Вилем сощурился и кивнул: то ли Лие, то ли сам себе. Он не мог усидеть на месте. Отвечать было для него слишком нервным занятием. Он встал, раздвинул штору и вышел в просторный главный зал. Вилем посмотрел на невысокий, но сводчатый потолок храма. Там ничего не было нарисовано. Железные балки, служившие каркасом для дерева, давно проржавели и теперь выглядывали из досок, как неровные пятна темной охры. Ржавчина и сажа от свечей – вот все, что было на этом потолке. Впрочем, кто-то мог бы ощутить и особую эстетику этого зрелища. Кого-то ржавчина и копоть могут даже успокоить. Кто-то, наверно, захочет специально обзавестись уже проржавевшими материалами, чтобы украсить ими свое жилище. И это еще далеко не самая большая странность, какую можно встретить среди людей.
– Если бы добавить немного следов от грязного пара на этот потолок, то было бы вообще замечательно! – прошептал Вилем. – Немного легких разводов, чтобы они оставили плавные линии… О да! Так вот, к вашему вопросу. Я и правда не люблю жизнь. Она у меня непростая. Даже трудная, я бы сказал. По моему месту работы это видно. Но я бы и с такой жизнью нормально справился – было бы желание. Были бы какие-то цели. Даже здесь, на этом собачьем месте, тоже хватает мелких поводов для радости.
– Ты замечательно рассуждаешь, – похвалила его Лия. – Но почему же ты тогда не любишь жизнь?
– Как раз потому, что я не умею радоваться, – ответил Вилем и посмотрел в пол. – Не умею, и все. Либо мне грустно, либо же я не чувствую вообще ничего. Либо ноль, либо минус. А вы знаете, что значит долгое время ничего не чувствовать? Это значит скучать. А скука – это тоже такое себе чувство. И все же между грустью и скукой я бы выбрал скуку. Правда, есть в моей жизни и более приятная эмоция. Точнее, отсутствие эмоций: совершенная пустота. В эти моменты я чувствую облегчение. Ведь меня ничего не беспокоит, и я не грущу. Я просто ничего не ощущаю. Знаете, можно пощупать что-нибудь мягкое, и это будет приятно. Но если вам приходится щупать только колкое, а потом вы вообще ничего не щупаете, то вам все равно очень приятно. И вот так проходит вся моя жизнь. Ну ее куда подальше! Поэтому мне приятно участвовать во всех этих шутовских ритуалах. В них я чувствую, что становлюсь ближе к небытию. В Хаос я не верю. Это их сказки. Пускай себя сами ими завлекают. Но как бы я хотел…
– А почему ты не можешь радоваться? – перебил его Квес. – Разве этому нужно как-то особо учиться?
– Я не знаю, как этому учиться. Представь: тебе рассказывают смешную шутку. Действительно смешную. Ты понимаешь даже, почему она смешная. И все вокруг смеются, покатываются со смеху. А мне не смешно. Вернее, на каком-то разумном уровне мне тоже смешно, но я не хочу смеяться. Мне не весело. Я просто-напросто ничего не испытываю. Вот и все. И так каждый раз.
– Ты часто улыбаешься, – заметил Квес. – Даже чаще, чем многие. Вот уж кого-кого, а тебя я бы не заподозрил в неумении радоваться.
– Очень странно сидеть серьезным, когда все смеются, – ответил Вилем. – Хмурых не любят, а я не хочу быть одиноким вне всяких компаний. Поэтому я научился и искренне смеяться, и более-менее естественно улыбаться. Но мне трудно понять, когда стоит улыбаться, а когда нет. Ведь как по мне – так никогда не стоит. Поэтому я стараюсь улыбаться чаще. Но это не значит, что мне весело. Мне грустно. Всегда.
– А как ты думаешь, почему тебе всегда грустно? – с сочувствием спросила Лия.
– Да откуда же я знаю? Просто не радуюсь. И все. Представь, что ты чиркаешь спичкой о боковую сторону коробка, а она не загорается. Ты проверяешь, не влажная ли она. Все идеально сухо. Ты смотришь, не стерся ли слой для розжига, хорошо ли обработана горючим веществом головка спички. Там все отлично. И вот ты хорошим, выверенным движением руки чиркаешь спичкой по коробку. А рядом с тобой стоят еще человек десять. И все чиркают о свои коробки одновременно с тобой такими же спичками. И что же? У всех спичка загорается, а у тебя – нет. Почему? Да кто ж его знает!
– Действительно странно, – протянула Лия.
– Это похоже на какую-то болезнь, – подумав, откликнулся Квес, хотя его не спрашивали. – Есть люди, которые не могу чувствовать запахи. У них что-то случилось с нервными рецепторами в носу, и они ничего не чувствуют, даже если вокруг будет вонять. Они никогда не зажмурятся от смрада помойки, но и изысканные духи будут для них не лучше, чем простая вода.
– Или как со слепыми, – продолжила Лия ту же мысль. – Они смотрят вроде бы такими же глазами – и ничего не видят. Есть, конечно, люди, у кого совсем нет глаз. Или у кого они в бельмах. Тут-то как раз понятно, почему они ничего не видят. Но есть и те, чьи глаза выглядят совершенно здоровыми. Но это только с виду. Может, вместе с органами обоняния и зрения есть еще какой-то орган радости. И он у тебя сломался.
– Хорошее сравнение, – кивнул Вилем. – Я и сам об этом раньше думал. Но потом перестал. В этом нет толку: наша медицина пока ничего не знает об эмоциях. Эти ученые научились делать такие протезы, которые могут заменить собой руки и ноги. Если у тебя есть много денег, то ты получишь очень красивый и очень удобный протез. – Вилем сжал кулаки. – Да что там удобный! Он больше чем удобный. Он лучше, чем сама рука или нога. С такими протезами ты сможешь еще быстрее бегать и меньше уставать. А руки станут только сильнее. – Вилем почти кричал. – У тебя, я слышал, может остаться только одна башка, и тогда тебе сделают полностью механическое тело. Ты станешь неимоверно сильным и даже более привлекательным, чем до этого. Я знаю, что некоторые богачи просят заменить себе здоровую руку протезом. Только вдумайтесь: здоровую! Им это нравится куда больше. И врачи могут это сделать. Легко! Но эти же самые противные врачи не могут дать хоть крупицу радости! – Вилем вспыхнул от злости, раскрыл шкаф и выбросил на пол несколько железяк. – Они не могут сделать металлический мозг, который бы испытывал только радость. Не могут! Какие же они тупые!
Вилем ударил по столу и сел, закрыв лицо руками. Лия легонько погладила его по голове.
– Вот поэтому-то я всегда и был сторонником науки, – сказал Вилем. – Хочу, чтобы она быстрее развивалась и была способна лечить и такие проблемы тоже.
– Но тут дело не только в науке. Может, тебе стоит попробовать как-то перестроиться. Например, ты пробовал стать сторонником Идеи? Это очень позитивное учение. Вдруг оно сможет дать тебе радость.
– Ах, опять эта агитация! – Вилем убрал ладони от лица и кисло посмотрел на Лию. – Ты не первая, кто мне это предлагает, да и не последняя. Первые разы я почему-то не относился всерьез к этим предложениям. Наверно, потому что я все же человек конкретики и не могу верить во что-то, что выше моего понимания. А потом мне эти советы мозоль в ушах натерли. Я от них устал. Так что даже и не думай настаивать.
– Жаль, что у тебя такое отношение. Если ничего другого не остается, то уж в этом-то случае ты бы мог просто попробовать поверить в Идею. Это бы принесло тебе много радости, – настаивал Квес.
– Когда в нее поверила лично я, – кивнула Лия, – мне и правда стало легче жить. Правда, наши случаи совсем разные. Я никогда не отрицала мир по ту сторону нашей реальности. Ты же помнишь, откуда я родом?
– Это все понятно, – согласился Вилем. – Но я не хочу об этом думать. Я просто успел устать от этих надоедливых предложений.
Он немного посидел молча, о чем-то задумавшись.
– Знаете, я успокаиваю себя иначе. Мне кажется, что и в моем положении есть плюсы. Когда у меня нет радости, у меня нет и зависимости от радости. Значит, я не буду тратить время на ерунду. Да и вообще, иногда мне кажется, что все эмоции – это наши слабости. Было бы хорошо жить вообще без эмоций. Без чувств. Тогда мы бы рационально мыслили и не давали бы слабину.
– Это была бы очень унылая жизнь, – сказала Лия.
– Кстати, – щелкнул пальцами Вилем. – У нас, в кругах почитателей Хаоса, очень любят одну легенду из вашей «Истории Мира». Причем из северной редакции. Это легенда о Посланнике, который открылся. Посланников раньше еще называли Ангелами. Помните такую легенду?
Квес и Лия задумались.
– Я хорошо знаю «Историю Мира», – сказал Квес. – Это мой долг. Но я пока не пойму, о чем речь.
– Там столько историй об Ангелах, – продолжила Лия. – Трудно понять, что ты имеешь в виду.
Вилем едва улыбнулся.
– Хорошо, что вы не помните. Мне очень хотелось рассказать ее. Знаете ли, когда я ее рассказываю, то чувствую словно какое-то облегчение…
Это случилось очень давно. В те времена мир был еще молод. Тогда еще не была создана Единая Империя. Еще не было островов: была только огромная равнина, разделенная тихими реками. Еще было очень тепло и не было льда. Свиток Тепла тогда еще не был не только уничтожен, но даже и написан. Правда, темные фантомы уже успели проникнуть в этот мир. Леса уже стали уменьшаться, а фантомы начали возводить каменные горы, искривляя поверхность земли. Люди уже заговорили на разных языках, а среди зверей появились страшные хищники. Уже появились пустыни и их обитатели: пустынные разбойники. Скорпионы и змеи уже обзавелись своим смертоносным ядом.
Но несмотря на это, люди все равно общались с Идеей и с ее светлыми Посланниками куда ближе, чем сейчас. Однако с каждым годом темные фантомы брали все больше мнимой власти в свои жадные руки.
Однажды один из Посланников сошел с небесной сферы к людям и принялся учить их, как правильно жить. Такие случаи тогда еще происходили, хотя и редко. Люди не стали слушать то, что он им говорит. Они не хотели слушать его не только потому, что были заняты, но и потому, что не доверяли ему. С неба мог слететь кто угодно. В том числе и темный фантом. А фантомы могли принимать самый прекрасный облик.
Тогда один из толпы попросил у Посланника доказать всем, что его отправила Идея.
– Пусть на это вам укажет то, что я говорил до этого, – ответил Посланник. – Темные фантомы никогда не произнесли бы таких высоких истин. Они бы попытались вас обмануть.
– А вдруг и ты обманываешь, только очень тонко? – спросил человек из толпы. – А мы, глупые, уши развесим и поверим тебе?
Посланник помрачнел, но не от злости, а от глубокой грусти за этих людей. Он понимал, что те времена, когда люди безошибочно отличали Вестников от фантомов, прошли. Тогда он сказал:
– Идея дала вам два великих дара: ум и чувства. Умом вы можете проверить на правильность почти все, чему я вас научил. А те вещи, которые непосильны для вашего ума, вы можете принять на веру. Но и верить вы должны не всему что попало: ваш ум должен сказать вам, веру во что допустить можно, а во что – нет. Если к вам бежит человек и кричит: «На вас идут войной! Быстрее обороняйтесь!», но при этом вы не видите никакого войска, то не лучше ли ему просто поверить? Лучше поднять армию на ноги без причины, чем не поднять ее и быть взятыми в рабство. Кроме того, Идея дала вам глубокую способность чувствовать. И с помощью этой способности вы можете обрести глубинную связь и друг с другом, и с иными существами. Ощутите этот поток Любви, который пронизывает меня и который пронизывает и вас тоже. Ума и чувств вам хватит, чтобы понять, что я именно тот, кем представился вам.
Но никто из толпы не впечатлился от этих слов. Никто не хотел умом проверять его речь, а чувства у всех успели притупиться, потому что они не часто обращались к ним.
– Мы не можем проверить тебя ни умом, ни чувствами. Так что все бремя доказательства будет лежать на тебе, – сказал тот, кто изначально взялся выражать мнение толпы.
Посланник помрачнел еще сильнее. Он убедился, что эти люди не пользуются ни одним из двух великих даров Идеи. Тогда он сказал:
– Не я должен доказывать эти слова. Вы сами должны понять их на чувственном уровне. Но если вы не хотите их понимать, то тогда я открою вам свою душу, и вы сможете увидеть ее. Для этого вам нужно только захотеть войти со мной в чувственный контакт и раскрыть ваши сердца.
После этого произошло удивительное явление. Грудная клетка Вестника раскрылась надвое, как дверца, и изнутри вышел яркий переливающийся шар, подернутый серой пеленой грусти.
– Вот моя душа. Такой души нет у фантомов. У них душа темная насквозь.
Но большинство людей увидели только цветной шар. Они не хотели открыться и почувствовать его. Для них это был просто хороший фокус, наподобие тех, которые совершают фантомы. Другие вошли в контакт, но почувствовали такую скорбь, что не смогли выдержать ее и закрылись. Третьи почувствовали, что перед ними настоящий Вестник. Они начали его приветствовать, но человек, который говорил от лица всех, поднял руку, чтобы все замолчали, и сказал:
– Твоя сфера ничего не доказывает. К тому же она имеет серый оттенок. Это приближает тебя к фантомам. Если ты больше никак не можешь доказать, что ты Посланник, то иди прочь!
Люди, которые поняли, что перед ними именно Ангел, стали пытаться что-то доказать, но их было мало.
– Ты убедил меньшинство, – сказал оратор. – Но давай же, убеди и большинство! Иначе ты будешь более чем жалок!
– Горе вам, что вы не отличаете злобу от грусти, – сказал Вестник, – но и сейчас вы богаче меня. Вам дана вечная жизнь, и вас невозможно убить. Вы можете погибнуть здесь, на земле, но ваш дух не умрет никогда, даже если вы об этом попросите. Я же, в отличие от вас, всегда ценю свою жизнь как дар Идеи, и потому она всецело в моих руках. Как знак доверия к мудрости мне дан меч, который может рассечь меня, но только если я сам нанесу удар. Однако ж как высшая мера свободы мне дано право назначить того, кто нанесет удар. Фантомы боятся смерти больше всего, ведь они живут ради себя. Но я живу ради Идеи, и потому смерть для меня не страшна. Так ударь же меня! И помни: я делаю это не ради тебя, а ради большинства. Ведь ты уже давно сделал свой выбор, и только ты сам сможешь его поменять. Едва ли я смог повлиять на тебя.
Он протянул человеку, спорящему с ним, меч, и тот без долгих раздумий вонзил оружие в самый центр огненного шара. Ангел не вскрикнул. Сфера лопнула и заволокла все яркой вспышкой. На миг все люди ослепли, но потом зрение вновь вернулось к ним. Перед ними лежала лишь горстка пепла. Меч в руке человека тоже постепенно рассыпался.
– И так будет с каждым Посланником Идеи, которого я встречу, – сказал оратор и предстал в своем истинном облике – в облике темного фантома. Толпа ничего не смогла ему сделать: фантом растворился в воздухе, осыпая всех злорадным смехом.
Вилем замолчал. Он сидел самодовольно, удовлетворенный тем, как смог рассказать эту историю. Лия мечтательно сидела, даже не заметив, что история закончилась. Девушка до сих пор переживала этот сюжет. Он явно не оставил ее равнодушной. Первым молчание прервал Квес.
– Красивая история, – задумчиво сказал он. Лия вздрогнула от неожиданного голоса. – Но нет ничего удивительного в том, что я ее не вспомнил. Хотя, должен признаться, я ее пару раз слышал. Вилем, я должен тебя огорчить: эта легенда не входит в «Историю Мира».
– Наверно, и правда не входит, – кивнула Лия. – Если бы прочитала там такую трогательную легенду, то я бы ее обязательно запомнила.
Вилем сильно удивился.
– Откуда же тогда эта легенда? – спросил он.
– Это просто народная легенда. По мотивам «Истории Мира». Таких легенд очень много. И конечно, они яркие и запоминающиеся, ведь их и придумывают для того, чтобы с удовольствием провести время. Эта история действительно красивая. Но в «Историю Мира» она бы никогда не смогла войти из-за неточностей. Тут слишком много авторских фантазий.
– Вот так удивили! – покачал головой Вилем. – Сам-то я не читал эту книгу. Думал, что там и правда это написано. А какие в этой истории неточности?
– Все просто, – ответила Лия, показав Квесу рукой, что она может ответить и сама. – Я знаю. Но я так заслушалась, что и не заметила этих нестыковок. А они очень серьезные. На самом деле, очень вульгарно думать, что есть какой-то меч, который можно взять в руку и которым можно убить Вестника. Они не материальны. Да, они иногда принимают материальный облик, но здесь это обыграно так, будто они почти такие же, как люди. Да и не умирают они. Они совершенно бессмертны.
– А как же свобода воли? – прищурился Вилем. – Почему Идея не дала им право распоряжаться жизнью?
– Трудно сказать, – пожала плечами Лия. – Идея и правда за свободу. Наверно, поэтому она всегда дает возможность передумать и сделать новый выбор. Так что полностью умереть не может вообще никто: ни люди, ни фантомы, ни Посланники. Не знаю, может ли умереть сама Идея. Наверно, может, но никогда этого не захочет. А значит, будет жить вечно. Если умереть полностью, то больше никогда не сможешь этого изменить. Не сможешь передумать. Лишишься всей свободы. А Идея не лишает свободы.
– Это очень сложный вопрос, – согласился Квес. – Но жизнь настолько ценна, что ее и правда ну никак нельзя лишиться. Все держится на свободе, тут я с Лией согласен. Собственно, это не ее точка зрения, а общепринятая.
Вилем щелкнул пальцами:
– А как же тогда мнение вашего учения о том, что в конце концов свет и тьма окончательно разделятся и не смогут переходить друг в друга? То есть фантомы навсегда останутся фантомами, а те, кого они покорили, не смогут вырваться.
– Ты задаешь слишком сложные вопросы, – заметил Квес. – Я бы ответил тебе так: эти знания наши величайшие умы – люди, которые больше всех достигли на пути служения Идее, – прочувствовали лично, как свои ощущения. Чтобы проверить эти знания, нам нужно подняться до их уровня. Это возможно, но очень тяжело. А пока остается только им поверить, тем более что разные просвещенные люди уже соглашались друг с другом в этом вопросе. А мы не знаем наверняка, что будет по ту сторону жизни. Может, там все работает настолько по-другому, что наша логика там окажется просто-напросто бессильна?
Вилем поморщился.
– Там, где нет логики, не будет и меня, – сказал он. – Ну да ладно. Хватит всей этой метафизики. От нее и заснуть можно. Лучше скажите: вы поняли, к чему я рассказал эту легенду?
– Кстати говоря, нет, – задумалась Лия. – Ты же хотел нам доказать, что есть плюс в том, чтобы ничего не чувствовать.
– Да, ты хотел оправдать собственную неспособность радоваться.
– Именно, – кинул Вилем. – Но вы не поняли, как легенда с этим связана?
– Не-а, – развел руками Квес.
– Да все очень просто, – энергично взмахнув руками, сказал Вилем. – Если бы этот Вестник ничего не чувствовал, то он бы не стал так изгаляться и остался бы жив. Его погубили чувства! Значит, жить без чувств – это сила!
– А мне кажется, что этот Вестник как раз проявил великую силу, когда настолько последовал своим возвышенным чувствам, – сказала Лия. – Тем более что в нашем мире все работает немного не так, как в этой легенде. В этой легенде можно полностью умереть.
– Да и вообще, я уверен, что в народе эту легенду рассказывают именно для того, чтобы показать, какую силу имеют чувства. Ведь Посланник смог в конечном счете убедить толпу, – заметил Квес. – Так что жить без чувств – это очень неприятно. И нет в этом никакой силы.
Опять настала гнетущая тишина.
– Ничего хорошего… – проговорил Вилем. – Ничего… Я, блин, так и знал! Вот как вам это удается? Вы всю мою душу наизнанку выворачиваете! Это, конечно, полезно, но как же больно! Все! Я больше не могу разговаривать. Или нет… Или могу? Не знаю. Хватит, хватит на сегодня! Впрочем, вряд ли мы еще увидимся. Но теперь я опять хочу научиться радоваться. Нет уж, давайте на сегодня разойдемся. Может, и навсегда. Я ничего не знаю!
Он уронил голову на стол. По нему было видно, что в его голове смешались все мысли. Он не мог ни нормально сформулировать свое мнение, ни обдумать что-либо.
– Я могу посоветовать тебе обратиться к Идее. Лично, – еще раз сказал Квес. – Может, тебя это не спасет, но ты просто попробуй.
– В общем, – резко подняв голову, сказал Вилем. – У меня для вас есть важная информация. Можно даже сказать, что именно для этого-то я вас сюда и пригласил. Я могу сказать очень немного: иначе будет больше проблем, чем пользы. Есть один человек, который хочет помешать вашей миссии. Не буду уточнять, какие у него мотивы и что он конкретно хочет. Но пока вы находитесь в этом Союзе, вы в опасности.
– Кто это? – напряженно спросил Квес.
– А что ты хочешь узнать? Его имя? Да он никому и не говорил свое настоящее имя, а псевдонимы он может менять как перчатки. Или тебя интересует то, что написано у него в паспорте? Ну так я не видел его паспорта. Да и сколько у него паспортов? Может, он их меняет каждый день! Он такой! Я не могу сказать все, что вы хотите узнать. Тогда в опасности окажусь и я, и все мои знакомые. Просто будьте очень внимательны. И если что, никогда и никому не говорите, что я вас об этом предупредил. Ясно? Я знаю, вы захотите рассказать об этом своему учителю, Софусу. Это очень хорошо. Но про меня в этом рассказе не должно быть ни звука! Добавлю только пару слов: этот тип знает, в какой гостинице вы остановились. Это плохая новость. Но есть и хорошая: его руки никогда не дотянутся до Союза Императора. Там вы сможете дышать спокойно. Вы все поняли?
Лия недоумевающе посмотрела на Вилема. В ее глазах читалось недоверие. Она словно бы хотела спросить: «А не сошел ли он с ума, этот Вилем?»
– Это ситуация из тех, когда лучше поверить, чем не поверить, – заметил Квес. – Я понимаю: тебя что-то сковывает. Ты не можешь рассказать нам всего. Но, пожалуйста, скажи хоть что-то еще. Дай хоть одну зацепку. Хоть что-то. Мы должны быть во всеоружии.
Вилем закусил губу и снова сжал пальцы в замок, начиная теребить кожу между пальцев.
– Зря… Зря я это сказал! – протянул он.
– Нет уж, не зря! – ответила Лия. – Кстати, это он сюда заходил, когда мы тут сидели?
– А то! – усмехнулся Вилем. – Ты очень умная девушка. Собственно, вы уже в ловушке. Только вот эта ловушка не активирована. И я не хочу ее активировать.
– Так дай нам хоть что-то! Хоть какие-то зацепочки, – взмолился Квес.
– Ну хорошо, – вздохнул Вилем. – Этот человек носит белые часы и кожаный костюм, который отдаленно напоминает вельветовый. Больше вы от меня ничего не услышите.
Квес повторил про себя: «Белые часы. Кожаная одежда». Лия сильно задумалась.
– Тебе это о чем-то говорит? – встревоженно спросил Квес.
– По большому счету нет. Так, вспомнила один образ. Но я не могу сказать, что наш преследователь из Союза Врагов лишь потому, что он ходит в этой одежде. Кожа везде популярна. Да и часы тоже.
Квес сурово посмотрел на Вилема.
– Тебе известно хоть что-то еще? Ты знаешь, откуда он родом?
– Боюсь, что я не имею права об этом рассказывать. Он довольно-таки влиятелен. Пусть хоть что-то останется тайной.
– Тогда мы уйдем отсюда. Раз ты больше ничего не хочешь нам сказать.
Он встал и махнул Лие рукой. Девушка тоже выразила готовность идти. Они покинули служебную комнату и направились к выходу.
– Стойте! Это опасно! – неожиданно крикнул им вслед Вилем. – Вы должны остаться здесь еще ненадолго!
«Значит, храм южного устава все-таки тоже может оказаться спасительным приютом, – мелькнула мысль в голове у Квеса. – Ну кто бы мог подумать!»