Острая нехватка сельскохозяйственных угодий усугублялась самочинным захватом земель, который процветал, несмотря на все запреты. Крупные землевладельцы не только скупали наделы разорившихся крестьян, но и намеренно создавали условия для их разорения. Количество общинных земель неуклонно сокращалось, а та, что предлагалась в аренду помещиками, стоила очень дорого – в лучшем случае приходилось отдавать половину собранного урожая, но плата могла доходить и до трех четвертей. Кроме того, земли переходили в частные руки в виде пожалований чиновникам и военнослужащим, и в рамках существовавшей феодальной системы государство не могло полностью отказаться от этой формы оплаты.

Сосредоточение большого количества земель в частных руках вело к обогащению помещиков и оскудению государственной казны, а это вынуждало правительство повышать налоги. В 1721 году на замену фиксированным ставкам был введен новый принцип сбора земельного налога, согласно которому сначала определялся общий размер того, что должно поступить в казну, а затем устанавливалось, сколько должен платить каждый налогоплательщик. Способ казался удобным, поскольку позволял повышать размер собираемого налога согласно нуждам государства, но у «лекарства» было крайне неприятное побочное действие в виде крестьянских волнений. Если довести людей до крайности, то они непременно восстанут, это аксиома. Подушный налог тоже собирался не по справедливости. По данным переписи населения без учета умерших или покинувших общину, а таковых было много, в 1730 году в Дангнгоае насчитывалось свыше пятисот почти полностью обезлюдевших общин, а за десять лет их количество перевалило за три с половиной тысячи! Помимо традиционных, вводились новые налоги, например, на содержание дамб.

«Так как поборы выросли сверх всякой меры, ремесленники лишались сил и средств, разорялись и бросали свое ремесло, – писал историк XIX века Фан Хюи Тю в своем «Описании установлений всех династий». – Непосильный налог на лак вынуждал людей срубать лаковые деревья, из-за огромного налога на шелковые ткани ткачи ломали свои станки. Дровосеки бросали топоры, рыбаки рвали сети, сахаровары переставали выращивать сахарный тростник, а чаеводы забросили свои плантации».

Феодальная система, тормозившая развитие товарно-денежных отношений, уже не отвечала потребностям общества, но при этом политика дома Чинь, как внутренняя, так и внешняя, была направлена на защиту интересов владетельной знати. На фоне продолжающегося обнищания народа правители и их приближенные вели вызывающе роскошный образ жизни, а известно, что рыба портится с головы – с вышестоящих брали пример нижестоящие. Чиновный произвол расцвел буйным цветом, а коррупция приобрела невиданные масштабы, причем пример подавало само государство – в 1730 году было объявлено, что за три куана можно получить освобождение от конкурсных экзаменов на занятие должностей в провинциях. Название «куан» произошло от китайского «гуань», обозначавшего связку из тысячи медных монет. Три тысячи монет – сумма солидная, но не такая уж и огромная, вдобавок ее можно было быстро «отбить» после получения должности. Экономика в то время буквально трещала по швам, государственные опоры шатались, но, вместо того чтобы укрепить аппарат знающими чиновниками, правитель Чинь Зянг, считающийся одним из худших правителей во вьетнамской истории, предпочитал торговать – сначала должностями, а после и титулами.

Статуя Ле Куи Дона в Хошимине

Во время великого голода, охватившего Дангнгоай в 1741 году, Чинь Зянг и его сановники проявили полную несостоятельность, бросив народ на произвол судьбы. «Повсюду крестьяне оставили свои поля, – говорится в «Одобренном высочайшим повелением всеобщем зерцале вьетской истории», созданном во второй половине XIX века по указанию императора Ты Дыка[211]. – Толпы бродяг тянулись по дорогам, выпрашивая милостыню. Резко выросли цены на продовольствие – за сто донгов нельзя было купить чашку риса. Народ питался древесными листьями и травой, мыши считались изысканной пищей. Трупы умерших от голода валялись повсюду, выживал один из десяти, а та деревня, в которой оставалось пять или даже три двора, считалась населенной».

Первый тревожный звонок прозвенел в 1737 году, когда бонза[212] Нгуен Зыонг Хынг поднял восстание в Шонтае, а вскоре отдельные звонки слились в симфонию народного гнева, звучавшую по всему Дангнгоаю. Знать тоже не оставалась в стороне – в 1738 году родственник императора Ле И-тонга по имени Ле Зуи Мат составил заговор с целью свержения правителя Чинь Зянга, который добился от цинского двора титула верховного правителя Аннама, поставив себя тем самым на один уровень с императором. Попытка переворота провалилась, но Ле Зуи Мату удалось бежать в Тханьхоа, где он поднял восстание, вскоре охватившее все горные районы Тханьхоа и Нгеана. А самым масштабным выступлением стало восстание, поднятое в 1741 году крестьянином Нгуен Хыу Кэу, также известным как Куан Хе. Получив опыт в качестве участника неудачных восстаний, которые были подавлены, Нгуен Хыу Кэу учел ошибки своих предшественников и потому смог успешно действовать на равнинной части Дангнгоая целых десять лет – до 1751 года. Нгуен Хыу Кэу действовал под традиционным лозунгом повстанцев: «Отнимай у богатых и раздавай беднякам!» Одновременно с Нгуен Хыу Кэу, в горных районах действовали повстанцы Нгуен Зань Фыонга (он же – Куан Хео). Это восстание вспыхнуло в Шонтае, а затем перекинулось на Тхайнгуен и Туенкуанг[213]. На северо-западе с 1739 по 1769 год полыхало восстание под предводительством крестьянина Хоанг Конг Тята. Наряду с вьетами в Армии справедливости Хоанг Конг Тята сражались таи. Повстанцы были подобны возрождающемуся из пепла фениксу – после подавления одного восстания вспыхивало другое, и дому Чиней уже не суждено было править спокойно.