому-то станет неловко от этой догадки, а кто-то мне посочувствует. В любом случае я поставлю себя в проигрышное положение не только перед Хиратой и Хигути, но перед всеми своими однокашника-ми. Если же, испугавшись, я перестану ее носить и спрячу куда-нибудь подальше, это будет выглядеть еще более подозрительно. Я опасался не столько самих подозрений, сколько тех низменных чувств, которые эти подозрения могут всколыхнуть в окружающих. Ощущая себя преступником, я способен лишь посеять в них сомнение и воздвигнуть преграду между собой и товарищами, с которыми до сих пор был запанибрата. Само по себе преступление куда менее отвратительно, чем злые чувства, им порождаемые. Никто из моих товарищей не хочет видеть во мне вора; до тех пор, пока не будет доказано обратное, они предпочитают мне верить и общаться со мной по-прежнему. А иначе что такое дружба? Разрушить дружбу – грех более тяжкий, чем украсть что-либо у товарища, следовательно, я не имею права давать кому бы то ни было повод для сомнений в моей невиновности. Это было бы намного преступнее любой кражи. Если бы я был умным и хитрым вором… нет, не так… если бы я был совестливым вором, хоть немного думающим о других, я старался бы всеми силами сохранить свои отношения с друзьями, выказывая им неподдельную симпатию, преданность и теплоту, а тем временем исподтишка проворачивал бы свои темные делишки. Вероятно, именно про таких говорят: «Одной рукой дает, другой отнимает». Но если встать на точку зрения вора, получится, что это самая честная позиция. «Да, я обкрадываю вас, это правда, но правда и то, что я дорожу нашей дружбой, – скажет он и добавит: – Такова отличительная особенность вора, потому-то он и является существом иной породы». Как бы то ни было, начав рассуждать таким образом, я все глубже погружался в воровскую психологию и все яснее ощущал дистанцию, лежащую между мной и моими друзьями. Мне словно бы вдруг открылось, что значит быть настоящим, закоренелым вором.

В один из дней, собравшись с духом, я надел накидку с гербом и спустился во двор. Там мне повстречался Накамура, и мы пошли вместе.

– Кстати, – заметил я, – кажется, преступника все еще не поймали.

– Да, – ответил Накамура, внезапно потупившись.

– Как же так? Выходит, затея с раздевалкой себя не оправдала?

– Вор там больше не появлялся. Но кражи продолжаются. Пару дней назад надзиратели вызвали Хигути и устроили ему головомойку за то, что он разболтал про устроенную ими засаду.

– Неужели? Бедный Хигути! – Я почувствовал, как от лица у меня отливает кровь.

– Да… – Накамура тяжело вздохнул, и в глазах у него сверкнули слезы. – Послушай, Судзуки… Прости меня! До сих пор я молчал, но, думаю, ты должен об этом знать. Дело в том… Дело в том, что надзиратели подозревают тебя. Мне ужасно неприятно об этом говорить. Сам я нисколько в тебе не сомневаюсь и по-прежнему тебе верю. Именно поэтому мне было так трудно, так невыносимо молчать. Пожалуйста, не сердись на меня.

– Спасибо, что ты меня предупредил. Поверь, я искренне тебе благодарен.

Слова Накамуры тронули меня до глубины души, но одновременно я с горечью подумал: «Ну вот и все». Мое предчувствие оправдалось: то, чего я так опасался, произошло.

– А теперь давай забудем об этом, – произнес Накамура, стараясь меня ободрить. – После того как я все тебе рассказал, на сердце у меня полегчало.

– Нет уж, мы не можем выбросить эту историю из головы только потому, что нам неприятно ее обсуждать. Я ценю твое дружеское расположение, но позорное пятно легло не только на меня – ты как мой товарищ тоже оказался запятнанным. То, что я попал под подозрение, делает меня недостойным твоей дружбы. Что ни говори, мое доброе имя загублено, разве не так? А это значит, что в конце концов ты тоже отвернешься от меня.

– Клянусь, этого никогда не случится! – воскликнул Накамура. Он впервые видел меня в таком отчаянии. – Я не считаю, что дружба с тобой бросает на меня тень. И Хигути так не считает. Ты не представляешь, как яростно он защищал тебя перед надзирателями. Он прямо сказал: «Для меня сомневаться в своем друге то же самое, что сомневаться в себе!»

– Тем не менее они по-прежнему меня подозревают? Не стесняйся, расскажи мне все как есть.

– Понимаешь, – смущенно проговорил Накамура, – к надзирателям поступают всякие жалобы и доносы как в письменной, так и в устной форме. К тому же после того, как Хигути разгласил их хитрую задумку, кражи в раздевалке прекратились, поэтому они решили, что все указывает на тебя.

«Хигути рассказал о раздевалке не мне одному!» – едва не крикнул я в возмущении. На душе у меня стало еще горше и тоскливей.

– Каким же образом они узнали, что Хигути выдал их планы? В тот вечер нас было четверо, и если вы с Хигути на моей стороне, то получается…

– Делай выводы сам, – с удрученным видом произнес Накамура. – Такой уж он человек. Конечно, насчет тебя он явно заблуждается, но я не берусь его осуждать.

«Значит, это Хирата!» У меня все похолодело внутри, я словно почувствовал на себе его упорный, ненавидящий взгляд.

– Ты говорил с ним обо мне?

– Да… Но вся беда в том, что и он, и ты – вы оба мои друзья. Вчера вечером у меня и Хигути вышла с ним стычка, и в результате он заявил, что завтра же съедет из общежития. Получается, что из-за одного друга я вынужден терять другого.

– Неужели вы поссорились с ним из-за меня? Мне ужасно жаль…

Я схватил его руку и крепко ее пожал. Из глаз у меня покатились слезы. Накамура тоже заплакал. Впервые в жизни я понял, что значит человеческое тепло. Все это время, терзаясь тоской одиночества, я мечтал о такой минуте. Каким бы злостным вором я ни был, я не смог бы ничего украсть у Накамуры…

– Но послушай, – продолжил я после паузы, – я не стою таких жертв, правда. Мне трудно оставаться безучастным, зная, что из-за меня вы лишаетесь такого прекрасного друга. Как бы плохо он ни думал обо мне, я его уважаю. Он намного лучше, достойнее меня. Поверь, это не пустые слова. Если кто-то и должен съехать, так это я, и, пожалуйста, не надо меня отговаривать. Вы останетесь с ним и будете дружить по-прежнему. А мне будет даже легче одному.

– Ничего подобного! – взволнованно запротестовал добряк Накамура. – С какой стати ты должен съезжать? Я тоже по-человечески его уважаю, но в данном случае, видя, каким несправедливым гонениям ты подвергаешься, я не могу безоговорочно принять его сторону. Если ты не останешься, мы тоже уедем. Хирата – известный упрямец, и гонора у него хоть отбавляй. Если он что-то решил, его не переубедишь. Пусть поступает, как хочет. Ничего, со временем он образумится, поймет, что был неправ, и придет к нам извиняться. Думаю, долго ждать не потребуется.

– Он не из тех, кто станет извиняться. Его ненависть ко мне никуда не денется.

Как видно, уловив в моих словах невольно выплеснувшуюся обиду, Накамура замахал на меня руками:

– Что за чепуха! Да, он привык стоять на своем – в этом его сила и в этом же его слабость. Но он умеет признавать свои ошибки и от всего сердца извиняться, если был неправ. Это одно из самых привлекательных его качеств.

– Хорошо, если все будет именно так… – произнес я в задумчивости. – Может быть, к вам он и вернется, но со мной вряд ли когда-нибудь помирится… Но ты прав, он действительно парень что надо! Я бы тоже хотел иметь такого друга.

Накамура положил руку мне на плечо, словно защищая своего горемычного товарища от обрушившихся на него невзгод, и мы побрели вдоль заросшей травой лужайки. Спустились сумерки, все вокруг заволоклось туманной дымкой – казалось, мы находимся на острове посреди бескрайнего серого моря. Время от времени навстречу нам попадались небольшие группки гимназистов; бросив быстрый взгляд на меня, они поспешно проходили мимо. «Все уже знают, – подумал я, – и смотрят на меня, как на отверженного». Острое чувство досады пронзило мне грудь.

Однако Хирата, как видно, передумал выселяться – во всяком случае, и он, и его вещи оставались на месте. За весь вечер он не перемолвился ни единым словом не только со мной, но даже с Хигути и Накамурой. В этой ситуации для меня было бы естественным уехать самому, но я не хотел огорчать своих друзей, к тому же мое внезапное исчезновение могло быть превратно истолковано и стать дополнительным аргументом в пользу моей виновности. Словом, я решил подождать.

«Не волнуйся, – твердили мне друзья, – со дня на день вора поймают, и все само собой уладится». Между тем прошла неделя, а вор был по-прежнему неуловим и кражи не прекращались. В конце концов в числе пострадавших оказались Накамура и Хигути: у них похитили деньги и несколько иностранных книг.

«Поздравляю! Значит, вас тоже обчистили? – усмехнулся Хирата. – Но готов побиться об заклад: двум другим членам нашей теплой компании это не грозит». Я до сих пор помню, каким ерническим тоном это было сказано.

По вечерам Хигути и Накамура имели обыкновение заниматься в библиотеке, и мы с Хиратой оставались в комнате один на один. Для меня это было сущей пыткой, поэтому я тоже старался куда-нибудь уходить – либо в библиотеку, либо на прогулку. И вот однажды, вернувшись с прогулки около половины десятого, я, как ни странно, не застал в комнате ни своего недруга, ни своих неразлучных товарищей. Я заглянул в спальню, но и там никого не было. Тогда я подошел к столу Хираты, тихонько выдвинул ящик и обнаружил в нем конверт с заказным письмом, которое он получил из дома несколько дней назад. В конверте было три чека на сумму десять иен каждый. Я неторопливо вытащил один из них и сунул себе за пазуху, после чего задвинул ящик и с невозмутимым видом вышел в коридор. Спустившись во двор, я пересек теннисный корт и направился к зарослям травы, где был небольшой грот, в котором я прятал похищенное добро. Внезапно сзади послышалось: «Вор!» – и в тот же миг кто-то набросился на меня со спины и мощным ударом сбил с ног. Это был Хирата.

– Ну-ка, показывай, что у тебя за пазухой! – прокричал он.

– Тише, тише! Зачем же так кричать? – со спокойной улыбкой произнес я. – Да, я украл твой чек и готов его вернуть. Не бойся, я целиком в твоей власти, так что можешь не кипятиться.

Хирата на мгновение растерялся, но тут же опомнился и принялся яростно хлестать меня по щекам. Боль от этих оплеух была мне даже приятна, как будто я наконец освободился от тяжкого груза, который носил в себе все это время.

– Ты напрасно тратишь на меня силы, ведь я не случайно угодил в твою западню. Я решился на этот шаг, потому что мне надоело смотреть, как ты задираешь нос. «Какого черта! – подумал я. – Неужто я не способен умыкнуть что-нибудь у этого зазнайки?» Это было ошибкой с моей стороны, и ты сумел вывести меня на чистую воду. Как говорится, инцидент исчерпан! Когда-нибудь мы еще посмеемся, вспоминая эту историю.

Я попытался дружески пожать ему руку, но он схватил меня за шиворот и поволок в общежитие. Пожалуй, это был единственный случай, когда он показался мне мелким, ничтожным человеком.

– Полюбуйтесь, вор перед вами! Как видите, я оказался прав! – крикнул Хирата, втащив меня в комнату и швырнув на пол перед вернувшимися из библиотеки Хигути и Накамурой. В дверях толпились сбежавшиеся на шум гимназисты из соседних комнат.

– Хирата прав, я и есть вор, – сказал я, поднимаясь на ноги и глядя в глаза своим друзьям. Я старался говорить в своей обычной непринужденной манере, но в лице моем, наверное, не было ни кровинки. – Не сомневаюсь, вы меня презираете, вам стыдно за меня… Вы оба – хорошие, честные парни, но, увы, легковерны до глупости. Разве я когда-нибудь лукавил с вами? Разве не давал вам понять: «Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете. Если кому-то и следует верить, так это Хирате. Его на мякине не проведешь!»? Но вы пропускали мои слова мимо ушей. Я говорил: «Возможно, с вами он и помирится, но со мной – ни за что». Мало того, я утверждал: «У Хираты поразительный нюх. Уж я-то знаю это лучше, чем кто-либо еще». Неужели не помните? Я никогда намеренно вам не лгал. Но вы спрóсите: почему я не говорил вам всей правды? Вероятно, вам кажется, что я только и думал, как бы половчее спрятать концы в воду, но попробуйте посмотреть на это моими глазами. К сожалению, я вор от природы и не могу ничего с этим поделать. Я не хотел вас обманывать и старался говорить вам правду, только не напрямую, а окольным путем. Большей честности я не мог себе позволить, и если вы не понимали моих намеков, пеняйте на себя. Быть может, вы назовете такую логику извращенной, но прошу выслушать меня серьезно. Вас наверняка интересует вопрос: как можно пытаться быть честным и при этом безостановочно красть? Мне нечего на это ответить. Я родился вором и старался дружить с вами настолько искренне, насколько позволяла мне моя воровская натура. Никакими иными возможностями я не располагал. Естественно, время от времени меня мучила совесть. Узнав о намерении Хираты съехать из общежития, я сразу сказал, что сделать это должен не он, а я. Это были не пустые слова, я действительно считал, что так будет лучше для вас. Да, я в самом деле вас обкрадывал, но это не мешало мне испытывать к вам по-настоящему дружеские чувства. Поймите же наконец, что даже вор способен на такие чувства!

Накамура и Хигути молчали и только хлопали глазами в полном ошеломлении.

– Наверняка, глядя на меня, вы думаете: до чего же бесстыжий малый! Конечно, вам меня не понять. Ведь для вас я «существо совершенно иной породы». – Я усмехнулся, стараясь не выдать лежащей у меня на сердце горечи. – И все же на правах бывшего друга хотел бы дать вам добрый совет, ведь не исключено, что нечто подобное может случиться и в будущем. Вы подружились с вором из-за своей чрезмерной доверчивости. Так что впредь будьте осторожней! Иначе во взрослой жизни вам не миновать крупных неприятностей. Спору нет, по успеваемости вы лучшие в классе, но по сообразительности Хирата даст вам сто очков вперед. Уж его-то не перехитришь!

Услышав из моих уст эту похвалу, Хирата потупил глаза и отвернулся. Никогда еще я не видел на его мужественном лице такого потерянного выражения.

С тех пор много воды утекло. Я стал профессиональным вором и не единожды побывал за решеткой, но эта давняя история все еще жива в моей памяти. И уж тем более я не в силах забыть Хирату. Каждый раз, совершив очередную кражу, я словно вижу перед собой его суровое, надменное лицо и слышу презрительную усмешку: «Ну что? Выходит, не зря я тогда тебя подозревал!» Да, это был настоящий умница, человек с характером, подававший большие надежды.

Однако жизнь – загадочная штука. В отношении простачка Хигути я оказался неправ: мое пророчество, что в будущем его не минуют крупные неприятности, не сбылось. Во многом благодаря своему знаменитому папочке он сделал блестящую карьеру и теперь разъезжает по заграницам, имеет ученую степень и занимает одну из руководящих должностей в Министерстве железнодорожного транспорта. Что же до Хираты, то о его успехах так ничего и не слыхать. Недаром говорят, что людские судьбы непредсказуемы.

Хочу заверить любезных читателей: все, о чем я здесь рассказал, – истинная правда. Я не выдумал и не прибавил от себя ни единого слова. Не знаю, как Хигути и Накамура, но вы, надеюсь, поняли, что даже вору не чужды тонкие, благородные чувства.

Впрочем, вряд ли вы мне поверили. Разве только в том случае – спешу извиниться за подобное предположение, – если среди вас оказалось хотя бы одно существо той же породы, что и я.

1921