Давным-давно в некотором царстве… Впрочем, нет – в данном случае этот традиционный сказочный зачин совершенно неуместен. История, которую я собираюсь рассказать, не похожа на старые сказки. Она произошла совсем недавно, и любезный читатель наверняка сделает круглые глаза, подумав: «Неужто в наш просвещенный век могут случаться такие глупые и нелепые истории?» Тем не менее это сущая правда.

Итак, во времена недавние в богатом особняке, расположенном в столичном районе Кодзи-мати, жила необычайно милая и простодушная девушка по имени Харуэ. Ей только-только исполнилось семнадцать лет, она окончила женскую гимназию, но идти замуж было еще рановато, и, чтобы не скучать без дела, она музицировала на фортепиано, брала уроки аранжировки цветов, обучалась игре в лаун-теннис, совершенствовалась в иностранных языках – словом, всячески пестовала свою прирожденную тягу к знаниям и изящным искусствам. Счастливо и безмятежно текли ее дни рядом с любящими отцом и матушкой.

И вот однажды в гости к ней заглянула Момоко-сан, ее лучшая гимназическая подруга. Выйдя в просторный сад возле дома, девушки прогуливались вокруг озера, когда Момоко-сан вдруг потупилась и сказала:

– Знаешь, Харуэ-сан, я выхожу замуж. – В голосе ее прозвучали одновременно и смущение, и радость. А живущая на озере цапля тотчас разразилась громким ликующим криком: «Га-а, га-а!» Застенчивая Момоко-сан еще больше смутилась и залилась краской.

– В самом деле? – воскликнула Харуэ-сан. – Поздравляю! Что же подарить тебе на свадьбу?

Она была искренне рада за подругу. Почему? Да потому, что хорошо знала человека, которого прочили ей в мужья. Это был молодой отпрыск графского рода, одаренный множеством талантов и вполне достойный того, чтобы его супругой стала такая красивая и добрая девушка, как Момоко-сан. «Рядом с ним она наверняка будет счастлива», – подумала Харуэ-сан.

– Как только определится день свадьбы, сразу же дай мне знать, – сказала она подруге и пообещала непременно присутствовать на торжествах.

Спустя полгода, когда на берегу озера зацвела магнолия, от Момоко-сан пришло приглашение на свадьбу, отпечатанное на плотной глянцевой бумаге европейского образца с золотым ободком. Под текстом стояли имена жениха и невесты, так превосходно гармонирующие между собой, что при одном взгляде на них возникало представление об идеальной супружеской паре.

Не выпуская карточки из рук, Харуэ-сан помчалась в комнату матери.

– Мама! У Момоко-сан скоро будет свадьба, я только что получила приглашение! Нужно спешно позаботиться о подарке. Как ты думаешь, что ей преподнести?

– Момоко-сан выходит замуж? Какое приятное известие! – с улыбкой проговорила мать. Из всех подруг Харуэ-сан она больше всего благоволила к этой девушке и обрадовалась за нее так, словно речь шла о ее родной дочери. – Что же ей преподнести? «Остров счастья»[26], кацуо-буси[27] или какую-нибудь из модных европейских новинок? Право, не знаю… Подумай сама и выбери то, что наверняка доставит ей удовольствие.

– Да, так я и поступлю. Поеду на Гиндзу[28] и поищу подарок, который уж точно придется Момоко-сан по вкусу.

– Правильно. Так будет лучше всего, – одобрила ее мать.

На следующий день Харуэ-сан, взяв с собой служанку Тамаю, отправилась на поиски свадебного подарка для своей подруги. Двигаясь от моста Нихон-баси в сторону Гиндзы, они шли вдоль длинной череды лавок и магазинов с нарядными витринами.

– У вас, барышня, глаз наметанный, – подбадривала хозяйку Тамая. – Я уверена, вы найдете для Момоко-сан что-нибудь необыкновенное. То-то она обрадуется!

Следуя за Харуэ-сан, девушка с любопытством рассматривала товары, выставленные в витринах галантерейных, парфюмерных, мануфактурных и ювелирных лавок. А Харуэ-сан размышляла, что бы такое выбрать. Кольцо с жемчужиной? Узорный атласный пояс? Или лучше эту нефритовую пряжку? Нет, коралловая заколка для волос выглядит намного эффектней. А какой прелестный черепаховый гребень!..

В теплых лучах весеннего солнца красующиеся за стеклом изящные безделицы сверкали, точно сокровища на дне морском. У Харуэ-сан разбегались глаза, будь ее воля, она разом скупила бы все это для своей любимой подруги.

– Послушай, Тамая, – сказала она служанке, – этак можно смотреть до бесконечности. Нужно что-то решать, но я не в силах определиться с выбором.

– Не беспокойтесь, барышня. К чему торопиться? Вот увидите, вам непременно что-нибудь да приглянется.

Переговариваясь таким образом, они добрели до перекрестка Овари-тё, где стоит высокое здание с часами, перешли на другую сторону и свернули к Симбаси. Вскоре на глаза им попалась прикрепленная к крыше какого-то магазинчика большая вывеска с золотой надписью: «Изготовление и продажа памятных подарков на все случаи жизни». Харуэ-сан не намеревалась дарить подруге что-то заведомо банальное и уже прошла было мимо, как вдруг остановилась, воскликнув:

– О, кажется, я нашла то, что нужно!

Внимание ее привлекла выставленная за стеклом большая матерчатая рыба. Там же стояли фигурки неразлучных супругов – старика и старухи из Такасаго[29], ширмочки с изображением сосны, бамбука и сливы[30], всевозможные «острова счастья», коробки с кацуо-буси, но Харуэ-сан на них даже не взглянула – взор ее был прикован к удивительной рыбе. Это был окунь[31] размером в три сяку[32], обшитый алой шелковой тканью. Он лежал на подставке из светлого дерева с вздернутым кверху хвостом, как у сказочных рыб, украшающих крыши старинных замков, по бокам у него топорщились плавники, а белые стеклянные глаза были широко раскрыты, придавая ему не то рассеянный, не то лукавый вид.

– До чего же интересный окунь! – восхитилась она. – Момоко-сан обожает кукол и картины в стиле «осиэ»[33]. Такой подарок несомненно ее обрадует.

– А какая искусная работа! – подхватила Тамая. – К тому же красный цвет[34] и пухлое брюшко как нельзя лучше соответствуют случаю. Отличный подарок на свадьбу!

Харуэ-сан сразу же купила матерчатого окуня и велела приказчику доставить его в особняк в Кодзи-мати. Вернувшись домой, она поспешила сообщить матери:

– Мама! Мама! Я нашла для Момоко-сан замечательный подарок! – и с гордым видом принялась его описывать.

– Ну что ж, прекрасная находка! – обрадовалась мать. – Мне уже не терпится увидеть этого окуня собственными глазами.

На следующий день подарок доставили из ма-газина. Окунь был упакован в красивый, добротный футляр и обложен ватой. Чтобы взглянуть на него, в гостиной собрались все обитатели дома, начиная от родителей и брата Харуэ-сан до многочисленной прислуги, и в один голос принялись хвалить ее вкус и изобретательность. От этих похвал Харуэ-сан еще пуще обрадовалась и возгордилась. А окунь невозмутимо лежал на подставке, широко раскрыв свои белые стеклянные глазки.

По прошествии двух или трех дней его снова бережно уложили в футляр и вручили облаченному в черные парадные одежды с гербами старичку дворецкому, чтобы он отвез его на рикше в Адзабу, где жила Момоко-сан.

Предвкушая удовольствие от подарка, присланного ее лучшей подругой, Момоко-сан сняла с футляра крышку и увидела очаровательного матерчатого окуня. Поделки из шелка тиримэн[35] с давних пор были ее страстью.

– Какая прелесть! – воскликнула она, повернув сияющее лицо к стоявшей рядом с ней старшей сестре.

– И впрямь чудесный подарок, – согласилась та. – Не иначе эту идею подсказала Харуэ-сан ее матушка.

– Нет, – покачала головой Момоко-сан. – Наверняка это придумка самой Харуэ-сан. Она лучше всех знает, к чему у меня лежит душа.

Спустя несколько дней алый шелковый окунь отправился вслед за невестой из Адзабу в Фудзими, где находилась усадьба графа. По окончании свадебных торжеств он еще какое-то время украшал собою парадную нишу в покоях новобрачных вместе с прочими дарами, полученными от членов царствующего дома и других знатных особ. Среди этих даров были куда более изысканные изделия вроде богато украшенной горки Хорай[36] или филигранных статуэток журавля и черепахи, но ни одна из них не выглядела так естественно и трогательно. Когда молодой супруг отлучался из дома, Момоко-сан подолгу сидела в своих покоях и тихо улыбалась, глядя на шелкового окуня. Чем внимательнее Момоко-сан его рассматривала, тем более загадочным он ей казался. Губы у окуня изгибались, словно он силился что-то сказать, хвост энергично задирался кверху – впору было подумать, что его застывшее в молчаливой неподвижности тело сделалось красным от натуги, совсем как у живого существа.

Прошло время, и все стоявшие в нише украшения были убраны, один лишь окунь оставался на прежнем месте. Момоко-сан привязалась к не-му так, как привязываются к домашним питомцам – птичке или кошке. Как-то раз в отсутствие супруга она по обыкновению сидела в своих покоях и самозабвенно разглядывала своего любимца.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовалась вошедшая к ней свекровь.

– Любуюсь окунем, матушка, – простодушно молвила Момоко-сан. – Его преподнесла мне на свадьбу моя лучшая подруга. Какой он милый, не правда ли?

– Да, забавная поделка, – усмехнулась свекровь, – но свадебные торжества давно уже прошли, и до бесконечности держать этого окуня в нише не подобает. Надо как-нибудь им распорядиться. Раз это подарок твоей подруги, можно распороть шелковую материю и пустить ее на подкладку для твоего кимоно. Я сейчас же велю кому-нибудь этим заняться.

Так решила свекровь, и Момоко-сан не отважилась ей перечить. Как ни жаль ей было портить прекрасного окуня, слово свекрови для невестки закон. И она покорилась ее воле, об одном лишь попросила – чтобы распарывать ткань доверили ей, а не кому-то из посторонних.

На следующий день, после обеда, Момоко-сан вынесла своего любимца на залитую солнцем галерею и, достав из шкатулки для шитья, которую перед свадьбой вручила ей мать, новенькие ножницы, стала обрезать нитки. Вдруг, поднимая окуня с подставки, она нечаянно задела его бок острием ножниц.

– Больно! – тонким голосом пропищал окунь.

Момоко-сан несказанно удивилась и, пожалев о своей оплошности, ласково произнесла:

– Ой, прости, пожалуйста! Я не нарочно, не сердись на меня.

Окунь ничего не сказал в ответ, но из его стеклянных глаз закапали слезы.

– Неужели так больно? Ну, ну, не плачь.

– Я плачу не от боли, – задвигал губами окунь.

– Отчего же тогда? Что тебя так опечалило? – Отстранив руку с ножницами, Момоко-сан пристально следила за его губами.

– Горько сознавать, что с меня вот-вот сдерут мою красивую шелковую кожу. Оттого я и плачу. Прошу вас, барышня… то бишь, виноват, молодая госпожа… не распарывайте материю. Я хочу навсегда остаться в своем нынешнем теле.

При этих словах рыба еще пуще залилась слезами. От рождения наделенная добрым сердцем, Момоко-сан посочувствовала несчастному окуню и захотела ему помочь, но ослушаться свекрови она тоже не могла.

– Мне и самой жаль портить такую милую вещь, но я обязана исполнить волю матушки, – молвила она. – Если тебя распороть, получится большой лоскут шелка, который пойдет на подкладку для моего кимоно. Пожалуйста, перестань роптать и смирись.

Но окунь остался глух к ее увещеваниям.

– Какая невиданная жестокость – сдирать с меня кожу ради того, чтобы пустить ее на подкладку для кимоно! – воскликнул он.

– После этих слов я уж и не знаю, как быть, – в смятении проговорила Момоко-сан. – Но ведь ты не настоящий живой окунь, и тебе не должно быть жаль своей кожи. Разве не так?

– Ничего подобного! Я живой, и у меня есть душа!

– Что за вздор! Какая душа может быть у матерчатой рыбы?

Окунь раскрыл рот, как это делают резвящиеся в водоеме красные карпы, и хрипло рассмеялся.

– Такой умной барышне, как вы, не к лицу нести подобный вздор. Пусть я всего лишь искусная поделка, из этого никак не следует, что у меня нет души. Когда-то, давным-давно, я был живой рыбой и плавал в море.

– Вот так новости! Я не знала, что в море водятся окуни ярко-алого цвета, – молвила Момоко-сан, иронически подняв брови. Слишком уж нелепо выглядело это утверждение в устах ее матерчатого визави.

– А почему бы и нет? – возразил тот. – Море, в котором я плавал, состояло не из соленой воды, а из хмельного вина. Опьянев от этого вина, я и приобрел алую окраску. Уверяю вас, все, что я говорю, не ложь, а истинная правда. – Окунь расставил в стороны свои плавники и дернул головой, словно пытаясь отвесить ей поклон. Все это и впрямь напоминало повадку пьяницы.

– Что же, выходит, когда-то ты был настоящей рыбой? – пробормотала Момоко-сан, не подвергнув услышанное ни малейшему сомнению. – А где находится это винное море? Неужели все живущие там рыбы такие же пьяницы, как ты?

– Совсем не обязательно, – ответил матерчатый окунь и помотал головой. – По правде говоря, до того, как стать рыбой, я был человеком. И не просто человеком, а великим поэтом. Давным-давно, более тысячи лет назад, в Китае жил знаменитый поэт по имени Ли Бо. Вы, барышня… то бишь, простите, молодая госпожа… наверняка слышали об этом. Так вот, заявляю со всей ответственностью: я и есть поэт Ли Бо.

При этих словах окунь с торжествующим видом выпустил из жабер воздух и энергично взмахнул хвостом, точь-в-точь как иные гордецы подкручивают ус или молодецки поводят плечами.

– Ну и ну! Так значит, ты – Ли Бо? – в ошеломлении произнесла Момоко-сан. – Но если верить легенде, поэт Ли Бо, упав в реку, превратился отнюдь не в окуня, а в златоперого карася. А потом его проглотил кит. Будучи исторгнут из его чрева наружу, он взмыл в небо и стал звездой. Насколько мне известно, именно так гласит легенда. Но если ты и есть поэт Ли Бо, получается, что все это – не более чем досужая выдумка?

– Как вы сказали? Ли Бо превратился в звезду? – недоуменно переспросил окунь и задумался. – А-а, кажется, я понимаю, в чем дело. Не иначе вы, барышня… то бишь, виноват, молодая госпожа… прочли повесть Харуо Сато[37] и приняли на веру все, что там написано.

– Да, я как раз недавно ее прочла, – призналась Момоко-сан, пораженная проницательностью окуня.

– Все, что нагородил этот писака, – чепуха, да и только. К его россказням не следует относиться всерьез. – В стеклянных глазах окуня сверкнули насмешливые огоньки. – Он просто-напросто услышал где-то старинную китайскую легенду и перенес ее на бумагу. Впрочем, до того места, где описано, как Ли Бо падает в реку со скалистого берега в Цайши, все события изложены верно. Но рассказ о его превращении в златоперого карася, а потом и в звезду – откровенная выдумка, не имеющая ничего общего с действительностью. Кто бы что ни сочинял, истинный Ли Бо находится перед вами, – с гордым видом провозгласил матерчатый окунь.

– Да-да, я поняла, – поспешила заверить его Момоко-сан. – Ты и есть настоящий Ли Бо, а Харуо Сато – отъявленный лжец.

На лице окуня изобразилась недовольная гримаса.

– Ну нет, я вовсе не утверждаю, что этот литератор – лжец. Видимо, его ввел в заблуждение какой-то златоперый карась. После того как я, поэт Ли Бо, свалился в реку Янцзы, меня подхватило течением и унесло в южное море, где я превратился в красного окуня. Но, помимо меня, и в реке, и в море плавали сотни других рыб, и все они наперебой врали, выдавая себя за Ли Бо. Ладно бы еще это вранье исходило от какого-нибудь черного карпа или серебристого судака, так нет – даже осьминоги и медузы из тщеславия норовили присвоить себе мое имя. Ну не смешно ли это? Посудите сами, разве мог великий Ли Бо превратиться в такую посредственность, как карп, судак или обыкновенный златоперый карась? Думаю, одного взгляда на меня довольно, чтобы понять: я и есть великий Ли Бо, и лучшим доказательством тому служит тот неоспоримый факт, что я по сей день остался верен своему пристрастию к вину. – При этих словах изогнутые губы окуня расплылись в самодовольной усмешке.

Теперь уже у Момоко-сан не осталось ни малейшего сомнения в том, что перед ней находится не кто иной, как поэт Ли Бо. Она отложила ножницы в сторону и потихоньку от свекрови спрятала окуня в сундук. Впоследствии, улучив момент, когда поблизости никого не было, она нет-нет да и доставала его оттуда, но почему-то Ли Бо в рыбьем обличье больше ни разу с ней не заговаривал. Он выглядел в точности таким, каким его впервые увидела Харуэ-сан в витрине магазина на Гиндзе, и на красной его физиономии было написано все то же отчасти рассеянное, отчасти лукавое выражение.

1918