Латинскими буквами А и В обозначены имена двух юношей и одновременно – две абсолютно несхожие между собой сущности, именуемые «душой», поэтому нашу повесть можно было бы озаглавить и так: «История двух душ».
Обладая абсолютно несхожими душами, А и В были двоюродными братьями и с младенчества воспитывались в одной семье. В доводился сыном дядюшке А с материнской стороны, но поскольку тот прозябал в бедности, родители А взяли мальчика на свое иждивение. Таким образом, братья росли вместе, вместе ходили в школу, а закончив ее, вместе поступили в гимназию. До этого момента их жизненные траектории полностью совпадали, но вскоре оба почувствовали вкус к сочинительству, и с тех пор их потянуло в совершенно противоположные стороны. Это обстоятельство сыграло исключительно важную роль в истории их душ. Вместо того чтобы содействовать сближению между братьями, литература развела их по разным полюсам.
На первый взгляд это может показаться странным, но, если задуматься, ничего странного тут не было. Встав на писательскую стезю, человек неизбежно сталкивается с проблемой собственной индивидуальности. Он начинает копаться в своей душе, доискиваясь до самых ее глубин, исследуя все ее тайные закоулки, и таким образом постигает сущность своего «я». В ходе этих поисков А и В обнаружили в себе совершенно разные личности. Иначе говоря, только теперь к обоим пришло ясное понимание того очевидного факта, что в плане духовном между ними нет ничего общего. По мере того как, вступив на литературное поприще, каждый из них стал публиковать свои сочинения, разделяющая их дистанция только увеличивалась.
Не претендуя на звание великого человека, В тем не менее считал себя выдающейся личностью, наделенной уникальными качествами и способностями. Чувство любви было неведомо ему от рождения. Любовь к ближнему, любовь к животным, любовь к вещам, любовь к себе – все эти любови, знакомые всякому обыкновенному человеку, для него ничего не значили, он никогда не испытывал ничего подобного. Зато он прекрасно понимал, что такое «хотеть», но при этом не ощущал ни малейшего умиления перед объектами своих желаний. Он мог воскликнуть: «О, как красиво!» или «Ах, как мило!» – однако эти слова выражали лишь чувственный восторг, но никак не трепет восхищенной души. Разумеется, такая душевная холодность была свойственна не одному только В – она характерна для большинства потенциальных преступников. Лишенные способности любить, они обрекают себя на муки одиночества и в попытке заглушить в себе эти муки принуждены постоянно творить зло. В этом смысле В мало чем отличался от обычных злодеев; единственная разница между ними заключалась в том, что за всеми его злодеяниями стояла некая благородная и даже, сколь ни парадоксально это прозвучит, святая вера. Он верил, что приверженность ко злу, непростительная для простых смертных, является условием его существования как художника. Приверженцы добра пустили в мир идею, согласно которой «всякое искусство проистекает от любви». Для чего же тогда рождаются подобные ему художники, начисто лишенные способности любить? Для того, чтобы на вечные времена засвидетельствовать реальность зла. На свете, считал В, много сторонников добра, но и злодеев тоже предостаточно, а значит, наряду с обществом, построенным первыми, должно существовать и общество, в котором властвуют вторые. Однако, как уже говорилось ранее, злодеи не ведают любви, каждый из них живет отдельной, обособленной жизнью, и по этой причине в человеческом обществе над всеми верховодят так называемые «добродеи». Подобно тому, как белые покорили чернокожих, добродеи подчинили себе злодеев и стали именовать их «нравственными калеками». Но как белые не составляют всего человечества, так и добродеи не могут считаться единственными полноправными его представителями. Возможно, жизнь у них складывается счастливее, чем у злодеев, но считать их более гуманными или более справедливыми никак нельзя. Понятия справедливости и несправедливости – всего лишь производное от выдуманных ими моральных норм, каковые признаются далеко не всеми.
В глубине души каждый из злодеев сознает, что им движут некоторые загадочные побуждения, абсолютно непонятные добродетельному человеку. Добродетельные люди клеймят злодеев злодеями по той причине, что не понимают их страданий. Подобно тому, как добродетельный человек не может не совершать добра, злодей не может не творить зла, но если первому делать добро приятно, то последний далеко не всегда получает удовольствие от своих злодеяний – он вынужден совершать их просто потому, что так назначено ему самой природой. Когда на добродетельного человека обрушиваются несчастья, на помощь ему приходят приспособленные к его нуждам религия, философия и искусство, злодею же не на что опереться, и это лишь умножает его страдания, соединяясь с муками одиночества, которых ему не с кем разделить. Именно так рассуждал В, исходя из собственного опыта. Возможно, иной добрячок полагает, что способен спасти злодея силой своей любви, но любовь бессильна в отношении человека, от рождения не ведающего, что это такое. Считать, что даже в сердце злодея отыщется уголок для любви, – не более чем наивный предрассудок. Спасти злодея невозможно, ему открыта только одна дорога – дорога тоски и страданий, таков уж его скорбный удел. Злодей является в полном смысле слова «прóклятым существом», но это не лишает его принадлежности к человеческому роду, а следовательно, он не только имеет право, но и обязан добиваться от общества признания того факта, что наряду со «счастливыми созданиями» в облике добрых людей на свете существуют люди вроде него. Если злодею вообще присуще какое-либо понимание долга, то разве только такое, и В, как глашатай зла в искусстве, видел свое предназначение в том, чтобы честно и мужественно исполнить этот долг. Он ощущал себя посланцем злодейского племени, заброшенным в мир добрых людей.
Таким образом, В старался целиком, без остатка воплотить в своем творчестве все зло, скопившееся в его душе. Как бы тяжело, как бы горько ему ни приходилось, он стремился, не обманывая себя и не идя ни на какие компромиссы, пестовать свою порочную душу. Он пытался до конца оставаться верным себе и был, если можно так выразиться, самым непогрешимым из злодеев. Однако здесь возникало некое противоречие: чтобы с помощью искусства внедрять в сознание общества мысль о реальности зла, требовалось взаимодействовать с этим обществом и хотя бы для видимости следовать его установлениям. Это делало задачу В трудной вдвойне. Он должен был выдавать себя за добропорядочного человека, но для злодея не существует понятия «должен». В его случае это было вынужденной мерой, и все же такая позиция выглядела довольно двусмысленно, лишая его права считать себя истинным поборником зла и создавая брешь между его искусством и реальной жизненной практикой. Но и помимо мудреных соображений морального порядка, В сталкивался с еще одной, не менее серьезной проблемой: как ни старался он хранить личину добродетели, прирожденная склонность ко злу то и дело вырывалась наружу. Стоило ему хоть немного ослабить бдительность, и он тут же совершал какую-нибудь подлость, после чего мог лишь воскликнуть: «Черт побери!» – или в недоумении развести руками – мол, что тут поделаешь?.. В конечном счете ему ничего не оставалось, как плыть по течению, избегая конфликтов со своими оппонентами, «хорошими» людьми, и прикрываясь собственным искусством. «Спору нет, время от времени В совершает весьма странные поступки, но он настоящий, серьезный художник и не может быть законченным злодеем», – твердили о нем «хорошие» люди в свойственной им манере выдавать желаемое за действительное. В, разумеется, считал подобные утверждения нелепыми и всячески их опровергал, однако «хорошие» люди ему не верили. С одной стороны, это его устраивало, но с другой, несказанно удручало, и чем больше он удручался, тем сильнее ему хотелось выставить напоказ дурные свойства своей натуры. Чтобы не поддаваться этому соблазну, он свел к минимуму круг своих знакомств и воздерживался от дружбы с «хорошими» людьми. Если же кто-то из них пытался сойтись с ним покороче, он немедленно делал ему какую-нибудь гадость, вследствие чего сразу же терял расположение к себе, либо держался с подчеркнутой индифферентностью и на любое подобное поползновение реагировал неохотно, сквозь зубы. В результате В приобрел репутацию «загадочной личности», «человека с двойным дном». Оказавшись в таком положении, он не знал, как себя вести – то ли смеяться, то ли плакать. Подобно полярному зверю, попавшему в тропики, В, посланец злодейского племени, затесавшийся в общество добрых людей, стал чахнуть и терять силы.
А, сызмальства привыкший видеть в нем родственную душу, был не в силах понять, что с ним происходит. И это не удивительно: в противоположность В, он принадлежал к племени добрых людей и даже на их фоне выделялся особой тонкостью чувств и трепетной любовью ко всем и вся. Он не мог не сокрушаться, чувствуя, как они с В все больше отдаляются друг от друга.
– Послушай, – говорил А брату, – ты не должен замыкаться в себе. Уж со мной-то ты можешь быть откровенен. Несмотря на все наши разногласия в вопросах искусства и споры по поводу всяких «измов», мы можем оставаться друзьями.
– Нет, не можем, – отвечал В. – Для меня не существует такого понятия, как дружба. В противном случае мое искусство было бы ложью, подделкой. Я общаюсь с тобой лишь по привычке, оставшейся с детских лет, да еще потому, что время от времени ты подкидываешь мне деньжонок. Вот и все, что меня с тобой связывает. Никакой любви или привязанности к тебе я не испытываю. И не думай, что я шучу, – я говорю это вполне серьезно. Считай, что так выражается мое дружеское расположение к тебе.
Услышав такое, любой другой возненавидел бы В, но А в силу своего благородства и великодушия лишь жалел его. «Пусть он отказывает мне в дружбе, – говорил себе А, – я не стану отрекаться от своего несчастного брата. Моя любовь к нему останется неизменной. Придет время, и в нем тоже проснется любовь, дремлющая в тайниках его души».
А полагал, что искусство, воспевающее зло, недолговечно. В любил повторять: «Кто такие Эдгар По и Бодлер? Слюнтяи, хлюпики. Истинный ученик дьявола – это я! Они предаются злу как бы понарошку, а на самом деле страшатся Бога и борются со своей греховностью. Чуть что, они заговаривают о “вечности”, но для настоящего злодея не существует ни вечности, ни Бога, ни греха. Он не способен принять их на веру, и в этом причина его страданий. Для него существует лишь зло как единственная данность». А считал подобные взгляды заблуждением, плодом помраченного сознания. Он надеялся, что, избавившись от этого заблуждения, обратив свои помыслы к Богу и исполнившись решимости побороть злое начало в себе, В сможет создать по-настоящему значительное произведение искусства. Именно тогда его недюжинное дарование заблещет в полную силу. А не сомневался в таланте В и надеялся, что такое время непременно наступит; это явилось бы великим благом и для самого В, и для всей литературы. Такова была позиция А, которую он отстаивал как в своих сочинениях, так и в публицистических статьях, стараясь обратить В в собственную веру. Любя и жалея брата, он подвергал его произведения беспощадной критике. Сердечная привязанность к В как к человеку не мешала А ненавидеть живущее в нем зло. Точно так же ненавидел он и ту литературную среду, которая лицемерно рукоплескала книгам, созданным этим злым гением. «Приходится лишь сожалеть о том, что существует такая литература и такая литературная среда, – писал он. – Что можно обнаружить в сочинениях В? Ущербную философию, дешевую софистику, надуманные коллизии и лишь изредка – новые, непривычные краски. Вот, собственно, и все, а между тем и коллеги-писатели, и критики превозносят его до небес. Ну да ничего, эти времена скоро пройдут». А видел свою задачу в том, чтобы силой своего добра уничтожить коренящееся в В зло. По сути дела, он объявил брату войну, но это было не чем иным, как попыткой его спасти и одновременно – проявлением дружбы в самом высоком смысле этого слова. Рано или поздно, надеялся он, литературная братия очнется от ядовитых чар его искусства, В окажется в тупике, и тогда наступит благоприятная пора для развития его дарования. А полагал, что сумеет приблизить это время силой своего искусства. Именно в этом он видел свою миссию как художника.
Таким образом, наполовину сознательно, наполовину бессознательно А и В вступили в единоборство друг с другом.
Их борьба длилась пять или шесть лет. Постепенно А стал одерживать верх над своим соперником, что выражалось и в количестве создаваемых им произведений, и в его растущей славе. «Время В прошло, наступило время А», – говорили все вокруг. Как и предвидел А, искусство В начало выдыхаться, из него ушли яркие, свежие краски, а изредка появлявшиеся в печати новые его опусы уже не привлекали к себе внимания критики. Казалось, талант В полностью иссяк.
– Ну что ж, твоя взяла, – однажды сказал В брату. – Как писатель я ничего не стою.
– То, что мода на тебя прошла, как раз хорошо. Именно этого я и ожидал, – ответил А. – Но отсюда вовсе не следует, что как писатель ты ничего не стоишь. Это всего лишь означает, что в твоей жизни наступил переломный момент. Ты наделен большим талантом и блестящими способностями, но, к сожалению, не сумел должным образом распорядиться этим богатством. Искусство, прославляющее зло, заведомо обречено на неудачу.
– Может быть, ты и прав. Возможно, зло в форме искусства и обречено на неудачу, но само оно непобедимо. Зло, живущее в моем сердце, никуда не делось. Я по-прежнему верю в реальность зла.
Видя, с каким упорством В не желает признать свое поражение, А невольно улыбнулся.
– Если так, почему ты не стремишься с еще большей энергией отстаивать свою веру? – спросил он. – Ты чувствуешь, что зашел в тупик, но разве сам этот факт не свидетельствует о ложности твоих убеждений?
– Конечно, нет. Вся беда в том, что зло как некая изначальная реальность не может быть воплощено с помощью искусства. Короче говоря, я ошибся в выборе средств для утверждения истинности зла. – На бледном лице В проступило скорбное выражение. – Попробую пояснить свою мысль. Вероятно, ты и тебе подобные склонны видеть причину моей неудачи в том, что я обманываю себя и в силу присущего мне извращенного характера не пытаюсь выразить в искусстве свою подлинную сущность. Да, у меня и впрямь извращенный характер, но он и является моей подлинной сущностью. Сколько ни заглядывай в мою душу, сколько ни копайся в ней, она насквозь порочна. Я ничуть себя не обманываю и честно выставляю напоказ все свои пороки, но вы утверждаете, что это неправильно, и уличаете меня во лжи. Все мои «доброжелатели» повторяют одно и то же: дескать, пока я не перестану лгать и наговаривать на себя, я не смогу превратиться в достойного человека, а то, что я просто не способен им стать, считают заблуждением. Но кто дал вам право решать за меня? С вашей точки зрения всякое зло является ложью, для меня же оно – единственная правда на свете. Я для того и стал писателем, чтобы поведать об этом вам, поборникам добра, и посетовать на то, что никто меня не понимает. Но вы превратно истолковали мои намерения. Было время, когда и читатели, и критики превозносили мои книги до небес, но, по правде говоря, меня это нисколько не радовало. Меня называли «апостолом болезненной красоты», «певцом чувственных радостей», «насмешливым исследователем человеческой души», но ни одно из этих определений не соответствует действительности. Я никогда не насмешничал и не лукавил в своих сочинениях, а открыто и прямо излагал свои взгляды, однако никто не удосужился вникнуть в их существо. Лишь некоторые псевдозлодеи из числа добродеев приходили в восторг от моих писаний, видя в них только то, что лежит на поверхности. Если бы они заглянули вглубь моей души, у них наверняка волосы встали бы дыбом от ужаса.
В состроил испуганную гримасу и захохотал. А смотрел на него с нескрываемым изумлением. Они знали друг друга с детства, но никогда еще В не приводил его в такую растерянность. «Конечно же, все это вздор, – подумал А, – но в чем-то он явно не лжет. Что же все-таки происходит в его душе?» Вконец озадаченный, он не понимал, чего В заслуживает больше: жалости или уважения.
– Все, что я писал, истолковывалось превратно, – продолжал В. – Высоколобые критики видели во мне гуманиста, а некоторые из них даже утверждали: «Сочинения г-на В проникнуты глубоким состраданием к падшим, чувством подлинной любви к человеку». Эта братия принимает меня за своего и думает, что я описываю злодеев с позиций человеколюбца. Какая чепуха! Я ведь открыто заявлял: «Поймите, я – злодей. Такие, как я, не ведают любви и потому обречены на невыносимые страдания. Что прикажете с этим делать?» Но меня не слышали и предпочитали выискивать за моими словами какую-то потаенную любовь к людям. Мне надоело читать про себя этот бред. Я не хочу, чтобы ты и тебе подобные выставляли меня скрытым сторонником добра. Я хочу, чтобы мои слова принимались за чистую монету. – В досадливо вздохнул, на его бледных, впалых щеках выступил румянец. Скрытный и молчаливый по натуре, он никогда еще не говорил так страстно. – Я стал размышлять: почему все, что я пишу, истолковывается превратно? Может быть, я просто не умею выражать свои мысли ясно и доходчиво? Или же все дело в читателях? В итоге я пришел к выводу, что вина лежит на искусстве как таковом, и вот почему. С самого своего возникновения искусство чуралось зла. Все лучшие, по-настоящему великие произведения искусства служат добру. Получается, что эта форма годится лишь для воплощения идеи добра, но никак не зла. Поэтому-то мне и приходится капитулировать перед тобой. Ты оказался прав в своем утверждении, что искусство и зло – понятия несовместимые. Искусство не может существовать отдельно от общества, а поскольку общество стоит на страже добра, злодеям нет в нем места, как нет в нем места и их искусству. По сути дела, то, что мы привыкли вкладывать в понятие искусства, обслуживает исключительно интересы сторонников добра. Оно изобретено ими, равно как религия и мораль, и служит лишь их целям и идеалам. И так будет до тех пор, пока злодеи не создадут своего собственного, особого общества и своего собственного, особого искусства. К сожалению, у меня не хватило ума, чтобы сразу это понять. Будучи злодеем, я затесался в чуждое мне общество добрых людей и пытался с помощью чуждого мне искусства отстаивать свои убеждения. Иначе говоря, я пытался петь свою песню, используя чужие слова, изначально наделенные смыслом, противоположным тому, который я желал им придать. Добродеи истолковывали все, что я писал, на свой лад, и в результате я сам против воли оказался в их компании. Я говорю это не для того, чтобы себя оправдать, а потому лишь, что именно здесь кроется причина моего фиаско. Критики видят ее в другом – в скудости моего дарования. Но посуди сам: любой человек, попавший в чужую страну, где ничто не соответствует его природе – ни воздух, которым он дышит, ни пища, которую ему приходится принимать, ни законы, которым он вынужден следовать, ни окружающие его люди с совершенно чуждыми ему интересами и наклонностями, – не может в полной мере себя проявить. Он чувствует себя беспомощным, потерянным и неизбежно начинает чахнуть. Какими бы дарованиями он ни был наделен, чтобы дать им расцвести, он должен вернуться на свою духовную родину. Поэтому мне ничуть не стыдно, когда все вокруг твердят, что талант мой иссяк. Я сам приложил руку к тому, чтобы это случилось. Слова о том, что я лишен таланта, означают лишь, что я лишен таланта, присущего поборникам добра, а это лишний раз доказывает мою непричастность к их племени.
В окинул брата торжествующим взглядом, но на душе у него было сумрачно и тоскливо. Почему? Потому что он разочаровался в искусстве и искусство предало его. Долгие годы он верил в свое высокое предназначение служить глашатаем зла в искусстве, но, как выяснилось, это была всего лишь иллюзия. Будучи, как все злодеи, одиночкой, он искал утешения в этой иллюзии, а теперь утратил и ее. Теперь ему уже нечем было гордиться ни перед добродеями, ни перед злодеями. Из избранника, глаголющего от имени всего злодейского племени, он превратился в обыкновенного, заурядного злодея.
– И что ты намерен делать дальше? Я не знаю, насколько ты прав в своих выводах, но если считать, что все обстоит именно так, как ты говоришь, в чем ты собираешься искать опору? – сочувственным тоном произнес А. Его все еще не покидало удивление от услышанного, но он не мог не признать, что В с ним не лукавит.
– Опору? Пока еще не знаю. Могу сказать только одно: все это время ты боролся со мной и всеми силами старался меня победить. Что ж, как ты и предсказывал, твоя взяла. Но, повторяю, ты одержал надо мной победу лишь в сфере искусства. Живущее во мне зло не потерпело поражения от твоего добра. Будет очень обидно, если моя «злая душа» останется неузнанной для таких блюстителей добра, как ты. Я постараюсь показать вам, что это такое. Чуть что, вы повторяете: «Спасение в любви. Даже самый отъявленный злодей не устоит перед любовью». Если ты всерьез так считаешь, что ж, попробуй меня спасти. Я-то как раз уверен, что ни один добродей не устоит перед злом. Ты еще не знаешь, на что я способен. До сих пор присущее мне зло находило выход лишь в искусстве, я старался не выказывать его напрямую, но теперь мне больше нет нужды себя сдерживать, все преграды рухнули. Я подобен летящему с горы камню, меня уже не остановить. Я и сам не знаю, на какое дно приведет меня это падение. Неужели ты и тогда сможешь меня любить и верить в мое спасение?
– Не будем забегать вперед, – ответил А. – Что бы с тобой ни случилось, моя любовь к тебе останется неизменной. Думаю, придет время, и я смогу тебя спасти. Но главное – чтобы ты сам этого захотел. Я вижу, как тебе тяжело, ты в отчаянии оттого, что никто тебя не понимает. Разве это ни о чем не говорит? Уже одно то, что ты испытываешь душевные страдания, служит залогом спасения. Вот почему я считаю, что в твоей жизни наступил переломный момент.
– Ну сколько можно повторять: я страдаю, потому что мне закрыт путь к спасению, – а ты в ответ твердишь: раз ты страдаешь, то непременно спасешься. Этак можно препираться до бесконечности. Приятно слышать от тебя уверения в братской любви, но пойми наконец: чем большей любовью окружают таких, как я, тем скорее мы скатываемся в пропасть.
Произнеся эту тираду, В подумал: «Наша с тобой борьба не окончена, главная схватка впереди. Как художник я тебе проиграл, но это ничего не значит. Ты еще узнаешь, на что я способен!» А был его смертельным врагом, и он считал для себя делом чести вступить с ним в поединок. Если в итоге А одержит победу и силой своей любви сокрушит живущее в нем зло, он падет перед ним на колени и взмолится о пощаде. Но все может обернуться и по-другому. Тогда В заставит брата ползать у своих ног и униженно причитать: «Да, ты оказался прав. Зло – такая же великая сила, как и добро. Я был слишком самонадеян, полагая, что моя любовь сможет тебя спасти. Прости меня!» Вот тогда-то в их противостоянии и будет поставлена последняя точка…
Слова В о летящем с горы камне оказались пророческими: с того самого дня он стал катиться все ниже и ниже по наклонной плоскости. Утратив интерес к искусству, бывший писатель превратился в бездельника и бродягу, находящего удовольствие лишь в вине, женщинах и деньгах.
В доме А жили три человека: он сам, его жена S***ko и его матушка. Это была прекрасная, скромная и благочестивая семья.
А и S***ko любили друг друга так горячо и беззаветно, как только могут любить друг друга вдохновенный художник и его верная спутница. Красота и душевное благородство жены питали творчество А, а оно, в свою очередь, помогало ей взращивать лучшие свойства своей натуры. Что же до матери, то она обладала не менее добрым и отзывчивым сердцем, чем А.
Матушка жалела В и называла его «бессчастным горемыкой». Ей было больно видеть, как опускается племянник, которого она воспитывала, не делая разницы между ним и своим родным сыном. «Всегда помните, это ваш брат», – постоянно говорила она сыну и невестке. Не разбираясь в сложностях писательского ремесла, она полагала, что немалая доля вины за постигшие В неудачи лежит на А. «Ты не должен был нападать на его книги, – упрекала она сына. – Если бы ты не хулил их, не называл никчемными поделками, его слава вряд ли обрушилась бы». А не чувствовал за собой никакой вины и каждый раз пытался себя оправдать, но старая женщина оставалась непреклонна.
Между тем В с трудом сводил концы с концами и, пользуясь ее сочувствием, то и дело являлся к ней за деньгами.
– Если бы я мог по-прежнему заниматься творчеством, мне не пришлось бы просить у вас денег, – плакался он. – Посмотрите, тетушка, до чего я докатился. А все благодаря братцу! Из-за его поношений я утратил веру в себя. Он ведь всегда видел во мне врага.
В всячески старался вбить клин между матерью и сыном, испытывая от этого особое удовольствие. Творить зло было его призванием. Ложь требовалась ему не для того, чтобы скрывать свои истинные намерения, – она стала для него образом жизни.
– Послушай, когда тебе понадобятся деньги, обращайся сразу ко мне, – как-то раз сказал ему А. – Не нужно возводить на меня напраслину и выставлять перед матерью в ложном свете.
– О чем это ты? – ухмыльнулся В. – Ну, если я сболтнул что-то сгоряча, прошу меня простить – последнее время я стал ужасно обидчив. Неужели так трудно хоть изредка мне посочувствовать?
А не рассказывал матери ничего, что могло скомпрометировать племянника в ее глазах. Он старался щадить ее чувства, даже в ущерб себе. Ему было довольно понимания со стороны любящей жены.
Супружеское счастье брата не давало покоя В, разжигало в нем ревность и злобу. Воспитанные в одной семье, они имели равное право на счастье, – считал он. Каждый из них жил в соответствии со своими природными наклонностями, и нельзя сказать, что на пути к успеху А прилагал больше усилий, чем В, однако почему-то счастье досталось именно ему. Мало того, он воспринимает это как заслуженную награду и имеет наглость жалеть своего невезучего брата. Где же тут справедливость? Переменить свою жизнь В не мог, зато он мог разрушить жизнь А, превратить его в такое же жалкое, никчемное существо, как он сам. Тогда они будут квиты.
В поочередно занимал деньги то у тетки, то у брата. При этом он ни разу не позволил А испытать удовольствие от собственной щедрости, а напротив, неизменно давал почувствовать, что водит его за нос. Он не столько занимал деньги, сколько вымогал их обманным путем. Не успев получить энную сумму у тетки, он тут же бежал к А за такой же или, ссылаясь на необходимость срочно вернуть какой-то несуществующий долг, униженно молил о помощи. Бывало, он выпрашивал у него «на время» книги или что-нибудь из одежды, а потом все это продавал и надолго исчезал из вида.
– Почему ты так с нами поступаешь? – чуть не плача, спрашивал его А. – И для матушки, и для меня ты родной человек. Зачем же нас обманывать?
– Да, я виноват, – отвечал В. – Мне и самому неприятно вас обманывать. До чего же горько сознавать, что я стал таким негодяем! Прости меня, я больше вас не побеспокою. – Говоря это, В пускал слезу, но не проходило и месяца, как он вновь брался за старое.
Так продолжалось год или два. Стараниями В привычная, мирная жизнь семьи была нарушена, тем не менее А все еще чувствовал себя счастливым. Невзгоды лишь упрочили любовь между ним и S***ko, дали ему возможность убедиться в искренности своих сыновних чувств и оценить душевную красоту матери, стремящейся наперекор всему спасти своего непутевого племянника. Время от времени в нем вспыхивало недовольство, однако оно почти не омрачало радужного настроения, в котором свойственно пребывать человеку, живущему в согласии с собственной совестью.
Но однажды в дом А пришла беда. Он допустил промах, из-за которого пострадал не только В, но и он сам. Неожиданно для себя В преуспел в том, чтобы превратить жизнь брата в кошмар.
Среди вещей, оставшихся у матушки от покойного супруга, были швейцарские часы, которыми она очень дорожила. Когда-то он привез их из заграничной поездки и до самой смерти с ними не расставался. К цепочке часов крепился платиновый медальон с миниатюрными портретами отца и матери. Мать хранила эти часы в своей комнате, в ящичке под домашней божницей. И вдруг они исчезли – пропажу обнаружила S***ko. Никто в доме не понимал, как это могло случиться. Дело в том, что мать уже полмесяца лежала в постели с инфлюэнцей и не отлучалась из своей комнаты; при ней находились только сын, невестка и сиделка, по очереди дежурившие у ее изголовья. Раза два или три больную навещали родственники, но подозревать их было нелепо, что же до В, то он так и не собрался проведать тетку. «Не иначе это дело рук сиделки», – рассудила мать, и в ее словах был резон: за четыре или пять дней до этого женщина, к которой она успела особенно привязаться, под каким-то предлогом уволилась, и на замену ей спешно прислали другую. Сиделка не только ухаживала за своей подопечной, но и прибирала в комнате, а значит, имела доступ к заветному ящичку. Если часы и впрямь были похищены, то сделать это не мог никто, кроме нее.
Поскольку речь шла о драгоценной семейной реликвии, А, не поднимая шума, обратился в агентство по найму сиделок и попросил провести негласное расследование. Вскоре из агентства ему ответили: «В связи с имевшим место инцидентом нами было проведено тщательное расследование, однако работавшая в вашем доме сиделка категорически отрицает свою причастность к краже. Учитывая, что до сих пор она не была замечена в каких-либо неблаговидных поступках, мы не склонны верить в ее виновность, тем более что никаких свидетельствующих против нее улик не было обнаружено. Но коль скоро речь идет о пропавшей из вашего дома ценной вещи, мы советовали бы вам обратиться в полицию. Это отвечало бы интересам как нашей организации в целом, так и конкретного лица, оказавшегося под подозрением».
Стремясь во что бы то ни стало вернуть отцовские часы, А решил заявить о краже в полицию – помимо всего прочего, к этому подталкивали его заинтересованные лица в агентстве, на чью репутацию была брошена тень. Разумеется, в самом этом шаге не было ничего предосудительного, однако он совершил ошибку, не поставив мать в известность о своем решении. Состояние ее здоровья с каждым днем ухудшалось, жар не спадал, врачи опасались, что инфекция может перейти на легкие, и А не хотел ее волновать. Между тем полиция не бездействовала и вскоре схватила преступника. Как ни прискорбно, им оказался В.
Узнав об этом, старая женщина залилась слезами и стала укорять сына:
– Разве я просила тебя заявлять в полицию? Да, конечно, В совершил ужасный проступок, но в том, что его арестовали, повинен ты. Нужно было дать ему еще один, последний шанс исправиться. Что я скажу на том свете его покойному отцу?
А попытался отозвать свое заявление и добиться, чтобы В выпустили из-под стражи, но это оказалось невозможным: помимо кражи часов, совершенной месяц назад, он был уличен еще в целом ряде преступлений, и против него завели уголовное дело. Явившись в полицию за часами, А попросил о свидании с братом – он хотел повиниться перед ним и передать ему слова матушки, однако тот не пожелал его видеть. Спустя какое-то время его поместили в тюрьму, но и после этого А с женой не оставляли попыток с ним объясниться, однако В по-прежнему категорически отказывался от свиданий.
Но на этом злоключения А не закончились. Вскоре в его дом пришло настоящее горе: матушка скончалась от воспаления легких. До последнего часа она не переставала сокрушаться об участи племянника и умерла с его именем на устах.
А и S***ko были далеки от того, чтобы видеть причину ее смерти в инциденте с кражей часов и уж тем более считать В ее убийцей. Если на то пошло, во всем виновата судьба, – рассуждали они, но при этом было совершенно ясно, что связанные с В переживания усугубили состояние больной и приблизили печальную развязку. Так или иначе, супруги не могли рассматривать два эти события в отрыве друг от друга. Сидя у постели умирающей матери, А клятвенно обещал: «Мы с S***ko не перестанем любить В и во что бы то ни стало постараемся его спасти». Каждый раз, думая о томящемся в заключении брате, А вспоминал данное ей обещание.
Поневоле увязывая кончину матери с пропажей часов, он испытывал глубокое сожаление, а временами и злую досаду. Вне всякого сомнения, В оказался в тюрьме не без его участия, но брать всю вину на себя было бы несправедливо. Конечно, он совершил оплошность, но разве могло ему прийти в голову, что вором окажется свой, близкий человек? Он был виноват лишь в том, что не посоветовался с матушкой, прежде чем что-либо предпринять. Но даже если бы он проявил должную щепетильность, результат, скорее всего, оказался бы в точности таким же. Матушка ведь тоже не могла предположить, что это дело рук В, и наверняка одобрила бы действия сына. Все ее жалобы и упреки имели к нему лишь косвенное отношение. Вина В в краже часов была доказана и вкупе с попутно вскрывшимися преступлениями привела его на тюремные нары. Получалось, что совесть А чиста и ему не за что себя корить, но, вспоминая слезы матушки на смертном одре, он вопреки доводам разума испытывал жгучее чувство вины и не мог ничего с этим поделать. В словах матушки была своя правда. Ответственность за грехи В, считала она, лежит и на них, его близких, и эта святая материнская любовь обязывала А подняться над собственными горестями и обидами. Глядя на себя глазами покойной матери, он видел перед собой такое же жалкое и недостойное существо, как В. Ее предсмертные слова: «Ты должен спасти брата», – звучали для него как завещание. Она словно бы говорила ему: «Спасая его, ты возвысишь и собственную душу». Великая материнская любовь указывала ему путь, была залогом примирения между братьями.
Те же мысли внушала ему и S***ko.
– Матушка была права, – говорила она, – мы сами недоглядели за братом. Когда он выйдет на свободу, нужно сделать все, чтобы его спасти.
– Надеюсь, он и сам извлечет урок из случившегося. Как хорошо, что ты готова меня поддержать! Мне одному не справиться.
– Ради тебя я готова на все…
Супруги все еще ощущали себя счастливыми. А поскольку супружеское счастье было единственным, что у них осталось, чего никто не мог у них отнять, они тем более им дорожили, его с лихвой хватало, чтобы забывать об обрушившихся на них несчастьях.
Но что происходит с В? О чем размышляет он, сидя в одиночной камере? Тревога о нем не оставляла супругов ни на минуту. Если В способен взяться за ум и стать порядочным человеком, сейчас для этого самый подходящий момент, вторая такая возможность вряд ли еще представится. А всей душой надеялся – ради В, ради себя самого, ради покойной матери, – что допущенный им промах в конечном счете обернется благом. «Дорогой брат, теперь я думаю, что по-настоящему тебя любила только мать, – говорилось в письме, которое он отправил В после ее смерти. – Я не испытывал к тебе и половины ее любви. Я не задумывался о том, как горько и тяжело бывает у тебя на сердце. Я досадовал и злился на тебя. Увы, это так. А все потому, что я не желал войти в твое положение… Прости меня. После всего случившегося ты не можешь не таить на меня обиды, и все же постарайся меня простить, позволь мне искупить свою вину и взять на себя хотя бы часть твоих горестей. Я хочу разделить с тобой твои страдания, я хочу страдать вместе с тобой. Пожалуйста, доверься мне, открой мне свою душу, и ты встретишь с моей стороны такое же понимание и сочувствие, какое встречал со стороны покойной матушки. Только так мы оба сможем спастись – и ты, и я. Сколь бы глубоко ни коренилось в тебе зло, сейчас у тебя есть возможность трезво осмыслить свое прошлое и всерьез разобраться в себе… Не думай, что, говоря о спасении, я полагаюсь лишь на собственные силы, – нас обоих спасет дух покойной матушки. Если ты преодолеешь в себе зло и воспрянешь для новой жизни, мы сможем сказать, что исполнили ее волю, а я благодаря тебе смогу возвысить свою душу».
А всячески старался расшевелить сердце брата, но тот не только отклонял его просьбы о свидании, но и не отвечал на его письма. Даже когда А сообщил ему о кончине матери, В не счел возможным выразить ему соболезнование. S***ko постоянно носила в тюрьму передачи, но не было случая, чтобы он хоть как-то ее поблагодарил.
– Не пойму, что с ним происходит, – сетовала она. – Уж открытку-то он мог бы написать. Должно быть, его гложет жестокая обида.
– Да, судя по всему, это так, – соглашался А. – Боюсь, в тюрьме он еще больше озлобился. Как бы то ни было, особых оснований для оптимизма я не вижу.
Конечно, при желании молчание В можно было истолковать и в положительном смысле, но куда естественнее было предположить, что он затеял что-то недоброе. В словно бы грозил им: «Погодите, вы еще узнаете, на что я способен!»
– Если он и впрямь затаил на меня обиду, – предупредил А жену, – нас с тобой ждут суровые испытания. Ты должна быть к этому готова.
Тем не менее он с прежним упорством слал ему письма. Какую бы неприязнь ни выказывал им В, считал он, они не должны менять своего отношения к нему. Их долг – следовать завету покойной матери и любить его с той же самоотверженностью. Остерегая и утешая друг друга, супруги ждали выхода В из тюрьмы.
Долгожданная открытка от В пришла за день до окончания его тюремного срока. Это была первая весточка, которой он удостоил своих близких.
«Прошу прощения за долгое молчание, – писал В. – Завтра около десяти часов утра я буду у вас. Встречать меня у тюрьмы не нужно. Я заранее оповещаю вас о своем выходе на свободу, чтобы вы могли морально подготовиться к нашей встрече. Итак, до завтра».
Эти несколько строчек не стали для супругов неожиданностью: у них было достаточно времени, чтобы «морально подготовиться» к встрече с В.
Наступило утро. В ожидании брата А сидел в плетеном кресле на веранде и прихлебывал чай.
– Судя по открытке, В-сан очень на нас зол, – сказала S***ko, выйдя к мужу.
– Похоже на то. Чувствую, мы еще настрадаемся.
– Ты должен говорить с ним как можно мягче…
К глазам S***ko подступили слезы, готовые вот-вот скатиться по ее белым, как воск, щекам. Супругов пронзило чувство, сходное с печалью, но не темное и унылое, а светлое и чистое, как прозрачные воды родника.
– Конечно. Не беспокойся, – ответил А. В глазах у него тоже стояли слезы.
В явился ровно в десять часов, как и предупреждал. Он заметно исхудал, черты его мрачного бугристого лица заострились, глаза запали. Время от времени он покашливал, что, судя по всему, тревожило и его самого. Проведенный в кабинет, он опустился в кресло и заговорил:
– S***ko-сан, хочу поблагодарить вас за передачи. Да, и кстати… кажется, я еще не выразил соболезнования по поводу тетушкиной кончины.
Все это было сказано без аффектации, обычным, спокойным тоном. Какое-то время они мирно беседовали, потом В сделал паузу и, повернувшись к брату, все с той же будничной интонацией произнес:
– Я не отвечал на твои письма, однако в полной мере оценил твое доброе отношение. За эти годы я многое обдумал и на сей раз хочу всерьез просить тебя о помощи. – Слова «на сей раз» и «всерьез» он произнес с некоторым нажимом.
– Ну разумеется! – воскликнул А. – Как я тебе и писал, ты можешь рассчитывать на любую помощь с моей стороны. Так о чем идет речь?
– О моем будущем. – В бросил взгляд на S***ko и, почесав в затылке, добавил: – Прости, но я хотел бы обсудить это с тобой с глазу на глаз.
– Но почему? Чем может S***ko нам помешать?
– Так мне будет… удобней.
– У нас с женой нет секретов друг от друга. Ты не должен ее стесняться.
– И тем не менее… Но дело не только в этом. Я собираюсь просить о помощи только тебя, а не вас обоих. Ты ведь тоже в своих письмах предлагал мне помощь исключительно от своего имени.
– Ну что ж, S***ko, оставь нас наедине.
От лица А отхлынула кровь. В тоже побледнел, и по его бесцветным губам скользнула странная усмешка.
– Послушай, – начал он, когда за S***ko закрылась дверь, – прежде чем перейти к разговору о моем будущем, мне важно кое-что уточнить. Как я уже сказал, я ценю твое доброе отношение, но существует одна закавыка. В своих письмах ты ясно давал понять, что, спасая меня, рассчитываешь спасти и себя самого. А если совместного спасения не получится? Что тогда?
– Думаю, спастись можно только совместными усилиями.
– Нет уж. Если вопрос стоит так, я предпочту обойтись без твоей помощи. Меня не прельщает идея становиться орудием чьего-то спасения. Если ты рассчитываешь спастись заодно со мной, я вынужден отказаться от этой чести.
– Но объясни, почему? Неужели ты до такой степени на меня зол?
– Зол? Может быть. Но это не какая-то мелкая злоба. Я злюсь на тебя не за то, что ты упрятал меня за решетку. Как ты и предполагал, заключение пошло мне на пользу, я получил возможность многое обдумать, но в итоге лишь убедился в верности своих изначальных взглядов. Ты не представляешь, как внимательно я читал каждое твое письмо. Мне было больно от обрушившихся на меня несчастий, я готов был в слезах молить тебя о помощи. Однако, читая твои письма, я чувствовал, что между нами лежит пропасть, и от этого на сердце у меня становилось еще тоскливей и горше. Ты до сих пор совершенно не знаешь и не понимаешь меня, но при этом намереваешься меня спасти и навязываешь мне свою любовь. Мало того, ты надеешься возвыситься благодаря своей любви и требуешь, чтобы я тебе в этом помог. Что это, как не проявление вопиющего эгоизма и бессердечия?! Оттого, что ты возвысишься, я почувствую себя еще более униженным и одиноким. Исполнив волю покойной матери, ты сможешь порадоваться, для меня же никаких радостей в этом мире не существует. Разумеется, ты думаешь, что во мне говорит обида, но в моем положении это естественно. Поэтому я и заявляю: не нужно меня спасать и не нужно меня любить. И не пытайся спастись или возвеличиться за мой счет. Если ты действительно меня жалеешь, стань таким же пропащим, презренным существом, как я. Это единственный способ мне помочь.
– Прости, если я невольно обидел тебя своими письмами. Видимо, говоря о спасении, я выразился недостаточно точно. Мною двигало только одно желание – утешить тебя, разделить с тобой твои тяготы. Скажи, что тебя гнетет? Что я должен сделать, чтобы уменьшить твои страдания? Неужели ты и на сей раз отвергнешь мою помощь?
– Да нет, я пришел к тебе как раз за помощью. Если все, что ты говоришь, правда, я хочу о многом тебя попросить. Ну, во-первых, я нуждаюсь в средствах к существованию, и мне не к кому обратиться, кроме тебя. Если бы я мог творить, как прежде, дело другое, но сейчас у меня нет для этого ни сил, ни веры в себя, а жить все-таки надо.
– Не беспокойся, я уже давно решил, что буду заботиться о тебе, как заботился о покойной матери. Неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе голодать?
– Спасибо. Раз так, я спокоен. Но помимо нужд материальных, существуют еще и нужды духовные. Даже если мне не придется волноваться по поводу заработков, снедающие меня горечь и тоска никуда не исчезнут. Не мог бы ты как-нибудь помочь мне и в этом смысле? Или я требую слишком многого?
– Напротив, это мой долг, и я рад, что ты об этом заговорил. У меня и в мыслях не было свести дело к одной лишь денежной помощи и на этом считать свой долг исполненным. Вероятно, у тебя есть какие-то конкретные соображения на этот счет. Если я могу хоть чем-то быть тебе полезен, только скажи.
– Видишь ли… Мне нужны не только деньги, но и слава – та самая слава, которой пользуются «достойные личности» вроде тебя. Наверное, это звучит слишком общо, но постараюсь объяснить. Когда-то я был писателем, властителем дум, и это позволяло мне высоко держать голову. Будучи злодеем, я не чувствовал себя посредственностью, меня уважали все вокруг, и это придавало мне уверенности в себе. Возможно, во мне говорило обыкновенное тщеславие, и все же в какой-то мере оно скрашивало мое одиночество. Так вот, я хочу вернуть себе утраченную известность. Я хочу, чтобы обо мне вновь заговорили как о большом художнике. И тут мне не обойтись без твоей помощи.
– Я готов сделать все, что от меня зависит. Но для того чтобы заслужить славу большого художника, ты должен им стать. Сколько бы я ни старался, мои усилия могут играть лишь второстепенную роль. В первую очередь ты должен развить то хорошее, что в тебе есть, а я со своей стороны буду всячески этому содействовать. О, как это было бы прекрасно! Как я об этом мечтал!
– Погоди, погоди. Кажется, ты меня не понял. Я не собираюсь заниматься творчеством, мне нужна только слава. Если паче чаяния из-под моего пера вдруг выйдет что-нибудь стоящее, я буду только рад, но сейчас речь не об этом. Я уже устал повторять, что во мне отродясь не было и нет ничего «хорошего», и, как бы ты ни старался, ни мой художественный талант, ни литературное мастерство не разовьются. Я не ставлю перед собой этих призрачных целей, все обстоит намного проще – мне нужна только слава, которую я намерен обрести с твоей помощью.
– Только слава? Каким же образом ты намерен ее обрести?
– Я хочу, чтобы твоя известность, твой авторитет в литературных кругах полностью перешли ко мне, а ты оказался в моем положении. Отныне все твои сочинения будут публиковаться под моим именем, а причитающиеся тебе почести вместе с гонорарами достанутся мне. Если ты действительно меня любишь, у тебя есть возможность это доказать.
А молчал, пытаясь побороть вспыхнувшее в нем возмущение. Между тем В продолжал:
– Ты много раз провозглашал, что истинный художник творит для вечности и не обременяет себя заботами о сиюминутной славе. Я не знаю, что такое вечность, но если ты всерьез веришь в нее, тебе будет нетрудно поступиться ради меня своей сиюминутной славой. В противном случае твои слова не стоят и выеденного яйца. В сущности, я не так уж много от тебя требую. Я не покушаюсь на то, чем ты по-настоящему дорожишь, я претендую лишь на самую малость, сущий пустяк, которым легко пожертвовать. Если задуматься, я вообще ничего у тебя не отнимаю.
– Да, конечно, отнять у меня мое искусство невозможно, но существует еще и понятие чести. Если мои произведения будут публиковаться под твоим именем, получится, что мы совместными усилиями морочим публику…
– Ну и что? Разве такой невинный обман способен кому-нибудь навредить? Если произведение преследует благородные цели, не все ли равно, чьим именем оно подписано? Оно будет проникнуто твоим духом, твоими идеалами. Скажу больше: отринув земные блага ради моего спасения, ты станешь еще ревностнее служить искусству. Если Бог и вправду существует, он тебя не осудит, а напротив, воздаст хвалу силе твоего духа.
– Пожалуй, я был неправ, упомянув о моральной стороне дела, – в замешательстве произнес А. – Что ж, я согласен принять твои условия. Но обернется ли это для тебя благом? Неужели ты думаешь, что, обманывая не только других, но и самого себя, сможешь избавиться от душевных мук?
– А что еще мне остается? Пойми, это не каприз, не желание тебе отомстить, я действительно верю, что только так смогу утешиться.
– Поясни свою мысль.
– Все очень просто. Я хочу, чтобы ты оказался в моей шкуре. Твои произведения будут печататься под моим именем, и я вернусь в литературу, но уже под видом гуманиста, полностью раскаявшегося в былых заблуждениях. Твое же имя начнет постепенно забываться, все вокруг станут говорить: талант А иссяк, как писатель он ничего не стоит, его время прошло, наступило время В… О том, как обстоит дело в действительности, будем знать только ты и я. Никто тебе не посочувствует, а уж я – тем более. Да, кстати, имей в виду: ты не должен посвящать в нашу тайну S***ko-сан, все свои рукописи ты будешь передавать мне тайком от нее… Представляешь, какой одинокой и несчастной станет твоя жизнь? А я, превратившись в художника-гуманиста, буду с гордым видом расхаживать по издательствам, лицемерно вздыхая о твоей скорбной участи. Вот тогда ты действительно поймешь, что значит подвергаться незаслуженным гонениям и носить на себе клеймо отщепенца, изгоя. Ты испытаешь на собственном опыте, каково живется таким злодеям, как я. Глядя на тебя, я смогу хоть немного утешиться и развеять свою тоску. В этом и будет состоять мое спасение. Мне не нужно, чтобы ты спасался вместе со мной и обретал величие за мой счет. Я пекусь лишь о собственном спасении, и ты должен мне его даровать. Все эти годы ты не уставал повторять, что любишь меня. Пришло время проверить, способна ли твоя любовь выдержать такое испытание. Если падшего и впрямь можно спасти силой любви, у тебя есть прекрасная возможность это доказать. Ты не раз упоминал о своем намерении исполнить волю покойной матери. Будь тетушка на твоем месте, она с радостью пошла бы мне навстречу. Сколько я ей ни лгал, сколько ни своевольничал, каких бы нелепых требований ни предъявлял, она ни разу на меня рассердилась. Я всегда слышал от нее только одно: «Хорошо, пусть будет по-твоему». А теперь, пребывая на небесах и взирая милосердными очами на грешников вроде меня, она и подавно встанет на мою защиту… Ну как, ты готов исполнить мою просьбу? Твое сердце готово проникнуться подобным милосердием? Ты готов пожертвовать ради меня своей земной славой в чаянии вечной жизни рядом со своей матушкой?
– Знаешь, брат, я от души тебе признателен. Ты указал мне единственно правильный путь. – В глазах А светилась искренняя благодарность с едва заметной тенью враждебности. Он одновременно чувствовал милосердие матери, дававшей ему шанс испытать свою душу, и козни дьявола, стремящегося утянуть его в ад. – Я не должен был оценивать происходящее, руководствуясь одной лишь мне удобной логикой. Для тебя не существует ничего, кроме земных благ, но в моем случае это не так – мне доставляют удовольствие и другие вещи. Я с радостью уступлю тебе славу, которой ты так жаждешь, и приму на себя твои страдания.
– Вот и славно! Тут даже такой злодей, как я, готов поклониться тебе в ножки. Но повторяю: ты должен сохранить наш уговор в тайне от жены. До тех пор, пока рукопись твоего произведения не попадет ко мне в руки, S***ko-сан не должна знать ни его названия, ни какой теме оно посвящено.
– Хорошо, – решительно произнес А, словно переступая через какую-то невидимую преграду.
– Так и быть, поверю слову «честного человека». Но имей в виду: я не потерплю никаких отговорок, – дескать, она сама догадалась. При всех обстоятельствах ты счастливее меня. Я одинок, как мало кто на свете, и буду утешаться тем, что владею тайной, к которой не имеет доступа даже твоя женушка.
– Этой тайной владеешь не только ты.
– Не только я?.. А-а, ты имеешь в виду дух своей усопшей матери? Вынужден тебя огорчить: ты сильно заблуждаешься, если думаешь, что его стараниями я превращусь в порядочного человека и верну тебе похищенную славу.
– Если тебе нравится глумиться надо мной, пожалуйста, сколько угодно.
– Ладно, не обижайся. В глубине души ты наверняка рассчитываешь на мое раскаяние, но я не из тех, кто привык отступать… Кстати, надеюсь, в один прекрасный день ты не заявишь мне, что внезапно утратил способность к творчеству, ведь соображения славы и успеха никогда тебя не вдохновляли. Насколько я понимаю, на фоне выпавших тебе испытаний твое человеколюбие должно только окрепнуть.
– Разумеется. Теперь я стану писать с удвоенной энергией. Отныне моя работа приобретает еще больший смысл.
– Вот именно. В противном случае все твои декларации окажутся не более чем красивой болтовней. Ну что ж, теперь мне не о чем беспокоиться. Прощай.
В был доволен. Все вышло в точности, как он ожидал. Его противостояние с братом вступило в новую, решающую фазу, которая выявит победителя… Впрочем, он и так уже ощущал себя в шаге от победы…
– Послушай, S***ko, я не могу тебе лгать. В попросил меня об одной услуге, но взял с меня слово, что я сохраню это в тайне ото всех, даже от тебя. Он хочет, чтобы ради его спасения я претерпел те же муки одиночества, с какими вынужден жить он сам.
– Не слишком ли много он на себя берет?
– Ты не должна на него сердиться. Попытайся взглянуть на вещи его глазами. Я вызываю у него ревность и злобу уже потому, что у меня есть ты. До сих пор я всегда рассчитывал на твою помощь, но это было эгоизмом с моей стороны. Если ты меня любишь, пожалуйста, больше ни о чем не спрашивай.
– Да, но когда я узнаю вашу тайну?
– Как только для этого придет время. Рано или поздно В поймет, что я желаю ему только добра, и изменится к лучшему.
– И все же, как скоро это произойдет? А если он не изменится, что тогда?
– Это непременно произойдет. Я не знаю, сколько времени для этого потребуется: пять или десять лет, – но когда-нибудь моя любовь сможет его спасти. Ты тоже должна в это верить и, набравшись терпения, ждать.
– Мы всегда жили с тобой душа в душу… Оставаться в таком положении пять или десять лет просто немыслимо! Позволь мне разделить с тобой все труды и тяготы, я ведь тоже считаю себя чадом твоей матушки.
– Да, я понимаю, но если ты хочешь спасти нашего падшего брата, если хочешь разделить со мной труды и тяготы, тебе придется смириться и пройти вместе со мной через все испытания. Что и говорить, наша жизнь будет печальна, но, положа руку на сердце, прежде мы не знали, что такое настоящие страдания. Если ты не готова страдать, не называй себя чадом моей матери. Разве мы не можем накрепко связать наши сердца, черпая силы в ее любви? Пожалуйста, не добивайся от меня ответов на свои вопросы, а просто доверься мне.
– Да, конечно… Только обещай, что когда-нибудь, когда В-сан переменится и встанет на праведный путь, ты все мне расскажешь. Обещай, что в конце концов я узнаю вашу тайну.
– Обещаю! Вот увидишь, я смогу его спасти. Придет время, и мы – все трое – посмеемся над нашими теперешними горестями.
– О, какое это будет счастье! Я уверена, матушка на том свете позаботится о том, чтобы приблизить этот благословенный миг.
– Так и будет, не сомневайся. А пока что запасись терпением и жди.
– Хорошо, я готова ждать, даже если на это уйдут годы…
Этот разговор между А и S***ko состоялся вечером того дня, когда их посетил вышедший из тюрьмы В. Супруги заключили друг друга в объятия и прослезились.
Новые отношения между братьями продолжались около двух лет. В печатал произведения А под своим именем, но от этого искусство А не только не пострадало, но стало еще более ярким. Лишь теперь он в полной мере изведал муки и радости художника, отбросившего помыслы о земной славе и творящего ради вечности. Между тем имя его в литературных кругах стало забываться.
Что же до В, то он испытывал несказанное удовольствие от возможности морочить общество и одновременно наблюдать за тем, как рушится карьера А. В глазах окружающих он выглядел новоявленным гуманистом, искренне раскаявшимся в прежних грехах. Чтобы поддерживать эту видимость, он со свойственными ему изобретательностью и хитроумием восполнял то, чего не хватало в рукописях А, публикацией своих «Тюремных записок» и «Исповеди», а также всякого рода откровениями в беседах с издателями и коллегами. «Я продолжаю дело А, – декларировал он. – Благодаря ему я воскрес к новой жизни, поэтому на всем, что я пишу, лежит печать его влияния». Говоря это, он старался ввести в заблуждение не только посторонних, но и себя самого. Ложь, обман требовались ему не для того, чтобы добиться успеха и благополучия, – в его понимании это означало оставаться верным себе. Интриги и козни питали его порочную душу, помогали ей расти и крепнуть. Он чувствовал, что теперь его жизнь наполнилась куда большим смыслом, чем во времена, когда он искал славы на поприще искусства. «Моя жизнь и есть мое подлинное искусство», – радовался он.
Как только рукописи А попадали к В, они сразу же становились его достоянием. В книги, рожденные благородной душой, проникала чужая, подлая душа. По мере того как в А нарастало чувство одиночества, усугублялось и одиночество В. Встречаясь, они с усмешкой признавались в этом друг другу, что не мешало каждому испытывать гордость и удовлетворение от достигнутого. Кто бы мог подумать, что добро и зло способны шагать рядом, взявшись за руки?
Как-то раз среди ночи, работая в своем кабинете, А услышал плач жены.
– S***ko, почему ты не спишь? – спросил он, приоткрыв дверь. S***ko рыдала, простершись на полу в темном коридоре.
– Каждый вечер ты запираешься у себя в кабинете. Скажи, над чем ты работаешь?
– Этого я не могу тебе сказать, не имею права… Ты же обещала не задавать никаких вопросов, касающихся моей работы.
– Да, но мне кажется, ты постоянно что-то пишешь. Если это так, просто кивни, и на душе у меня полегчает.
– Но почему? Что, собственно, произошло?
– Ты уже давно ничего не печатаешь, и все вокруг твердят, что на тебе как писателе пора поставить крест. Мне больно это слышать. Признайся, ты ведь действительно что-то сочиняешь? Пожалуйста, успокой меня.
– Если бы ты знала, как много значат для меня эти твои слова! Но я все еще не могу открыть тебе правду и рассказать, над чем сейчас работаю и работаю ли вообще. Могу лишь заверить тебя: на мне еще рано ставить крест.
– Я верю в это. Именно поэтому мне важно знать, что происходит на самом деле… Можно ли уже считать, что В-сан исправился и пересмотрел свои взгляды? Являются ли вещи, которые он публикует, его собственными сочинениями или же вы объединили усилия, чтобы обманывать меня и всех остальных? Когда-то ты обещал, что не будешь мне лгать…
– Все, что публикует В, написано им самим. Покамест он еще не исправился, но шаг за шагом приближается к этой цели. Думаю, матушка на том свете радуется за него. – Голос А звучал твердо, но взор его был полон мольбы.
– А когда ты наконец опубликуешь что-нибудь свое?
– Когда для этого наступит подходящий момент… Заклинаю тебя, больше ни о чем не спрашивай. Я не забыл про свое обещание. Придет время, и ты все узнаешь, но пока нужно потерпеть. Открыв тебе правду, я нарушил бы слово, данное брату. Твоя любовь не должна меня к этому подталкивать. Рядом с тобой я не чувствую себя одиноким, что уже нечестно по отношению к В. Надеюсь, ты меня поняла. А теперь ступай к себе и спи спокойно.
С этими словами А тихонько затворил перед ней дверь.
«Похоже, S***ko о чем-то догадывается», – подумал он, чувствуя себя виноватым перед В. Время от времени он с тревогой вспоминал слова брата: «Только не вздумай прибегать к отговоркам – дескать, она сама догадалась».
Чтобы сдержать данное ему обещание, А приходилось многое скрывать от жены. Тайком от нее он ночами работал над рукописями, тайком передавал их брату, а когда они появлялись в печати, делал вид, что принимает их за творения В. Необходимость хранить одну-единственную тайну вынуждала его постоянно лгать S***ko. Если так пойдет и дальше, от их супружества останется одно название. «Ничего, наступит время, и она все узнает», – утешал себя А. Но что, если его ожидания не оправдаются и такое время никогда не наступит? Неужели им так и придется маяться всю жизнь? При одной мысли об этом его охватывал ужас, и он боялся взглянуть жене в глаза.
В, со своей стороны, не терял бдительности и внимательно наблюдал за братом и его супругой. Когда честный, порядочный человек попадается на удочку злодея, с этим еще можно смириться, ведь он окружен сонмом друзей и единомышленников, готовых ринуться ему на помощь. Совсем другое дело, если жертвой обмана становится злодей. Он одинок, как перст, и ему куда труднее это пережить. Только представьте, какую горечь он должен испытать, осознав, что оружие, всегда бывшее его привилегией и единственной надежной опорой, оказывается направленным против него самого! Неудивительно, что В не сводил с супругов своего недремлющего ока. «Уж не проболтался ли братец о чем-нибудь своей благоверной? А вдруг они сговорились и сообща водят меня за нос?» От этих подозрений кусок не шел ему в горло.
Однажды он наведался к А в его отсутствие и, беседуя с S***ko, как бы невзначай поинтересовался:
– Читаете ли вы мои новые романы?
– Да… Иногда…
– Что значит «иногда»? Это никуда не годится. Вы обязаны их прочесть. А что говорит А? Как всегда, наводит на меня критику?
– Нет, я такого не припомню. Наоборот, он говорит, что вас ждет слава великого писателя.
– Вот как? Неужели? Ну, если я действительно прославлюсь, то исключительно благодаря ему.
– Неправда, вы добились успеха собственным трудом.
– Тем не менее коллеги-литераторы усматривают в моих сочинениях заметное влияние вашего супруга. А вы так не считаете?
– Право, не знаю. Даже если какое-то влияние и прослеживается, слава великого писателя уготована вам, а не ему. Вы умело воспользовались его опытом.
В насторожился и пытливо посмотрел в лучистые глаза S***ko. Она ответила ему долгим, пристальным взглядом. В глубине этого загадочного взгляда скрывалось мучительное желание проникнуть в недоступную ей тайну.
– Кстати, давно хотел вас спросить: что происходит с А? Неужто он совсем перестал писать?
– Да нет, он говорит, что скоро вновь примется за работу. Но я опасаюсь, как бы после столь долгого перерыва у него не пропала способность к творчеству. Не могли бы вы его поддержать, внушить ему уверенность в собственных силах? Пожалуйста, прошу вас…
Слова S***ko допускали двоякое толкование, но в них звучала искренняя мольба, и В было приятно это сознавать.
– Чепуха! Не бойтесь, А еще покажет себя, – сказал он и, расплывшись в довольной улыбке, добавил: – Но даже если и нет, имя его не будет забыто, ведь из недр его творчества родился такой писатель, как я. Искусство А живет в моем искусстве!
– Думаю, уже одно это должно действовать на мужа вдохновляюще, – произнесла S***ko, и глаза ее загадочно сверкнули.
Минуло еще два или три года. Молодость братьев осталась позади, еще немного – и обоим исполнится по сорок.
В один из осенних вечеров, беседуя с А в его кабинете, В сказал:
– Сколько уж лет длится наш с тобой поединок, а победитель так и не определился. Похоже, нам придется воевать всю жизнь… А ты, я вижу, последнее время приуныл.
– Да, это правда. Но ведь и в тебе уже не чувствуется прежней бодрости.
– Что верно, то верно – с каждым годом на душе становится все тоскливей и тоскливей. Впрочем, я с самого начала был к этому готов. Но в данный момент меня тревожит другое… – Произнеся эту фразу, В закашлялся.
– Что именно?
– Да этот проклятый кашель – он совсем меня замучил. Я болен чахоткой и, по всей видимости, скоро умру.
– Может быть, стоит, не теряя времени, обратиться к врачу?
– Я давно уже обратился к врачу и даже по секрету от тебя провел какое-то время на морском курорте – это называется «лечением переменой климата». Мне хочется по возможности продлить себе жизнь, я не могу позволить себе умереть раньше тебя.
А молча слушал его, опустив глаза.
– Судя по твоему молчанию, ты понимаешь, к чему я клоню. Пока я жив, слава, сопутствующая моим публикациям, безраздельно принадлежит мне, но стоит мне умереть, и она развеется, как дым. На книгах, издававшихся под моим именем, появится твое имя, и моя известность перейдет к тебе. Благодаря моей смерти ты не только вернешь себе утраченное, но и удостоишься еще большего признания. Ты будешь благоденствовать, наслаждаясь любовью S***ko-сан и всеобщим уважением. В результате дело всей моей жизни окажется загубленным. Вот и выходит, что я должен любой ценой тебя пережить. В сущности, решение вопроса о том, кому из нас достанется победа, всецело зависит от того, кто из нас раньше умрет.
– Значит, и тебя посещают подобные мысли? – со вздохом произнес А. – По правде говоря, я предвидел, что рано или поздно мы к этому придем. Наша с тобой борьба все еще продолжается и, судя по всему, не закончится до тех пор, пока один из нас не умрет… Но позволь спросить, неужели тебя всерьез заботит посмертная слава? Ты ведь всегда утверждал: злодею совершенно безразлично, что будет после его смерти, ему важен лишь прижизненный успех.
– Да, я действительно так говорил, но теперь думаю иначе. Подобно тому, как ты стремишься увековечить присущее тебе добро, я стремлюсь увековечить живущее во мне зло. Я желаю и после смерти морочить публику. У меня есть намерение издать полное собрание своих сочинений, куда войдет все, что когда-либо публиковалось под моим именем, и оставить его в наследство грядущим поколениям. А как иначе убедить мир в неискоренимости зла? Если я умру прежде тебя, ты, конечно же, воспримешь это как свою победу и поспешишь воспользоваться ее плодами. «Будем считать, что душа В спасена», – скажешь ты для очистки совести и, не моргнув глазом, заграбастаешь дарованную мне славу, а все вокруг сочтут это справедливым. Могу ли я смириться с такой перспективой? Естественно, мне хочется, поелику возможно, отсрочить свой конец.
– В таком случае, – резко произнес А, – я предпочел бы тебя опередить. Если ты умрешь с подобными мыслями, во что превратится наша с S***ko жизнь? Пока ты жив, источаемое тобой зло только укрепляет мою веру в добро и помогает рождаться моему искусству. Пока ты жив, я способен терпеть и отверженность, и лишения, но что будет, когда ты умрешь? Надежда на твое спасение останется неосуществленной, я не смогу исполнить волю матери и убедиться в торжестве любви над злом. В итоге я утрачу способность творить, а значит, погибну и как художник, и как личность. Но это еще не все – что по-настоящему меня страшит, так это ощущение полного, безысходного одиночества. О том, что я достоин славы, известно лишь тебе одному, но ты отобрал ее у меня, и больше она ко мне не вернется. Я останусь ни с чем, и ладно бы только я – та же участь уготована и S***ko, так что впереди нас обоих ждет не жизнь, а унылое прозябание. Даже такой злодей, как ты, глядя на меня из могилы, наверняка испытает жалость. «Надо же, как он страдает, – подумаешь ты. – Уж лучше бы я перед кончиной отдал ему похищенную славу». Но что пользы махать кулаками после драки? Сколько бы я ни взывал к твоей душе, воскресить тебя я не смогу, а без твоего согласия я не смогу открыть нашу тайну S***ko. Если же, пытаясь вернуть ее любовь, я все ей открою, получится, что я нарушил данное тебе обещание, а значит, проиграл в нашей с тобой схватке. Вопреки твоим опасениям, лавры победителя мне не достанутся – отстаиваемое мною добро будет попрано твоим злом. Когда моя земная жизнь окончится и мы с тобой встретимся в царстве теней, ты со злорадной усмешкой скажешь: «Так вот какова цена твоим разглагольствованиям о братской любви?» – и мне будет нечем на это возразить. Я не хочу, чтобы так случилось, не хочу, чтобы ты одержал посмертную победу надо мной.
– Значит, если ты умрешь прежде меня, победа останется за тобой?
– Совсем не обязательно, но такая возможность существует. Как знать, быть может, моя смерть заставит твое сердце дрогнуть и ты по собственной воле вернешь мне отобранное имя, чтобы хоть так утешить S***ko. Я вполне это допускаю.
– Но кто сказал, что у тебя нет ни малейшего шанса на победу, если я умру первым? Впрочем, слово «если» тут вряд ли подходит, ведь и так ясно, что мне недолго осталось… Правда, этот шанс осуществим лишь при одном условии, и ты наверняка понимаешь, что я имею в виду… – В помедлил и устремил на брата пристальный, исполненный ненависти взгляд. – Вижу, что понимаешь. Ты надеешься, что на смертном одре я внезапно переменюсь и подобрею. Поверь, это беспокоит и меня самого. Я боюсь не столько самой смерти, сколько того, в каком состоянии духа ее встречу. Известно, что перед лицом смерти многие злодеи утрачивают свои исконные качества и превращаются чуть ли не в праведников. Если меня постигнет та же участь, если я раскаюсь в своих грехах и верну тебе все, что отобрал, на мне как на личности можно будет поставить крест. Вот почему я хочу любой ценой тебя пережить.
– Понятно… Пока мы оба живы, определить, кто из нас одержал победу, невозможно, это выяснится лишь в момент моей или твоей смерти. Я отнюдь не исключаю, что перед кончиной ты раскаешься, и всей душой надеюсь на это. Но для этого тебе совсем не обязательно умирать после меня. В любом случае сам факт твоего раскаяния будет означать, что ты проиграл.
– Ой ли? Если я умру после тебя, о моем раскаянии никто не узнает. Разумеется, желательно, чтобы к этому времени S***ko-сан тоже не было в живых. Вот-вот, нужно, чтобы я пережил вас обоих… Сколько бы я ни сожалел о своих грехах, у меня нет ни малейшей необходимости посвящать кого-либо в наш тайный уговор. Я ведь не силой отнял у тебя славу – ты добровольно отдал ее мне в знак братской любви. Отойдя в мир иной, ты забудешь обо всех земных привязанностях, я же, приняв дар твоей любви, сохраню его на этом свете под видом собственных сочинений, а когда наступит мой черед, еще раз с благодарностью склоню перед тобой голову. Если же никакого «иного мира» не существует, получится, что я одержал над тобой победу. Если загробная жизнь – всего лишь миф, нелепая выдумка, мне останется только пожалеть тебя. Мое зло навеки восторжествует в этом мире, и вопрос о том, кто из нас выиграл, а кто проиграл, будет решен окончательно. Мы с тобой исчезнем, но содеянное мною зло будет жить. Именно этого я добиваюсь, именно на это уповаю. Вот почему вопрос о том, кто из нас умрет первым, приобретает для меня такое значение.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что в случае, если ты умрешь первым, моя надежда может осуществиться? Похоже, ты уже теперь думаешь о своем раскаянии как о чем-то неизбежном. Пойми меня правильно, я меньше всего желаю твоей смерти, но в моем нынешнем положении трудно отогнать от себя эти мысли. Если ты уйдешь первым и при этом уйдешь, не раскаявшись, мы с S***ko обречены страдать до конца наших дней. Когда-то я сказал: спасая тебя, я сам обрету спасение, – но разве это не так? Ключ к моему спасению находится в твоих руках. Счастье и несчастье всей моей жизни зависит от одного-единственного слова, произнесенного тобой на смертном одре. На карту поставлена моя судьба. Запомни это хорошенько.
– Не беспокойся, запомню и постараюсь сделать все, чтобы не дать твоей надежде осуществиться… – В закашлялся, и лицо его исказилось, словно в предчувствии близкого конца. – Что бы ни произошло, на мою помощь не рассчитывай. Я говорю это не по злобе, не из ехидства. Чтобы понять весь ужас моего одиночества, ты должен испить до дна чашу своих страданий. Какой бы мучительной ни казалась тебе твоя нынешняя жизнь, у тебя все еще остается надежда на будущее, ты видишь перед собой свет, как и положено истинному поборнику добра. Но все это – не более чем призрак, мираж. Вкусив одиночество в полной мере, ты узнаешь подлинную цену своей добродетели и сможешь по-настоящему понять меня, злодея. Если ты и впрямь любишь меня, прими все выпавшие тебе страдания и не ропщи на свою загубленную жизнь. Я же взамен готов принять ожидающие меня предсмертные муки. Как бы тяжко мне ни пришлось, я сохраню верность себе и своему злу. От имени всех злодеев спешу заверить тебя, что покаянные слова, произносимые ими на смертном одре, не идут от сердца – они проистекают от помутненного сознания и малодушия. Страх смерти заставляет злодея притворяться и протягивать руку своему врагу. Но если бы каким-то чудом он вдруг воскрес из мертвых, то начал бы снова творить зло. Злая душа, даже уязвленная страхом смерти, не может быть уничтожена. Как истинный мученик за свою веру готов поклясться: чтобы свидетельствовать о реальности зла и не запятнать своей злодейской чести, я намерен до последнего вздоха противостоять вам, поборникам добра, и встретить смерть, не дрогнув душой. Я хочу уйти из жизни достойно, сказав тебе на прощание: «Мне тоскливо и горько, но я ни в чем не раскаиваюсь. Этого не позволяет мне моя злодейская совесть». Я не перестаю молить судьбу о том, чтобы на пороге смерти мужество меня не покинуло. Не сочти это за издевку, но после всего, что ты здесь наговорил, я стану молиться об этом с еще большим усердием.
– Это ты сейчас так рассуждаешь. Многие злодеи, пока живы, питаются подобными иллюзиями, но стоит им оказаться на пороге смерти, и картина полностью меняется. Ты полагаешь, что, произнося покаянные слова, злодей притворяется, я же так не считаю – мне кажется, они абсолютно искренни. Когда в человеке начинает говорить душа, он поневоле переходит на сторону добра. Душа не может быть злой от природы. Думать так значит обманывать себя, но понять это можно лишь перед самой кончиной.
– Можешь сколько угодно убеждать себя в этом, – усмехнулся В. – Я даже благодарен тебе за эти бредовые фантазии – они придают мне куража. Теперь мысли о смерти меня уже не пугают. Я буду с нетерпением ждать ее, чтобы полюбоваться на твою вытянутую физиономию. – В глазах В полыхала неприкрытая ненависть, он словно бы говорил своему противнику: «Будь ты проклят!»
Мало-помалу к А пришло понимание, что В одерживает над ним верх, и он уже не мог писать, как прежде. При мысли о том, какой пустой и бессодержательной станет его жизнь после смерти брата, он приходил в такое уныние, что с трудом водил пером по бумаге, не видя никакого прока в своей работе.
– Похоже, как писатель ты кончился, – глядя на него, злорадствовал В. – Я все еще жив, а ты уже наполовину мне проиграл. Осталось подождать, когда я умру и выйду полным победителем!
Но чем чаще на его лице появлялась торжествующая усмешка, тем явственнее давала о себе знать его болезнь. Иной раз, приходя к А, он ернически замечал: «Что-то меня сегодня знобит. Не иначе смерть уже дышит мне в затылок», – или же вытаскивал склянку с лекарством и, морщась, его глотал, приговаривая: «Можешь уже теперь поздравить меня с победой».
А и сам понимал, что смерть брата не за горами, но в сердце у него все еще теплилась надежда. «Как бы В ни упирался, – говорил он себе, – перед кончиной он непременно раскается. Просто он еще не понимает величия смерти. Когда душа человека готовится покинуть земную юдоль, на него снисходит таинственная благодать – прекрасное, возвышенное чувство, о котором он прежде не подозревал. В этот миг гордыня и своеволие покидают его, и он получает возможность умереть, как святой». А взывал к покойной матери с мольбами о том, чтобы она силой своего милосердия наставила В на праведный путь. Он просил об этом не столько ради себя, сколько ради безвинно страдающей S***ko.
– Кажется, брату уже недолго осталось, – сказал А жене, и та не нашлась, что на это ответить.
Если смерть В разрешит терзающие ее сомнения, то, при всем сочувствии к нему, S***ko желала бы ее приблизить. О, как обрадовалась бы она, если бы ее догадка подтвердилась и она узнала, что книги, на протяжении долгих, долгих лет публиковавшиеся под именем В, на самом деле являются плодом труда и таланта ее мужа! Она охотно пожертвовала бы всем – и жизнью, и своей любовью, – лишь бы только услышать, что это действительно так. Чем томиться неопределенностью, как все это время, она с готовностью согласилась бы умереть, преклоняясь перед гением своего мужа, сознавая, что частица ее души будет вечно жить в его творениях, и благословляя судьбу за то, что не обманулась в своем доверии к нему… Да, но где порука, что после смерти В муж откроет ей правду? Удалось ли ему спасти своего заблудшего брата? «Как только это произойдет, я тебе скажу», – обещал он, но все еще молчит. Означает ли это, что его попытки не увенчались успехом? А если В умрет, так и не обретя спасения?..
А не стоило труда прочесть мысли жены – он без всяких слов понимал, что в душе S***ko живут те же надежды и те же сомнения, что и в его собственной.
Между тем состояние В заметно ухудшилось – он уже не вставал с постели. В один из дней А получил от него открытку с просьбой прийти. Усадив брата у своего изголовья, В слабым голосом произнес:
– Посмотри, во что я превратился – только кожа да кости остались. И жар который день не спадает. Развязка уже близка…
– Ну зачем так говорить? Не надо отчаиваться, ты еще поправишься.
– Глупости! Понятно же, что мне осталось всего ничего. В связи с этим я кое-что обдумал…
– Что именно?
– Когда-то я держался молодцом и похвалялся перед тобой силой характера, но с некоторых пор мужество стало меня покидать. Видно, и вправду перед смертью всякий человек слабеет духом, и я начинаю испытывать это на себе. – В сделал паузу, после чего со смешком добавил: – В точности как ты и загадывал.
А промолчал, однако в нем вновь шевельнулась надежда, что не замедлило отразиться на его лице. Словно не заметив этого, В продолжил:
– Но пока во мне еще сохраняются крупицы мужества, я позвал тебя для важного разговора. Прошу расценивать все, что я сейчас скажу, как мое завещание. Если когда-то вдруг… Я надеюсь, этого не произойдет, и все же… Так вот, если когда-то вдруг ты услышишь из моих уст слова покаяния, считай это минутной слабостью. Истинное свое завещание я произнесу сейчас. Ты готов его выслушать?
А помрачнел и чуть слышно промолвил:
– Да.
– Итак. Начну с того, что издательство «К…» планирует выпустить полное собрание моих сочинений, и я хочу, чтобы ты взял на себя труд по его подготовке к печати. В него должны войти все мои произведения, относящиеся как к раннему, «демоническому», периоду, так и более поздние, написанные в духе «гуманизма». Твоя задача – проследить, чтобы этот порядок был в точности соблюден и ни одно произведение, опубликованное под моим именем, не выпало из общего списка. А если к тому же ты напишешь еще и предисловие или вступительную статью, будет совсем хорошо.
– Благодарю за честь, но писать предисловие я не стану. Мне не по душе лгать читателям.
– Вот как? Ну ладно, не буду настаивать. Но выступить в качестве составителя и редактора ты согласен?
– Да. Это я могу тебе обещать.
– Ну что ж, спасибо и на том. Теперь я смогу умереть спокойно. Но хочу еще раз подчеркнуть: что бы я ни говорил перед смертью, считай это горячечным бредом и не думай, что с тебя снимаются все прежние обязательства. Да, и еще: когда я буду умирать, в комнате рядом со мной не должно быть никого, кроме тебя. Я не желаю, чтобы кто-то из посторонних слышал мои предсмертные слова, – мало ли что может сорваться у меня с языка… При одной мысли об этом мне становится не по себе…
На лице А, с юных лет не перестававшего любить брата и радеть о его благе, впервые в жизни проступило холодное, неприязненное выражение. Но это длилось лишь короткий миг, он тотчас овладел собой и бодрым голосом произнес:
– Не тревожься, я все исполню.
– Спасибо. Будем считать, что отныне все написанное тобой за последние годы навсегда переходит в мое владение. Премного благодарен!
В повернулся на спину и закрыл глаза. С нервных губ его долго еще не сходила привычная ядовитая усмешка.
Но вот и пробил последний час его жизни. Как он и просил, в комнате рядом с ним находился один только А. Чувствовалось, что конец приближается с каждой минутой. Когда А в очередной раз собрался пощупать его пульс, В перехватил его руку и, словно пытаясь удержать какую-то ускользающую от него мысль, тихим, но внятным голосом проговорил:
– Прости меня. Я перед тобой виноват и хочу на прощание все тебе вернуть. – В был в полном сознании, и слова его не походили на бред. – Ты победил. Я отменяю свое прежнее завещание. Истинны лишь те слова, которые человек произносит перед лицом смерти…
А молчал, и он с видимым беспокойством прибавил:
– Прошу тебя, прими назад свое достояние. Обещай, что примешь.
– Хорошо. Обещаю, – вымолвил А, однако В не отступался и требовал, чтобы он повторил это еще и еще раз.
Наконец лицо его приняло умиротворенное выражение, и он тихо отошел в мир иной.
Вечером после похорон S***ko спросила мужа:
– Как ты думаешь, В-сан обрел спасение?
– Скорее всего, да. Но я по-прежнему не могу открыть тебе правду.
А долго ломал себе голову над тем, которое из двух завещаний истинно, и в итоге решил последовать первому. Почему? Потому что не хотел идти против совести и лукавить с самим собой.
В положенный срок полное собрание сочинений В вышло из печати. Будь он жив, он мог бы с полным правом провозгласить: «Мое зло восторжествовало».
Шло время, и А влачил свои дни в мучительных сомнениях и горестных раздумьях. В какой-то момент он не выдержал и все рассказал жене. S***ko выслушала его со слезами радости на глазах. Ее терпение было вознаграждено. Что же до А, то творческий дух угас в нем безвозвратно – теперь он блистал лишь на страницах сочинений В.
Супруги прожили долгую жизнь вместе. Их жизнь была в меру тоскливой, в меру благополучной, а в общем – вполне заурядной.
На этом, пожалуй, можно и завершить нашу «Историю про А и В». Так кто же из них в итоге победил?..
1921