В жизни каждого настоящего мастера есть учитель. Иногда это один человек, иногда несколько, но роль фигуры наставника переоценить трудно. Всем известна традиция гуру на Востоке. На Западе подобная история тоже имеет глубокие корни. Можно вспомнить знаменитые философские школы античной Греции, но, пожалуй, ближе к привычной нам, современной педагогике будет средневековое цеховое ученичество. В отношениях средневекового мастера и ученика присутствовал дуализм. Хороший наставник наравне с практическими занятиями ремеслом укреплял юношей на духовном пути, помогая им возрастать в христианской вере.

Поначалу мастера самолично решали: готов молодой человек к самостоятельной профессиональной жизни или нет. Позднее продолжительность службы подмастерья начала регламентироваться уставом того или иного цеха, но в любом случае она оставалась длительной. Например, мастера гильдии пирожников брали учеников на десять лет, портные – от семи лет, ювелиры – от девяти до четырнадцати. И даже торговцы рыбой учились несколько лет, прежде чем получить разрешение на торговлю.

Конечно, такое долгое взаимодействие вкупе с постоянной духовной опекой делали ученика практически членом семьи. По-отечески относился к нему и мастер, что, помимо плюсов, имело определенные минусы. Например, побои в воспитательных целях. А в Англии до 1375 года ученик вообще приравнивался к имуществу мастера, его можно было продать или подарить другому мастеру. И все равно молодые люди охотно шли учиться, чтобы жить в городе, а не в деревне, да и вообще быть при деле.

Средневековье давно в прошлом, но философия той эпохи угадывается в современной педагогике. Хорошим учителем и сегодня считается тот, кто не ограничивается передачей практических знаний, а помогает и личностному росту своего воспитанника.

В музыке ученичество оставалось долгое время единственным способом получить профессию, ведь консерватории в современном понимании этого слова появились гораздо позже университетов. Поэтому музыканты очень часто оказывались потомственными – просто отцы обучали своих детей, как это было, например, в течение нескольких поколений семьи Бахов. И конечно, педагогический дар отца имел огромное значение для дальнейшей судьбы ребенка. Ярким примером здесь служит отец Моцарта Леопольд. Можно спорить, стал ли бы Вольфганг Амадей гениальным композитором, если бы его не учили буквально с пеленок. Но гораздо больше педагогическую квалификацию отца подтверждает не Вольфганг, а его сестра Наннерль (Мария Анна Моцарт). Девочка писала прекрасную музыку, покоряла Европу наравне с братом, критики называли ее сильнейшей пианисткой своего поколения. Почему же мы ничего не знаем о ее творчестве? Только потому, что в восемнадцать лет ей запретили играть на сцене, это считалось неприличным для будущей невесты.

Музыкальные педагоги ценились очень высоко. Ради хорошего наставника музыкант мог сменить место жительства. Иоганн Себастьян Бах даже рискнул рабочим местом и отправился пешком в другой город ради знакомства со своим кумиром – композитором и органистом Дитрихом Букстехуде.

С появлением консерваторий фигура педагога не утратила значения. Да и попасть в музыкальное учебное заведение в XIX веке было непросто. Ференц Лист, например, будучи иностранцем, не смог поступить в Парижскую консерваторию, и с ним, совершенно безвозмездно, занимался тот самый Антонио Сальери. Он вовсе не травил Моцарта и любил помогать талантливым ученикам. Сам Лист тоже дал путевку в жизнь многим музыкантам, не только бесплатно занимаясь с ними, но и продвигая на сцену их сочинения. Именно он открыл для широкой публики творчество Эдварда Грига и Исаака Альбениса. Список можно продолжать бесконечно.

Выдающиеся учителя-музыканты пестовали своих учеников, помогали им выковывать характер, влияли на их судьбу. Часто это происходило через сложности, преодоления и даже конфликты. Особенно, когда ученики тоже оказывались выдающимися. И так же, как в средневековых цехах, отношения с «шефом» по специальности становились более близкими, чем с остальными педагогами, и это не всегда оказывалось плюсом…

Профессиональное становление Микаэла складывалось очень непросто. Казалось бы, какие сложности могут быть у композитора, который уже в 13 лет ухитрился получить заказ на балеты, поставленные не где-нибудь, а в государственном театре? На самом деле, случайностью это, конечно, не назовешь, Таривердиева позвали, увидев его талант. Но и назвать это началом профессиональной карьеры композитора тоже будет преувеличением, ведь техникой подросток совершенно не владел, огромную работу по оркестровке за него сделал театральный аранжировщик. Поэтому история и не имела продолжения. А когда Микаэл взялся за серьезное освоение профессии, оказалось, что красивые душевные мелодии – то, за что его всю жизнь любила публика, – неинтересны коллегам. В цеху профессиональных композиторов свои цели. Нужно не ударить в грязь лицом, показывая в сочинениях сложные технические приемы, нужно держать нос по ветру и понимать, какая музыка востребована в настоящий момент. Люди, которые просто занимаются творчеством, не вникая в контекст, часто вызывают у «цеховиков» вполне обоснованное раздражение. Неудивительно, что Таривердиев не смог найти общего языка со своим ереванским педагогом Григорием Егиазаряном, который вскоре стал ректором консерватории. Егиазарян честно стремился делать все как полагается. Наверху решили, что республикам нужна национальная музыка, значит, так и будет. А кто не хочет, тот – космополит, практически классовый враг. Примерно так и сказали Микаэлу на экзамене, когда поставили тройку.

Арам Хачатурян с его колоссальным масштабом таланта и известности мог не зависеть от мнения коллег и, возможно, поэтому относился к ученикам гораздо демократичнее, позволяя свободу творчества. К тому же его собственный композиторский язык выходил далеко за рамки армянской фольклорной традиции. Как преподаватель и студент, они с Таривердиевым идеально подходили друг другу. Но путь в класс Хачатуряна оказался весьма долгим и тернистым.

По книге воспоминаний, написанной Микаэлом Леоновичем, складывается четкое впечатление, что он ехал просто покорять Москву, а вовсе не поступать к конкретному преподавателю. «В Москве я никого и ничего не знал. Подал документы в Институт имени Гнесиных. Мне выделили какой-то класс, я стал там заниматься, готовиться к экзаменам …для меня не поступить означало умереть. Москва тогда была как сегодня для кого-то Париж или Нью-Йорк. Это был не просто город. Это было место, где сосредоточены все надежды, все лучшие люди». Кажется, будто и с Хачатуряном он до того не был знаком, во всяком случае, близко. А ведь на самом деле незадолго до поездки в Москву он чуть не породнился с семьей великого армянского композитора. Речь идет об отношениях с Лейли Хачатурян (Хачатрян), племянницей Арама Ильича, а также ведущей актрисой Ереванского государственного академического русского драматического театра имени К. С. Станиславского, народной артисткой Армении. Правда, тогда, в самом начале 1950-х, она еще не имела никаких регалий и оканчивала музыкальное училище по классу вокала.

Лейли Хачатурян познакомила Микаэла со своим знаменитым дядей. Тот как раз приехал в Ереван с циклом концертов. Причем знакомство это вовсе нельзя назвать шапочным. «Концерты должны были проходить в филармонии, дядя выступал в качестве дирижера, – пишет Лейли в своей книге воспоминаний. – Арам Ильич стал ходить на репетиции, ну а так как Гарик с утра до вечера, фактически, находился в нашем доме, он принимал участие во всех разговорах, обсуждениях, часто провожал дядю, трепетно брал его портфель с нотами и нес к машине».

При огромном пиетете к Хачатуряну Таривердиев совершенно точно специально не искал знакомства с ним. Его отношения с Лейли сложились сами собой с первой встречи и были очень искренними. Она исполняла его произведения. Он посвятил ей романс на стихи Иоаннеса Иоанисяна «Твой светлый взгляд увидел я» и просил называть его Гариком, как называла дома мама. Дружелюбность и доверительность распространялись и на родителей девушки. Учась в Ереване, он практически ежедневно посещал гостеприимный дом Хачатурянов, играл им свои новые сочинения, делился планами. Дружба с Лейли переросла в любовь, и молодые люди объявили о своей помолвке. Параллельно все сильнее становилось желание Микаэла учиться у Арама Ильича. Это уже походило на манию. Лейли вспоминает в своей книге: Таривердиев его увидел, услышал и заболел… Заболел буквально тем, что «…если я не стану его студентом, мне лучше не жить! Я уйду из консерватории, я вообще не буду заниматься музыкой… Я должен стать его учеником!».

Казалось бы, в чем сложность: мало того что Микаэл – яркий музыкант, безумно одаренный, так еще и жених племянницы мэтра. С огромным влиянием Хачатуряна можно было перевести студента в свой класс в Москву практически мгновенно, невзирая даже на тройку. Кстати, по всем остальным предметам Таривердиев учился блестяще и имел красный диплом о среднем образовании. Да и по специальности в Ереване у него все могло бы легко наладиться, если бы он перестал спорить со своим педагогом и отстаивать свободу творчества. Егиазарян вовсе не относился к своему подопечному плохо, он просто пытался воспитать его по своим понятиям.

А вот Хачатурян поначалу наотрез отказался учить Таривердиева. Он мотивировал это несовпадением типов творчества. Кстати, абсолютно верное замечание. По словам Веры Гориславовны Таривердиевой, «Микаэл Леонович в каком-то смысле противоположность Хачатуряну. Арам Ильич – композитор эпически страстных высказываний, а Таривердиев – камерно-интимный композитор даже в крупных формах». Но в композиторском деле никто и не должен становиться копией учителя, ведь вторичность неинтересна. Возможно, Хачатурян просто наслушался отзывов о характере Таривердиева от его педагога. Арам Ильич ведь хорошо знал Егиазаряна и ценил его за профессионализм.

В книге Лейли Вагинаковны есть описание сцены, когда ее отец уговаривает Арама Ильича сделать Таривердиева своим студентом:

«Дядя у себя на квартире доказывал, объяснял моему папе:

– Я не могу его взять, пойми, не потому, что он плохой! Я помогу ему устроиться в “Гнесинку”, в консерваторию, куда захочет, он бесспорно достоин этого! Но в свой класс я его взять не могу, поймите вы это, наконец…»

По словам Лейли, Микаэл об этом ничего не знал. Ему не говорили, чтобы не расстраивать.

Так или иначе, мечта Таривердиева никак не сбывалась. Ему оставалось только делиться своими переживаниями со своей подругой. Но и это продолжалось недолго.

Историю любви невозможно анализировать объективно. Даже у каждого из двоих непосредственных участников картина происходящего получится своя, что уж говорить о сторонних наблюдателях! Для них остается только перечислять бесспорные факты, ибо любая трактовка может оказаться клеветой.

Об отношениях с Лейли Хачатурян доподлинно известно, что дело шло к свадьбе. Помолвка – событие серьезное, тем более на Кавказе. Родители с обеих сторон поддерживали решение молодых людей. Не только Микаэл постоянно посещал дом невесты, но и Лейли съездила в Тбилиси познакомиться с Сато Григорьевной (Левон Навасардович еще отбывал заключение в лагере), а потом периодически созванивалась с ней. Разрыв, произошедший на фоне всего этого, выглядит очень неожиданно. Конечно, причина, вызвавшая его, была веской, но нам уже никогда не узнать, как все происходило на самом деле, поскольку версии двоих несколько отличаются.

Микаэл чувствовал себя преданным. Строки из книги Веры Таривердиевой, написанные с его слов, передают это состояние: «…предательства он не может пережить. Это жуткий слом, он не может больше оставаться в Ереване». Сам он ничего не пишет о своих переживаниях. Не дают строгое воспитание и щепетильность, которую отмечают многие его современники, в том числе Алла Пугачева: «…на вопросы о его личной жизни он часто отвечает: “А я и есть моя музыка!”».

Но что может быть предательством в любви? Чаще всего измена. Известно, что Микаэл встретил свою невесту в кисловодском санатории с дирижером и композитором Константином Орбеляном, и она тщетно пыталась объяснить жениху, что с этим мужчиной ее связывает лишь дружба.

Вполне возможно, так оно и было, что вовсе не снимает напряжения ситуации. К тому же дело происходило на Кавказе, да еще и в те времена особенно строгих нравов (вспомним: именно тогда мальчики и девочки обучались раздельно). Лейли не могла не понимать этого. Почему же тогда так поступила? Читая ее книгу, можно сделать вывод, что экзальтированная девушка нафантазировала себе что-то, сама на это обиделась и разрушила отношения. Чуть ранее ее мать тяжело заболела, требовался уход, стало не до встреч с женихом. В одной из глав ее книги «Лейли» эта ситуация описана достаточно подробно: «Он далеко, хотя звонки и письма были все время… Но что-то вот мне показалось, что-то не то… Это уже дело моего характера… Я какая-то странная в этом плане. Может женская интуиция, а может абсолютный слух или излишняя мнительность, не знаю…» Потом было еще письмо от жениха, он подробно разбирал какой-то концерт, и ей не понравился тон повествования: «Я разозлилась, но уверяю вас, никакого повода для этого не было, но я прочла что-то в своей интерпретации между строк и написала очень нехорошее письмо ему в ответ».

Получается, невеста сидела с мамой и накручивала себя, а жених, судя по всему, ни о чем и не догадывался. Действительно, дьявол таится в мелочах…

Собственно, поездка в кисловодский санаторий случилась после всех этих событий, видимо, Лейли к этому времени уже не планировала связывать свою жизнь с Таривердиевым. «Я расторгла наши взаимоотношения, хотя продолжалось все еще достаточно долго», – пишет она.

Да, они общались еще некоторое время, их многое связывало. Например, Микаэл подтягивал ее по музыкально-теоретическим дисциплинам. Но никакого разговора о свадьбе уже не могло быть, и, разумеется, весь клан Хачатурянов знал об этом.

С таким отягощенным бэкграундом Таривердиев все-таки едет в Москву поступать к любимому педагогу. Будучи человеком тонким, он и до того, конечно же, чувствовал некоторую холодность со стороны Хачатуряна, а теперь еще и отказ от брака с его племянницей… Что же чувствовал молодой композитор, продолжая идти к своей мечте? С его слов об этом рассказывает Вера Гориславовна:

«Скупо и лаконично он пересказывал, через много лет после событий, свой разговор с Хачатуряном на эту тему. Арам Ильич задал ему вопрос:

– Как же я тебя приму в свой класс?

– Если вы считаете меня недостойным, то не примете, – был ответ».

Вступительные экзамены на композиторский факультет Института имени Гнесиных он запомнил на всю жизнь. Конкурс туда оказался огромным – 28 человек на четыре места! Абитуриенты приходили с грандиозными сочинениями – операми, симфониями. А у него только романсы и пьесы для фортепиано.

«Я сыграл, спел, настроение – кошмар, – пишет Таривердиев. – Экзамен закончился, всех вызвали в класс и стали объявлять результаты.

– Два, два, два, два, три… – примерно в такой последовательности называл оценки Павел Геннадьевич Козлов, один из членов комиссии. У меня было полное ощущение, что все кончено. Что я уезжаю. Собственно говоря, именно на это надеялась моя мама. Но для меня не поступить означало умереть».

Микаэлу на этом экзамене поставили пять с плюсом. Это автоматически делало его студентом Гнесинки. С красным дипломом музыкального училища сдавали только специальность. Интересно, что Лейли тогда тоже поступала в этот же самый институт, на вокальный факультет, и ее не приняли. Она вспоминает об этом с сожалением, но без обиды: все произошло по справедливости, ей просто не повезло: во время вступительных испытаний начались серьезные проблемы с голосом. Причем врачи не находили никаких физиологических объяснений. Сама Лейли объясняла это стрессом: болезнь близких, проблемы в личной жизни…

Для здоровья Таривердиева бегство из Еревана в Москву и нежданная удача тоже стали тяжелым испытанием. Он не сразу поверил в свое поступление, тем более все случилось словно в сказке – прямо в день его рождения, 15 августа. Кстати, уже поступив, Микаэл продолжал сомневаться, возьмет ли в итоге Хачатурян его в свой класс. Вот фрагмент письма к отцу, который в то время еще отбывал срок в лагере. За радостью и гордостью проглядывает тревога:

«Дорогой папа!

Продолжаю письмо, начатое еще позавчера. Сегодня только что объявили результаты экзаменов по композиции. На 4 места было 28 заявлений, т. е. конкурс был очень большой. Из всех поступающих я единственный получил “5”, причем не просто, а с плюсом. Из остальных поступающих 27 человек только 7 получили “4” и будут бороться друг с другом, а все прочие очевидно не попадут.

Отношение ко мне совершенно изумительное, буквально на руках носят. И что особенно приятно и удивительно (для человека, два года прожившего в Ереване), что после того как я исполнил свои вещи, люди, которые должны, казалось бы, видеть конкурента, сами поступающие, – подходили и говорили, что это феноменально, замечательно и т. д. Тут нет той тупой завистливой атмосферы, которая меня так угнетала в Ереване. Итак, я попал, причем попал с треском, что называется.

Мои родные мама и папа, я прекрасно понимаю, что всем этим счастьем я обязан вам. Что вы оба поняли меня, что я не мог жить так, как я жил, что атмосфера как ереванская, так и тбилисская меня угнетала, душила во мне все лучшее и хорошее.

Я понимаю, как вам теперь трудно, ведь мы теперь так далеко друг от друга.

Я могу быть удовлетворенным и счастливым только здесь. Тем более что уже скоро, очень скоро наша беда кончится, и вы, конечно, переедете сюда и мы заживем здесь еще лучше и счастливей чем прежде. Эти годы не прошли даром, они всех нас многому, очень многому научили.

Да, я забыл написать, еще неизвестно, у кого я буду в классе, у Шебалина или у Хачатуряна, это еще не решено. Хачатурян – это великий композитор, но как педагог еще очень молодой, в этом году он будет преподавать впервые. А Шебалин это всеми признанный, лучший педагог в Москве, хотя как композитор довольно заурядный.

Но меня очень тянет к Хачатуряну…»

Письмо, судя по всему, писалось на Центральном телеграфе, куда новоиспеченный студент добежал в полубредовом состоянии.

Он был ошарашен поступлением до такой степени, что даже не сразу признал любимого учителя, встретив того на улице после объявления результатов:

«Я выхожу из института, бреду, как в тумане, по улице Воровского. Вдруг меня обгоняет коричневая “Победа”. Гудит, а я не оборачиваюсь. Гудит еще раз, я – ноль внимания. Не замечаю, что рядом с шофером сидит Арам Ильич Хачатурян. Он выходит из машины.

– Что же ты не отвечаешь? Я поздравляю тебя. Ты въехал в институт на белом коне».

Минутной неловкостью дело не ограничилось. Наконец осознав, что давняя мечта сбылась, Таривердиев ощутил такую огромную радость, что побежал в кафе, что рядом с тем самым телеграфом, и съел сразу полтора килограмма мороженого. Естественно, на следующий день проснулся с больным горлом. А жил он тогда в комнате дяди своего лучшего друга Игоря Агладзе. Хозяин помещения как раз укатил погостить в Тбилиси.

Ангина – довольно коварное заболевание, оно дает осложнения на сердце. Микаэлу стало настолько плохо, что он даже не мог выйти в коммунальный коридор, чтобы попросить помощи. Его спас в буквальном смысле слова упавший графин с водой. Соседи заподозрили неладное, начали стучать, а потом выломали дверь и вызвали «скорую». Возможно, именно та ангина запустила незаметный смертоносный процесс. Великий композитор страдал от поражения клапанов сердца, от этого впоследствии и скончался.

В жизни часто случается ситуация: человек слишком долго мечтает о чем-то, а когда мечта сбывается, – уже не чувствует радости. К счастью, в случае с Хачатуряном так не произошло. Микаэл в процессе обучения не разочаровался в любимом педагоге. А вот опасения Арама Ильича по поводу слишком независимого характера нового студента подтвердились. Свое обучение в Институте имени Гнесиных он начал с… бунта. Первокурсника Таривердиева не устроила учебная программа по классической гармонии, она показалась слишком скучной ему, увлекавшемуся в то время творчеством Сергея Прокофьева и Оливье Мессиана. Свое отношение он высказывал, как всегда, непримиримо и громко – написал в стенгазету статью о том, что из современных композиторов пытаются сделать ретроградов. Разумеется, преподавателю гармонии это очень не понравилось, он начал писать докладные, жалуясь на прогулы и нерадивость зарвавшегося студента. И снова, как в Ереване, встал вопрос об отчислении…

Бунтаря спасла случайность. Он шел по улице со своей однокурсницей, жалуясь на непонимание. Видимо, говорил он весьма громко, поскольку разговор услышал ректор, Юрий Владимирович Муромцев, который в этот момент шел к метро. Руководитель Института имени Гнесиных проявил себя благородно и мудро: разрешил сдать Таривердиеву нелюбимую классическую гармонию экстерном, а по современной гармонии подобрал ему педагога-единомышленника, Валентину Алексеевну Таранущенко.

Арам Ильич Хачатурян тоже относился к Микаэлу очень тепло и, кстати, вовсе не пытался сделать из него свое симфоническое подобие. Таривердиев отмечал, что его любимый педагог учил студентов не так, как было принято повсюду, когда молодые композиторы создают произведения под постоянным контролем наставника и фактически вместе с ним. Хачатурян же «…пытался в каждом из своих учеников выработать ощущение своего стиля, собственного восприятия мира». Может быть, это происходило оттого, что сам Арам Ильич не получил педагогического образования и, не имея никаких приемов и шаблонов в преподавании, подходил индивидуально к каждому произведению, созданному учеником? Так или иначе, учителем он был прекрасным, из его класса вышло много известных композиторов, и даже те, кто не прославился, в большинстве случаев все равно работали по профессии.

Выделял ли Хачатурян Таривердиева из множества учеников? Все-таки они являлись соплеменниками, да еще и несостоявшаяся свадьба…

Если особое отношение и присутствовало, то только в позитивном ключе.

Хачатурян, прославившийся на весь мир агрессивным «Танцем с саблями», был очень миролюбивым и добрым человеком. По воспоминаниям Микаэла Леоновича, он закричал только раз в жизни, когда от него потребовали проголосовать против поездки Альфреда Шнитке в Германию.

Он часто уезжал на гастроли, давая возможность Таривердиеву заниматься в его классе, – ведь в комнате дяди Игоря Агладзе пианино не было, а в общежитии к инструментам всегда выстраивалась очередь. Помимо фортепиано в классе шефа находился еще небольшой орган, который Таривердиев быстро освоил и очень полюбил. Собственно оттуда, от долгих одиноких вечеров в пустом гулком институте, и тянется такая важная линия его органного творчества.

По косвенным признакам можно понять, что Микаэл не только вызывал симпатию у Хачатуряна, но и пользовался его особым доверием. Таривердиев вспоминает:

«Арам Ильич из очередной поездки в Америку, где он встречался со Стравинским, привез пластинку и партитуру “Симфонии псалмов” и сказал:

– Послушай это здесь, у меня дома, посмотри партитуру, но никому только не рассказывай».

Прославленный педагог также старался помочь своему ученику в продвижении. На третьем курсе, когда Микаэл написал вокальный цикл на стихи средневековых японских поэтов, Арам Ильич настоятельно рекомендовал отнести ноты в издательство «Советский композитор». К большому удивлению автора, сочинение опубликовали.

Вера Гориславовна тоже отмечает заинтересованность Хачатуряна: «Арам Ильич отзывался о Микаэле Леоновиче восторженно, а ему самому Хачатурян, предоставлявший свободу ученикам, невероятно подходил. Микаэл Леонович считал огромной удачей то, что сделал непростой выбор, бросив Ереванскую консерваторию, потому что попал в руки к Араму Ильичу».

Действительно, это большая удача и просто красивая история, когда один великий мастер учится у другого, не менее великого, при этом совершенно не подражая учителю, но раскрывая с его помощью свою индивидуальность. Таривердиев и Хачатурян – два совершенно разных музыкальных мира. Несмотря на то что они сыновья одного и того же народа, творчество нашего героя практически не пересекается с творчеством его учителя. Но есть одно исключение: первый скрипичный концерт, написанный Таривердиевым в 1981 году после смерти Хачатуряна. Это произведение по языку перекликается со стилем автора «Танца с саблями». Вот такое посвящение, или, скорее, музыкальное приношение от благодарного ученика…