Эта жуткая болезнь обрушилась на меня в начале июня, когда, приехав в Киото, я пустился в загул, предаваясь неумеренным возлияниям и ночным кутежам с гейшами. Конечно, такого рода припадки случались со мной и раньше, в Токио, но полный отказ от спиртного, холодные обтирания и пилюли «Кэнноган»[23] сделали свое дело, и здоровье мое поправилось. Однако, очутившись в Киото, я опять взялся за старое, и все пошло насмарку.

Как объяснил мой приятель N, недуг, которому я подвержен, является одной из разновидностей нервных расстройств и носит немецкое название Eisenbahnkrank (железнодорожная болезнь). Не следует, однако, думать, что речь идет о тошноте, головокружении и прочих мелких недомоганиях, которые зачастую испытывают дамы во время путешествий, – в моем случае симптомы оказываются куда более зловещими и угрожающими. Достаточно мне сесть в поезд, услышать зычный паровозный гудок и вслед за ним тяжелый скрежет вращающихся колес, как у меня сразу же, словно под действием крепкого алкоголя, учащается сердцебиение, все тело покрывается холодным потом, руки и ноги начинают дрожать, как при ознобе. Я чувствую, что если не принять экстренных мер, кровь – вся кровь, циркулирующая в моих жилах, – прильет к расположенной над шеей твердой продолговатой впадинке и оттуда хлынет в мозг, после чего моя черепная коробка лопнет подобно переполненному газом воздушному шарику. А поезд тем временем равнодушно мчится вперед, набирая скорость и будто говоря: «Что мне за дело до какой-то одной человеческой жизни!» Извергая черные клубы вулканического дыма, он неостановимо, с ревом и грохотом несется сквозь мрачные туннели, по шатким железным мостам и длинным виадукам, проскакивает над реками, рассекает поля и огибает леса. Пассажиры с безмятежным видом читают газеты, курят, подремывают или же с любопытством смотрят на мелькающие за окном пейзажи.

«Кто-нибудь, помогите! – мысленно кричу я. – Мне плохо, я умираю!» В лице у меня нет ни кровинки, я судорожно хватаю губами воздух, словно в предсмертной агонии. Я бегу к умывальнику и брызгаю на голову холодной водой или, вцепившись в оконную раму, принимаюсь в исступлении топать ногами, как буйный помешанный. Мне необходимо вырваться наружу, я колочу в стены купе, разбивая в кровь кулаки и ярясь, точно брошенный в темницу преступник. Дойдя до пределов отчаяния, я готов открыть дверь вагона и выпрыгнуть на ходу из поезда или дернуть за сигнальный шнур. И все же неимоверным усилием воли мне удается себя сдержать и дождаться ближайшей станции. Кое-как, на ватных ногах, я выползаю на платформу и направляюсь к выходу. До чего же печальное, жалкое зрелище! Но вот что поразительно: стоит мне выйти из дверей вокзала, как сердцебиение тотчас унимается и возбуждение понемногу сходит на нет.

Должен сказать, описанное выше состояние настигает меня не только в поездах. Оно может возникнуть когда и где угодно: в трамвае, в автомобиле, даже в театре – везде, где движение, яркие цвета и резкие звуки будоражат мои болезненно чувствительные нервы. Но из трамвая или театра все-таки можно при необходимости сбежать, не доводя дела до полного безумия.

Итак, мой проклятый недуг вновь напомнил о себе в начале июня, в тот момент, когда я трясся в трамвае по улицам Киото. Это означало, что теперь я должен всячески избегать поездов и, следовательно, забыть о возвращении в Токио до тех пор, покуда эта фобия естественным образом себя не изживет. Между тем до исхода лета мне надлежало пройти медицинское освидетельствование, обязательное для всех призывников. Я стал разузнавать, нельзя ли сделать это где-нибудь поближе к Киото, куда не нужно добираться на поезде, но, как выяснилось, я опоздал – все призывные пункты в этом районе уже закрылись. К счастью, на помощь мне пришел мой осакский приятель О, служивший в банке «Сумитомо». Он разыскал какую-то рыбацкую деревушку в окрестностях Осаки и выхлопотал для меня возможность пройти комиссию там при условии, что за два-три дня до указанного срока я представлю необходимые документы. Комиссия была назначена на середину июня.

Я страшно обрадовался: добраться туда можно на электричке, а это во сто крат безопаснее, чем ехать курьерским поездом в Токио. Двенадцатого числа, около полудня, я сунул за пазуху копию метрического свидетельства, запрошенную в управе столичного района Нихонбаси, где проживала моя семья, а также свою официально зарегистрированную печать, нанял рикшу и отправился на станцию Годзё – Пятый проспект.

По-летнему яркое солнце освещало сухие, пыльные улицы Киото, безоблачное небо простирало над городом свой плотный ядовито-голубой шатер. На мне было выходное кимоно без подкладки и накидка из прозрачного шелка. Пот, сочившийся из-под отросших на висках волос, вязкими, как кровь, каплями скатывался у меня по щекам и падал за ворот. С моста Годзё открывался вид на гору Атаго. Ее подножие утопало в мареве горячего, как будто вырвавшегося из недр плавильной печи воздуха, дальние поля и леса подернулись туманной дымкой, и лишь черепичные крыши домов на близлежащих улицах, каменные ограды и воды реки Камогава вырисовывались четко и ярко, словно намалеванные свежей масляной краской, – от них делалось больно глазам.

Перед билетными кассами рикша остановился и опустил оглобли. Я стал вылезать из коляски и чуть не упал: полы кимоно прилипли к моим потным голеням и не давали двинуться.

Все это время я уговаривал себя: ничего, езда на электричке не причинит мне никакого вреда, – однако нервы были уже на взводе от нестерпимого зноя. Я купил билет до станции Тэммабаси, но вначале решил немного передохнуть и, опустившись на скамейку, стал блуждающим, как у нищего, взглядом смотреть по сторонам.

Электропоезда подходили один за другим и выглядели куда более массивными, чем городские трамваи. Мрачные и крепкие, словно клетки для перевозки диких зверей, они оглашали платформу своими гудками, исторгали из себя толпу прибывших из Осаки пассажиров и, заглотив новую порцию людской массы, пускались в обратный путь. Эта картина повторялась каждые две-три минуты. Собрав в кулак все свое мужество, я несколько раз поднимался и добредал до турникета, но дальше не мог ступить ни шагу – ноги меня не слушались, сердце было готово выпрыгнуть из груди, и я, шатаясь, возвращался на скамейку.

– Не угодно ли рикшу? – спросил подошедший ко мне возница.

– Нет-нет. Я еду в Осаку. Вот только дождусь знакомого и поеду.

«Я еду в Осаку», – сказал я, но для меня эта фраза означала: «Сейчас я умру». В романе «Преступление и наказание» есть сцена, в которой Svidrigailoff, поднеся к правому виску пистолет, произносит: «If any one should ask you, say I've gone to America!»[24] То-то перепугался бы рикша, увидев, как я, закатив глаза, корчусь у его ног!

Я посмотрел на часы: стрелка приближалась к единице. Скорее всего, деревенская управа закрывается часа в три или в четыре. Если сегодня не подать документы, мне не удастся пройти освидетельствование, и хлопоты приятеля пропадут даром. Но тут меня посетила счастливая мысль: я купил в ближайшем винном магазине фляжку виски и, плюхнувшись на скамейку, сделал несколько глотков. Я надеялся, что алкоголь успокоит мои нервы и не позволит страху дойти до высшей точки. У меня уже не раз была возможность в этом убедиться. Опьянев до бесчувствия, я смогу сесть в поезд и без особых приключений добраться до места.

Мало-помалу хмель разливался по моему отяжелевшему телу, туманя мне голову и притупляя все чувства. Устремив дремотный, осоловелый взгляд на пристанционную улицу, я наблюдал за коловращением пестрой, многоголосой толпы. Снующие у подножия моста Годзё люди с раскрасневшимися, потными лицами напоминали оплывшие от жары леденцовые фигурки. Даже хорошенькие молодые женщины в нарядах из тонкого шелка казались распухшими и жирными, как свиньи. Пот… Пот, источаемый несметным множеством людских тел, смешивался с душным, парным воздухом и прилипал к стенам, дощатым панелям, ко всему вокруг. Какой-нибудь поэт-декадент мог бы написать: «Над городом виснет дымка, сотканная из человеческих испарений…» Все, что попадало мне на глаза, искривлялось, теряло привычные очертания, двоилось – точь-в-точь, как изображения на мятом полотне экрана в кинематографе. Я чувствовал, что уже изрядно пьян, и сознание этого укрепляло меня, придавало мне смелости.

Решив, что пора трогаться в путь, я запасся еще одной бутылочкой виски на тот случай, если протрезвление наступит раньше времени, и купил строганого льда, чтобы при необходимости охладить голову.

Подготовившись таким образом, я затесался в суетливый поток пассажиров и добрался до турникета, где контролер прокомпостировал мой билет. Увы! – проклятье следовало за мной по пятам. Стоило мне шагнуть на платформу и увидеть перед собой фырчащую железную махину, готовую с грозным рыком сорваться с места, как мои нервы, забыв об усыпляющем действии алкоголя, тут же встрепенулись и заходили ходуном. Меня охватил неописуемый ужас, душа разрывалась на части. Казалось, еще мгновение – и я потеряю сознание или сойду с ума. Я опрометью ринулся назад к турникету.

– Послушайте! – прокричал я контролеру. – Вы только что пробили мой билет, но я должен дождаться одного человека и поеду следующим поездом.

Прикладывая ко лбу платок со льдом, я стал пробираться сквозь встречный поток пассажиров и в панике выскочил наружу, словно преследуемый самим дьяволом. Лишь оказавшись на знакомой скамейке, я смог наконец вздохнуть с облегчением. Не иначе, прохожие посмеивались украдкой, глядя на меня со стороны.

«Что за чертовщина! – подумал я. – Неужели мои нервы настолько расшатаны, что даже спиртное над ними не властно?»

Между тем время подходило к двум часам дня. Если мешкать и дальше, я не попаду на призывной пункт до закрытия и буду вынужден ехать домой, в Токио. Впрочем, можно вместо этого направить на имя начальника военного отдела нашей районной управы объяснительную записку такого содержания: «Поскольку езда на поезде чревата для меня безумием или даже смертью, я не смогу прибыть в Токио для прохождения медицинской комиссии». Мне, естественно, ответят: «Вы обязаны явиться на освидетельствование даже под угрозой безумия или смерти». В итоге я все же заставлю себя сесть в поезд и, явившись на комиссию в невменяемом состоянии, устрою бурную сцену. «Видите? – закричу я, сотрясаясь в рыданиях. – Вы добились своего, из-за вас я лишился рассудка! Это истинная правда – я действительно сошел с ума!» Интересно, как отреагирует на это военврач? Скорее всего, с холодным видом произнесет: «Вы правильно сделали, что приехали, пусть даже это обернулось для вас потерей рассудка. Ваша верность долгу весьма похвальна».

Потягивая из горлышка виски, я рисовал в своем воображении картины одна нелепее другой и сам же смеялся над ними, досадовал, возмущался, негодовал. Но если рассуждать серьезно, мне предстояло сделать выбор между тремя возможностями: умереть, сойти с ума или избежать возвращения в Токио. Поскольку я не хотел ни умирать, ни сходить с ума, оставалось только одно – побороть страх и немедленно отправляться в искомую деревушку. А если я потеряю сознание в вагоне? Что тогда?..

Тяжело вздохнув, я поднялся со скамейки и с ненавистью посмотрел на приближающийся к платформе электропоезд. Эх, хорошо бы сейчас рвануть к гейшам или просто побыть здесь еще часок-другой и успокоиться. Глядишь – солнце скроется за горизонтом, наступит вечер, потом ночь, а я так и буду сидеть на этой скамейке, пока в Осаку не уйдет последняя электричка. Тогда я ворочусь восвояси и с чувством облегчения скажу себе: знать, не судьба…

– А-а, Т-сан! – окликнул меня чей-то голос. – Далеко ли вы собрались?

Это был мой знакомый, г-н К. Одетый в легкое кимоно, со свежим румянцем на продолговатом лице, он выглядел на удивление бодрым и жизнерадостным. Из-под небрежно сдвинутой на затылок панамы выбивались пряди густых, расчесанных на пробор волос.

Вздрогнув от неожиданности, словно пойманный с поличным преступник, я глупо улыбнулся и пробормотал:

– В Осаку…

– Ну да, – понимающе кивнул г-н К. – Помнится, вы что-то говорили про медицинскую комиссию. А мне нужно по делам в Фусими. Получается, нам по пути.

– Гм…

Не обращая внимания на мое замешательство, г-н К продолжил:

– Позвольте представить вам моего друга, господина А, – и указал рукой на своего спутника, полноватого светлокожего мужчину лет тридцати двух или трех с очаровательными аккуратно подстриженными усиками. Г-н А оказался доктором медицины. – Ну что ж, пойдемте к поезду?

– Д-да, конечно… – все с той же нерешительностью промямлил я и нехотя поплелся к стоявшему на рельсах грозному чудовищу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – несколько раз повторил г-н К, пропуская меня вперед и чуть ли не силой подталкивая к вагону.

«А, была не была», – решил я и, зажмурившись, вскочил на площадку.

Войдя в вагон, я одной рукой ухватился за подвесной поручень, а другой поднес ко рту бутылку виски и сделал глоток. Садиться мне не хотелось, я посчитал, что в таком положении, держась за поручень, будет легче увернуться от занесенной надо мной длани судьбы.

– А вы, я вижу, неравнодушны к спиртному, – заметил доктор.

– Знаете ли, я не выношу поездов и предпочитаю не ездить в них на трезвую голову, – ответил я, понимая, что такое объяснение вряд ли покажется доктору логичным.

Раздался гудок, и поезд тронулся.

«Вот она, моя смерть», – подумал я. Должно быть, нечто подобное испытывает человек, отправляясь на гильотину.

– Как по-вашему, – спросил г-н К, обращаясь к доктору, – сможет ли Т-сан успешно пройти медицинскую комиссию?

– Гм… – Доктор окинул меня оценивающим взглядом и произнес свой вердикт: – Что ж, вы вполне упитанны и находитесь в прекрасной физической кондиции. Полагаю, вас признают годным.

Поезд уже вырвался за черту города, в окнах вагона замелькали картины киотоских предместий – деревья с зелеными кронами, дороги, холмы. На меня снизошло спокойствие, и в груди шевельнулась робкая надежда: а что, может, я еще и доберусь до места назначения в целости и сохранности.

1913