Почему он стал именно композитором? Может быть, тоже следуя желанию любимой мамы?

Конечно же нет. Да и мелодии он начал сочинять задолго до того, как узнал название этой профессии. Уже говорилось о его любви к импровизации. В принципе, в этом даже нет ничего особенно выдающегося. Живя в старом Тбилиси, любой человек неминуемо попадал в музыкальный поток, пронизывающий городское пространство. Сам Таривердиев пишет об этом явлении: «Окна распахнуты, и отовсюду несется музыка. Шуберт. Этюды Черни. Из какого-то окна – неумело подбираемая грузинская мелодия. Где-то звучит радио. Все это смешивается, но не создает впечатления дисгармонии. Музыка звучит негромко, ненавязчиво. Она как бы часть жизни, продолжение этого двора, этого города. Она не выставляется напоказ. Она просто живет».

Музыка, действительно, неотъемлемая часть жизни грузинского народа, часть очень важная и необходимая. Музыкальность – для каждого грузина сродни долга. Доказательство тому – знаменитое грузинское многоголосие, которое живо по сей день. В этом явлении удивительна не его потрясающая, космическая красота, а тот факт, что владеют этим искусством простые люди. Наверное, нигде, кроме, может быть, некоторых областей Италии, больше нет на земле такого места, где мужчины вечерами собираются, чтобы петь песни. И не просто петь, а виртуозно подстраивать голоса к общему ансамблю,

Микаэл Леонович восхищался грузинским вокальным мастерством всю жизнь, искренне удивляясь, «…как люди, никогда нигде не учившиеся, встречающиеся, быть может, в первый раз, с такой точностью на ходу аранжируют мелодию на четыре, пять, шесть голосов? Это полифония самого высокого класса».

Тбилисские армяне такой вокальной культуры не имели, но интеллигентность, традиционная для их семей, заставляла многих покупать фортепиано и обучать детей музыке. Следовал добрым традициям и дед Таривердиева, Гришо Акопов, его дочки тоже музицировали, а младшая – Мариэтта (Марго) – даже была студенткой консерватории. Микаэл Леонович с любовью вспоминал свою тетку, которая отличалась веселым нравом. Она пела, закрывшись в туалете, а из всех композиторов признавала лишь Шуберта. Можно предположить, что именно раннее знакомство с Шубертом сформировало композиторский облик Таривердиева. Ведь он стал мастером именно вокальной камерной музыки и так же, как Шуберт, мог проникать в сердца слушателей особыми трогательными щемящими интонациями.

Не без участия музыкальной тетки мальчик начал посещать Тбилисский театр оперы и балета. Атмосфера музыкального театра потрясла юный ум. Известно, что первым спектаклем в жизни Таривердиева стала «Травиата», а вторым – «Евгений Онегин». Стоит отметить, что больше музыки одаренного ребенка взволновали литературные сюжеты, он горячо сопереживал героям. История вражды между Онегиным и Ленским огорчила очень сильно, он не понимал, почему два хороших человека не могут просто помириться, ведь ничего ужасного между ними не случилось. Юный Мика вновь и вновь заставлял родителей вести его на эту оперу, да и на другие, которые он уже выучил наизусть, но продолжал вслушиваться в каждую ноту. Вот такую волшебную сказку подарила тетя Марго любимому племяннику. Правда, сама она музыкантом не стала, бросив консерваторию на третьем курсе.

А в музыкальную школу его отдали как раз не под влиянием тетки, это была другая история. Просто дома у соседей стоял рояль, Балик прознал об этом и стал постоянно наведываться туда, чтобы «бреньчать». По его воспоминаниям, однажды «сосед, не выдержав, сказал: «Пусть папа купит тебе пианино».

Восторг первых дней после покупки сменился жестоким разочарованием. Балику не понравились гаммы, а самое главное – ему задали играть пьесу из «Детского альбома» П. И. Чайковского «Похороны куклы». «Какая кукла! – пишет он. – Никакой куклы у меня не было! Само название унижало мое достоинство. А играть пьесы посложнее я пока не мог. Так что же делать? Я стал делать то, что мне было интересно, – сочинять».

Казалось бы: где тут конфликт, из-за которого нужно идти на «мамины жертвы»? Ребенка не нужно заставлять, он сам садится за клавиши, родителям остается только радоваться. Но, как уже говорилось, Сато Григорьевна относилась к образованию крайне серьезно, она не могла допустить беспорядочного «бренчания» для души. Если уж учиться музыке, то – как следует, в школе при консерватории, где ребенок получит фундаментальное образование! Поэтому, уходя на работу, она поручала домработнице Марусе слушать, занимается ли на фортепиано любимый сын. Конечно же, креативный ум юного шалуна нашел способ избегнуть скучных гамм. Как раз в это время юный Микаэл увлекся чтением и погрузился в приключенческую литературу. Он придумал ставить любимые книжки на пюпитр и, читая, бегать пальцами по клавишам.

«Мама, приходя с работы, интересовалась у Маруси:

– Играл?

– Играл.

Ведь, занимаясь своими делами на кухне, она и вправду слышала мои экзерсисы. В результате у меня развилась довольно высокая техника. Просто я много читал».

Любовь к чтению, впрочем, не помешала Мике к восьми годам стать автором нескольких романсов и фортепианных композиций. В девять лет он замахнулся на крупную форму и написал целую симфонию в четырех частях. Для фортепиано. Об искусстве оркестровки юный композитор понятия не имел. Приятели маленького композитора по школе любили слушать его импровизации, они предлагали ему свои темы, и он сочинял на них большие музыкальные эпизоды, называя их то поэмами, то прелюдами. Свободно фантазировать за инструментом было для него наслаждением.

При строгом отношении к музыкальным занятиям целенаправленно делать единственного сына музыкантом Таривердиевы поначалу не планировали. Да и общеобразовательная школа, в которой ему довелось учиться, была по-настоящему выдающейся. Колумнист Екатерина Микаридзе пишет: «Школа номер 43 – не просто рядовое учебное заведение, это, скорее, некий морально-нравственный императив, кодекс, объединяющий выпускников разных лет».

До сих пор существует «клуб 43», объединяющий тех, чья судьба связана с этой школой. Создал его в 1973 году один из выпускников, писатель Сергея Гевенян. Его члены, свято соблюдая установленный ритуал, проводят ежегодные встречи строго 3 апреля, то есть четвертого месяца третьего числа, чтобы обыграть заветное число 43. Бывшим школярам из 43-й есть чем гордиться. Среди их коллег – звезды мировой величины. Помимо Таривердиева там учились Булат Окуджава, режиссер «Весны на Заречной улице» Марлен Хуциев, писатель, редактор литературного журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе, оператор многих телепередач Степан Мартиросян (также он снял фильмы «Саят-Нова», «Леонид Енгибаров», «Невеста с севера»), пианист Дмитрий Башкиров, художники, среди которых лауреат многих международных конкурсов, бессменный карикатурист газеты «Голос Армении» Владимир Аброян и мастер книжной графики, признанный в Европе, Альберт Яралов. Выпускники 43-й оставили заметный след и в науке. Эдгар Тер-Газарян, стоявший у истоков всей химической промышленности Армении, изобрел и внедрил в производство особый хлоропреновый каучук. Виктор Амбарцумян – всемирно известный астрофизик. В. В. Гончаров – один из «отцов-основателей» советской ядерной энергетики. Такой список можно продолжать довольно долго.

Все же известная поговорка «не место красит человека, а человек место» здесь уместна не вполне. Тбилисская 43-я, ныне Государственная школа имени Тициана Табидзе, создавалась ни много ни мало как достойная альтернатива европейскому образованию. Построил ее еще до революции почетный гражданин Тифлиса Александр Иванович Манташев, нефтяной магнат армянского происхождения. Интересно, что на одном из его заводов работал (а также устраивал громкие забастовки) молодой Иосиф Виссарионович Джугашвили.

Будучи филантропом, Манташев вкладывал в родной город огромные средства. На свои средства он построил много общественно значимых зданий: ипподром, духовную семинарию, другие учебные заведения и жилые дома. Но эта школа имела для него особое значение: он создавал ее специально для своего сословия – купеческих детей. Когда-то ему самому пришлось немало поскитаться, набираясь необходимых знаний, поэтому идея собрать «торговые» науки в одном заведении, чтобы молодежи не надо было ездить в Европу, была для него в прямом смысле слова выстраданной.

Серьезность отношения Манташева к этому проекту можно оценить по скорости постройки школы: всего один год, а ведь это только первое десятилетие ХХ века, когда о многих современных строительных технологиях еще не слыхали. И архитектора пригласили самого лучшего на тот момент в Тифлисе – Газароса Сарксяна.

К сожалению, меценат ушел из жизни буквально накануне открытия своего любимого детища, успев тщательно продумать устройство школы и программу обучения, которая должна была способствовать развитию личности, гармоничной во всех отношениях. Для этого помимо просторных учебных классов здание оснастили ремесленными мастерскими, спортивными площадками и актовым залом для торжественных мероприятий и концертов. Разумеется, и учителей пригласили тоже самых лучших, Манташев успел позаботиться и об этом. С первого года открытия (1911) праздником школы стало 3 марта – день рождение ее мецената-основателя. Думали, что традиция закладывается на много поколений, но она просуществовала лишь шесть лет – до 1917-го, когда установленный порядок сменился самым кардинальным образом. Тогда слово «купец» стало почти ругательным и школу из специализированной сделали обычной и присвоили ей номер 43. Но традиции глубокого и разностороннего образования остались – неслучайно же появилось такое большое количество выдающихся выпускников.

Жители Тбилиси шутят: это потому, что по соседству находился бывший пансион благородных девиц, а затем женская средняя школа. Сегодня ее называют «тбилисским Хогвардсом», конечно, не из-за того, что там варят зелья, а из-за островерхих башенок – фантазии архитектора Александра Озерова, спроектировавшего здание в самом начале ХХ века, когда в моду вошла неоготика.

Кстати, шутки по поводу вдохновляющего соседства юных фей могли иметь под собой основание только в определенные периоды советской истории. С 1918 года мальчики и девочки в молодой Советской республике обучались совместно, дабы «достигнуть равноправия между мужчиной и женщиной», но во время войны произошел возврат к раздельному обучению. Постановление Совета народных комиссаров СССР от 16 июля 1943 года № 789 гласило: «…неравноправие мужчин и женщин в области образования уже устранено благодаря введенному в мае 1918 году всеобщему образованию. Полное равноправие достигнуто во всех областях хозяйственной, политической и культурной жизни. Совместное обучение стало создавать затруднения педагогического и организационного порядка. Правильная организация учебно-воспитательной работы требует учета особенностей физической природы и развития девушек, в соответствии с которыми должна осуществляться подготовка мальчиков и девочек к труду и практической деятельности. Введение раздельного обучения будет содействовать укреплению дисциплины и устранит не всегда здоровые взаимоотношения между противоположными полами. Помимо этого, нововведение может обеспечить более широкий охват девочек школой в национальных республиках и областях, где еще не преодолены окончательно старые бытовые предрассудки».

Ходили слухи, что главный источник «старых бытовых предрассудков» находился в Москве, Сталину не понравилось, что его дочь Светлана Аллилуева учится вместе с мальчиками. Правда, на момент выхода постановления Светлане исполнилось 17 лет, ее школьные годы уже практически завершились. А вот двенадцатилетний Мика Таривердиев как раз вполне застал сталинскую реставрацию патриархата. Вряд ли она хоть чем-то осложнила его жизнь: из-за своей харизматичности он всегда имел успех у противоположного пола. И сам был влюбчив – уже с раннего детства и с какой-то особой серьезностью и недетским чувством собственного достоинства. Арфеня Елагова, его двоюродная сестра, вспоминает: «…в детский садик Балик ходил самостоятельно, так как садик находился в соседнем доме. Балик был влюблен в свою воспитательницу. Когда он узнал, что воспитательница вышла замуж, он перестал ходить в детский сад».

С мальчишками-ровесниками его отношения складывались по-разному, не всегда легко. По воспоминаниям одноклассника Сергея Гаспаряна:

«По-моему, я был единственным из класса, который с ним дружил. Вообще класс его не воспринимал. Не знаю, чем это объяснить. Может быть, тем, что мы все играли в футбол, в разные игры, он никогда не принимал в них участия. Его подпольная кличка была “Бутылка”. Потому что он узкий такой был, плечи как-то вперед выдавались, и он напоминал по форме бутылку. У нас у всех клички были. У него вот – “Бутылка”. Он не обижался.

Наш класс “А” соперничал с классом “Б”. У нас все время драки были. Мы дрались портфелями, класс на класс. А Мика всегда убегал. Не потому, что боялся. Просто у него сразу после школьных занятий были занятия по музыке. Он в школу приходил с портфелем и папкой для нот со шнурками. Ему вслед кричали, что он трус. А он никак не реагировал. Он знал, что ему надо на музыку. Он был очень предан музыке. По-моему с того времени он как-то отгородился от всех, какая-то оболочка у него появилась. И он не подпускал близко никого».

Прочитав эти строки, легко представить себе образ «ботаника», особенно если сопоставить это с тем, что и соседи по двору видели его мальчиком «худеньким и нежным». Однако в действительности Микаэл серьезно занимался спортом – и каким! – боксом и плаванием. В последнем он даже достиг выдающихся успехов: входил в сборную Грузии по заплыву на дальние дистанции. Позже увлекся виндсерфингом, практически одним из первых в Советском Союзе.

Да и в его собственных воспоминаниях совершенно нет этой боли от непонятости, которая так часто мучает подростков. Микаэл Леонович с явным удовольствием вспоминает школьных приятелей и всю доброжелательную и принимающую атмосферу тбилисской мультикультурности, в которой ему довелось вырасти.

«Даже шпана у нас была интернациональной, – вспоминает композитор. – Город делился как бы на две части. По правую сторону реки – Сололаки, где я жил. По другую сторону реки, там, где Плехановский проспект, – это уже другая часть. Так вот была знаменитая плехановская шпана. Предводителем плехановской шпаны был Володя Бураковский – ныне знаменитый кардиохирург, академик. Кстати, вместе с другим будущим академиком – Женей Примаковым».

Конечно же, «шпана» – сильное преувеличение. Товарищи юного Таривердиева вовсе не шлялись целыми днями по улицам. Да и сам будущий композитор не только совмещал две школы – 43-ю и десятилетку при Тбилисской консерватории, но и находил время на достаточно серьезные увлечения. Про спорт уже говорилось, еще он с детства бредил фотоискусством. Отец не поскупился на фотоаппарат, и Мика (он же Балик, возможно, Булик, он же Гарри) стал завсегдатаем красивого здания бывшей резиденции царских наместников в Грузии, что на центральном проспекте Руставели. Там находился фотокружок Дворца пионеров. Было у него и другое хобби – лошади. В жизнь Микаэла это увлечение привносило драматизм, гораздо больший, чем занятия боксом. Во-первых, в доме таинственным образом исчезал сахар, а в военное время это вовсе не смешно. Арфеня Елагова пишет: «Хорошо помню немые сцены за столом. Сахар в сахарнице таял на глазах, стоило Сато Григорьевне выйти из комнаты. Заметив это, она с укоризной смотрела на Мику. Сахара не хватало и людям. Мать и сын понимали друг друга, и укоризна была молчаливой».

Опустошение сахарницы – еще полбеды. Будущий композитор посещал ипподром вовсе не только ради того, чтобы побаловать лошадей сладким, он занимался конным спортом серьезно, что сопряжено с падениями и травмами. Один из барьеров оказался слишком сложным, Мика упал вместе с лошадью и сильно разбил подбородок. Впрочем, это не остановило его от продолжения тренировок. По словам самого композитора: «Периодически меня приносили домой то с перебитым носом, то окровавленного после того как я вылетел на полном ходу из мотоцикла или упал с лошади». Да-да, помимо лошадей еще были мотоциклы, однажды он с друзьями даже пытался закатить мотоцикл в квартиру прямо по паркету, а помимо бокса – фехтование. И все – со страстью, с полной самоотдачей, иначе Таривердиев просто не умел.

При этом только «адреналиновыми» занятиями список увлечений вовсе не ограничивался. Достаточно значимое место в нем занимало духовное саморазвитие: чтение книг по философии и литература, особенно поэзия.

Основатель 43-й, меценат Манташев, мог бы мог бы гордиться Таривердиевым. Действительно, по своему интересу к образованию и фундаментальному подходу он очень подходил легендарному учебному заведению. В школе знали о его выдающемся музыкальном даровании и очень ценили за талант. Лучшим свидетельством признания стал гимн alma mater, написанный шестнадцатилетним Микой в 1947 году. Красивая мелодия полюбилась всем, ее охотно исполняли, правда, потом ноты он забрал. Уже после смерти Микаэла Леоновича его жена Вера Гориславовна вернула партитуру в Тбилиси, где ее приняли как реликвию.

Школьник Микаэл Таривердиев

Рукопись мелодии «Восход солнца». 1947 г.

На фоне вышесказанного кажется невероятным, что свою замечательную alma mater Таривердиев не окончил, а ушел из нее в последний год обучения и с большим скандалом. Очевидцы объясняли случившееся горячим характером Таривердиева, но правильнее было бы назвать его принципиальным.

За какую-то провинность директор школы ударил ученика класса, где учился Мика, и сделал это так сильно, что мальчик оглох. Несмотря на то что это был сын школьной учительницы, дело решили замять. Стыдливо молчали все: и ученики, и педагоги, но не Таривердиев. Он выступил на комсомольском собрании, открыто осудив директора. Такая смелость, конечно же, не осталась безнаказанной. Директор тут же вызвал Сато Григорьевну и предоставил ей нерадостный выбор: либо она забирает сына сама, либо он вылетит из школы с волчьим билетом.

Конечно, мать забрала документы, и вместо прославленного учебного заведения Микаэл оказался в вечерней школе, тогда это называли школой рабочей молодежи. Туда попадали те, кто по разным причинам (в основном – педагогической запущенности, тяжелого материального положения и/или отсутствия склонности к наукам) не могли окончить обычную среднюю школу. Для мальчика из интеллигентной и весьма уважаемой семьи такой поворот событий можно было бы воспринять как большую неудачу, почти позор, но Таривердиев и его родители отнеслись к потере 43-й внешне спокойно.

Конечно, тому были причины. К старшим классам школы Мика уже окончательно определился с выбором профессии и даже успел вполне по-взрослому реализоваться в качестве композитора. Произошло это случайно: в 13 лет мать отправила его отдыхать в санаторий «Дарьял» в горах Кавказа, и там он познакомился с сыном актера Михаила Геловани, официального сценического двойника Сталина.

Это был человек-легенда, своим персонажем он действительно усердно «работал», снявшись в роли вождя в целых шестнадцати фильмах. Иосифу Виссарионовичу нравился созданный образ, и он благоволил актеру, несмотря на некоторые чудачества последнего. Про общение Геловани с вождем ходили анекдоты. Например, однажды актер, чтобы лучше погрузиться в образ персонажа, захотел пожить на правительственной даче у озера Рица. Сталин посоветовал начать погружение с Туруханского края. В другой раз на очередных съемках Геловани якобы не платил в буфете, пользуясь тем, что буфетчицы принимали его за вождя. Вскоре его срочно вызвали к телефону, и знакомый миллионам советских людей голос произнес: «Здравствуйте, товарищ Геловани. Не стыдно экономить за мой счет?»

У живой легенды был сын Жора, с ним-то судьба и свела тринадцатилетнего Мику Таривердиева. Вот как сам композитор вспоминает эту встречу:

«Это был солидный пожилой человек лет двадцати пяти. Он был режиссером Тбилисского оперного театра и к тому же женат на балерине. А познакомились мы так. По радио передавали “Франческу да Римини” Чайковского. Я прослушал увертюру, она мне чрезвычайно понравилась, и я помчался в клуб, где стоял рояль, и стал играть то, что только что услышал. Вошел Жора с вытаращенными глазами.

– Ты что играешь?

– Да вот то, что сейчас передавали по радио.

– Ты в первый раз это слышишь?

– Да.

– А ты не хочешь написать балет?

– Хочу, но не знаю как.

– Я напишу либретто и объясню тебе как».

Несмотря на свой солидный 25-летний возраст, сотрудничество с Таривердиевым далось Георгию Михайловичу Геловани непросто. Юному композитору не понравился сценарий. Там было слишком много скучной технической информации: когда кто выходит, сколько длится рассвет или закат. Мика отчаянно спорил, доказывая, что нужно все писать «вдохновенно, без руля и без ветрил». К счастью, в борьбе с юношеским максимализмом «пожилой» режиссер Жора одержал победу, и родились целых два небольших балета, конечно же на актуальные революционные темы. Назывались творения «Допрос» и «На берегу».

Клавиры получились очень быстро, правда, оркестровую партитуру Мика тогда еще писать не умел. Ему помог концертмейстер оркестра. Поставили балеты силами студентов хореографического училища, но премьеры состоялись на настоящей большой сцене – Тбилисского оперного театра, после чего появились благожелательные отзывы в прессе. Интересно, что Сато Григорьевна отнеслась к неожиданной славе любимого сына очень спокойно, видимо, его скромность и хорошее воспитание волновали ее больше. Зато Мика был невероятно горд, хотя поначалу тоже не решался рассказать о своем композиторском успехе в школе. После появления статей в газетах скрывать уже не получалось.

«Они-то мне все и испортили, – пишет Микаэл. – Кажется, в газете “Заря Востока” меня назвали “юным композитором”. Я был оскорблен. Не молодым, а юным – это было уже слишком. Ведь мне даже гонорар заплатили, а тут такая статья! На гонорар я купил себе шляпу. Для солидности. И сфотографировался в ней».

Понятно, что при таком богатом профессиональном опыте девятиклассник Таривердиев на запущенного неуча не походил и не слишком переживал, расставшись с родной 43-й. Музыкальное учебное заведение он тоже сменил, перейдя из школы-десятилетки при консерватории в училище. Здесь никаких конфликтов не случилось, просто в десятилетке не преподавали композицию, а он уже определился со специализацией. Он окончил училище за год и с красным дипломом. Примерно в это время в семью Таривердиевых пришла беда. Арестовали отца.

Неожиданностью тогда это, к сожалению, не выглядело. Все раннее детство Микаэл наблюдал, как то один, то другой сосед или знакомый вдруг исчезает. Любая солидная должность могла обернуться слишком пристальным вниманием и доносом из зависти. Но и простые люди не могли чувствовать себя в безопасности. Порой хватало смехотворного повода, чтобы запустить маховик, ломающий жизнь. Например, когда Сато Григорьевна работала в статистическом управлении, ей сделали замечание по поводу шелковых чулок. Казалось бы, кому какое дело до стиля одежды служащего, если он одевается прилично? Но нет, слишком изысканный вкус говорил о не пролетарском происхождении. Не пролетарий – значит, аристократ, из «бывших», классовый враг. На это и указали матери Таривердиева, попутно заметив, что ее революционные заслуги еще требуют доказательств.

После этого всего лишь одно обсуждение на партсобрании могло бы привести к исключению из партии, а в то время это означало арест с поражением в правах всех близких родственников. Они становились семьей врага народа.

Юный Мика помнил, как после истории с чулками на кухонном семейном совете шепотом обсуждали, что же делать. Чувство собственного достоинства Сато Григорьевны победило, она решила, что каяться ей не в чем, и чулки носить не перестала. К счастью, больше замечаний ей никто не делал, и постепенно об инциденте забыли.

С отцом, директором банка, так удачно не получилось. Его взяли без предупреждения, прямо с работы. Единственное, в чем Левону Навасардовичу очень повезло, – он попал во вторую, послевоенную волну чисток. Она была гораздо мягче печально знаменитого 1937-го, когда многие осужденные получили десять лет без права переписки, что на деле чаще всего означало расстрел. Таривердиева-старшего даже не выслали в Сибирь, он сидел в грузинском лагере, выпустили его уже после смерти Сталина, в 1956 году. Все это время Сато Григорьевна твердила как молитву: «Папа вернется».

Мать и сын сполна вкусили горечи судьбы родственников «врага народа». Сразу же после ареста Левона Навасардовича у них конфисковали все имущество, включая фортепиано. Отобрали и часть жилплощади, произведя «уплотнение», уже не первое в жизни Сато. В какой-то момент знающие люди посоветовали ей исчезнуть на время: существовала такая схема, по которой после ареста мужчины могли прийти за его женой и детьми. Таривердиевы начали скитаться по друзьям и знакомым, меняя квартиру за квартирой. С деньгами стало очень плохо. Микаэл вспоминает, что ему пришлось давать уроки музыки, а ели при этом одну картошку с чаем. Впоследствии он сам удивлялся, что воспринимал те лишения очень легко, совсем не в трагическом ключе. Видимо, постоянные аресты знакомых, а также военные годы с нехваткой воды и света, комендантским часом и отъемом у населения радиоприемников скорректировали его понятие о нормальной жизни, как и у многих его ровесников. Единственное, что могло бы вывести его из равновесия – это отсутствие фортепиано, но помогли соседи Месхишвили. Они были, что называлось, «из бывших», открыто не поддерживали власть, – удивительно, как их семье удалось остаться невредимой. По воспоминаниям Таривердиева, «…тетя Кето [Месхишвили], сама пришла к маме и попросила пользоваться их роялем без стеснения».

В то же время крайне неверно представлять восемнадцатилетнего Микаэла наивным комсомольцем, свято верившим в советский миф. Уже в детстве, читая книги запрещенного Зощенко, интуитивно понимал, что не стоит никому рассказывать об этом. Как и о нечаянно увиденном трупе соседа, который застрелился после разноса на партсобрании, чтобы своим арестом не погубить семью.

В своей книге Таривердиев пишет о «духовном сломе», который ему пришлось пережить. Это было как раз связано с постановлением 1946 года по поводу творчества Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Фамилия Ахматовой тогда ни о чем не говорила Мике, а вот за любимого писателя ему стало обидно. Начавшаяся вскоре «охота на ведьм» в Грузии вызвала у него крайнее удивление и тревогу, он даже хотел спросить в чем дело у своего учителя музыки, Шалвы Мшвелидзе, очень доброго человека, но мама отговорила.

Композитор вспоминает, как его все жалели после ареста отца. Пытались сунуть какой-нибудь бутерброд и поскорее выпроводить. Несмотря на доброжелательность, соседи и знакомые все же опасались общаться с родственником «врага народа». Боялись все, кроме семьи его друга Игоря Агладзе – там Мике были рады в любое время дня и ночи. Эти люди сыграли огромную роль в судьбе Таривердиева, именно они оказали ему самую первую поддержку в Москве, когда он приехал туда пробивать себе дорогу в истории музыки…

Но до Москвы было еще далеко. Сато Григорьевна, подавленная арестом мужа, и слышать не хотела о том, чтобы отпускать единственного сына в такую даль. Хотя он мечтал учиться в столице, грезил блестящим будущим. При этом оставаться в Тбилиси, где Таривердиевых уже знали как членов семьи арестованного, казалось опасным. В итоге сошлись на Ереванской консерватории. Нет сведений о точных мотивах этого решения, но логично предположить, что мать посоветовала Мике поехать в столицу Армении, надеясь на поддержку соплеменников. Как раз тогда в союзных республиках начали поднимать национальное самосознание.

Мать с сыном жестоко просчитались. В Ереванскую консерваторию Таривердиев поступил, но ни о какой поддержке не шло и речи. Его восприняли как второсортного армянина. Приехал из Грузии, почти без знания языка… А главное – он совершенно не собирался сочинять армянскую музыку. Для него казалось дикостью – ломать свой композиторский стиль и подделывать его под фольклорные интонации пусть даже своего народа. В Тбилиси его же не заставляли писать грузинскую музыку! На самом деле от необходимости «грузинского» творчества в тбилисском музучилище его защищало в том числе армянское происхождение, а в Ереване отступать уже было некуда.

«Розовый красивый город меня не принял… – с горечью пишет композитор в своих мемуарах. – Историческая родина оставила меня равнодушным, голос крови во мне не заговорил».

Это одна из сюжетных линий его жизни, оставшаяся загадкой. Почему-то он, стопроцентный армянин, все время оказывался как бы в стороне от основной культурной линии своей страны. Даже с киностудией «Арменфильм» он сотрудничал только один раз – в 1979 году, с режиссером Маратом Варжапетяном, когда снимали фильм по пьесе Уильяма Сарояна «Эй! Кто там?». При этом он вполне ощущал себя армянином. Тем не менее тихое игнорирование с официальной армянской стороны происходило всю жизнь композитора, а после его смерти с подобным необъяснимым феноменом столкнулась и Вера Гориславовна. В интервью для независимой информационно-аналитической международной армянской газеты «Ноев ковчег» она рассказывает, как пыталась организовать в день рождения Микаэла Леоновича концерт в Ереване, как писала письмо президенту Армении Роберту Кочаряну о том, что «…в России делается многое, чтобы его (Таривердиева. – А. М., Д. М.) творчество оставалось востребованным». В Калининграде проходит единственный в России Международный конкурс органистов, который носит имя Микаэла Таривердиева, устраиваются концерты, издаются компакт-диски, ноты. В Москве установлена мемориальная доска. На русском, армянском и грузинском языках написано: “В этом доме жил композитор Микаэл Таривердиев”. Установлена доска и на доме в Тбилиси, где Микаэл Леонович родился. Музыка Микаэла Таривердиева – самая цитируемая на российском телевидении, к ней обращаются современные кинематографисты в художественных и документальных картинах. Что вот уже десять лет происходит “жизнь после жизни”. Армения же до сих пор оставалась в стороне от процесса освоения его творческого наследия».

Справедливость восторжествовала. Сегодня творчество Микаэла Леоновича становится все более востребованным у армянской публики. Например, осенью 2022 года в рамках Международного фестиваля органной музыки имени Ваагна Стамболцяна прошел концерт, полностью посвященный Таривердиеву. Его Первый концерт для органа «Кассандра», хоральные прелюдии и Симфонию для органа «Чернобыль» исполнила органистка концертного зала «Зарядье» Лада Лабзина. Это вызывает радость и надежду на то, что пик признания Таривердиева на исторической родине еще далеко впереди.

Вернемся в 1950 год. Молодой композитор изо всех сил пытается не расстраивать любимую маму и старательно учится в Ереванской консерватории. Ему одиноко и некомфортно: после уютного родительского дома он впервые живет в общежитии, его считают второсортным армянином и просто странным юношей. Ко всему прочему, ему еще не везет с педагогом по специальности: он поступает к профессору Григорию Егиазаряну, но совершенно не сходится с ним характерами. Микаэл постоянно спорит, не желая писать то, что требуется, то есть симфоническую музыку, основанную на армянских фольклорных интонациях. В итоге через полтора года на очередном экзамене получает тройку по специальности с перспективой отчисления. Вроде бы на самом деле никто не собирается его отчислять, но он бросает учебу и возвращается в Тбилиси, чтобы, наконец, уехать в Москву.

В книге воспоминаний Микаэла Леоновича ереванский период выглядит как время, потраченное зря. Но это не так. Именно красивый «розовый» город дал ему главного учителя в профессии. Того, кому он был обязан многим, к кому в итоге поехал в столицу. Арама Ильича Хачатуряна.