Микаэл Леонович начинает автобиографию с описания синего тбилисского неба и воздуха: «…кажется, его можно резать ломтями». А потом уже идет сияние лица его матери, научившей сына самому главному – любви.

Детство по-настоящему любимого ребенка – словно удивительный фильтр, магические очки, через которые обычная человеческая жизнь представляется сказочным миром. И очень интересно бывает посмотреть на эту волшебную страну со стороны, как бы объективно, но все же попытаться понять ощущения маленького героя, заглянув в дом, где он вырос. Что создала детская фантазия, а что существовало в реальности?

Старинное строение на улице Павла Ингороквы, 14, бесконечно далеко отстоит от типовой советской застройки. Уже сам двор с широкой лестницей вдоль кирпичных стен, увитых плющом, напоминает скорее туристическую достопримечательность, чем обычное жилище. Ступеньки существуют и сегодня, правда, сильно обветшали, но выглядят не убого, а по-своему аутентично, как и другие неодушевленные свидетели истории, коих в тбилисских дворах немало. А вокруг лениво занимаются своими делами рыжие коты – потомки тех, с кем играл маленький Балик – так звучало детское прозвище Микаэла. Единственного и любимого сына.

Дом его детства тоже выражал любовь всем своим видом и учил замечать детали. Вход защищался от дождя ажурным металлическим козырьком, внутри – прямо в подъезде! – неожиданно обнаруживался паркетный пол, а встречали входящих настоящие атланты, не хуже тех, что держат суровое небо Санкт-Петербурга. Античным героям не приходилось скучать в одиночестве, архитекторы, создавшие когда-то сие творение, украсили его и другими персонажами. Жители Тбилиси даже специально приходили посмотреть на них.

«Моей любимой фигурой в подъезде дома № 14 была деревянная львица, и в одном из юношеских стихотворений я “шептал о своей любви” – “Надёжнейшей из вестниц / Дубовой львице на перилах лестниц”», – пишет грузинский поэт и переводчик Владимир Саришвили.

Квартиру на улице Павла Ингороквы отцу Таривердива пожаловало государство, он был серьезным человеком, директором банка. А родился и провел самые первые годы Микаэл тоже в удивительном здании. Это было жилище бабушки, «красивый, даже для Тбилиси, дом в три этажа с большим двором, в котором был фонтан и огромное тутовое дерево».

Предки композитора проживали в этом произведении искусства не случайно. Мать Микаэла, Сато (Сатеник) Григорьевна, принадлежала к уважаемому армянскому роду Акоповых. И в наше время среди носителей этой фамилии есть немало известных людей. Например, сценарист Эдуард Акопов, художники Рафаэль и Валерий Акоповы, целая династия дипломатов – советских и российских; доктора наук, заслуженные тренеры, оперные певцы, телеведущие. В Тбилиси середины ХХ века фамилию Акоповых знали абсолютно все. По воспоминаниям Микаэла Леоновича: «Один из дядей моей мамы был какое-то время городским головой». Но в копилке достижений рода тифлисских Акоповых есть и более высокие звания. Степан Акопович Акопов (1899–1958) неоднократно занимал пост министра автомобильной, тракторной и других разделов тяжелой промышленности СССР.

Дед Таривердиева по матери, Гришо (Григорий) Акопов, политикой не занимался, зато принадлежал к уважаемому ремесленному цеху выдельщиков ножей. Параллельно владел большими фруктовыми садами на берегу Куры и торговал своей продукцией. Его жена Елизавета занималась домом, современники отмечали ее красоту и добрый характер. Трехэтажный дом с атлантами принадлежал семье Акоповых до революции целиком, этим и объясняется паркет в подъезде. После революции особняк экспроприировали и поделили на квартиры, одна из которых, на третьем этаже, стала домом раннего детства Микаэла. Впрочем, богатая жизнь семейства его матери закончилась еще до прихода большевиков, в 1916 году, когда Гришо Акопов скончался, оставив после себя шестерых дочерей. Сато Григорьевна, родившаяся в 1902-м, была предпоследней, старших сестер звали Аруся, Бахмо, Маня и Гофа, младшую – Марго (Мариэтта). По воспоминаниям Сато, «После смерти отца экономическое положение семьи сильно ухудшилось. Старшим сестрам пришлось не заканчивать образование, приступить к работе и тем самым дать возможность нам, младшим, закончить свое образование».

Первые документы

Из этих строк видно, какое большое значение придавалось в этой семье образованию. Казалось бы, богатый ремесленник и торговец мог посчитать, что его дети проживут и так. Тем более удивительно, что речь шла о девочках, а все это происходило в самом начале ХХ века, да еще и на Кавказе. Но семьи тифлисских армян традиционно отличались интеллигентностью.

При всем своем добрейшем характере бабушка Микаэла, Елизавета Акопова, воспитала детей сильными людьми, они смогли достойно принять вызовы очень трудного времени, которое выпало им – революция, Гражданская война, разруха. При этом всегда старались совершенствоваться и помогать в этом другим. Пожалуй, в альтруизме Сато превзошла всех своих родственников.

Во время революции ей стало мучительно стыдно жить хорошо, когда вокруг так много людей страдает. Хотя это ее «хорошо» уже успело стать условностью. Тем не менее она объявила родным, что уходит из дома и уезжает в глухую деревню, чтобы просвещать крестьянских детей. Можно только представить, какой шок вызвало в семье это решение. Поступок, конечно, благородный, но отпускать восемнадцатилетнюю барышню непонятно куда? Тогда еще ведь и никакой связи, кроме писем, не было. По воспоминаниям Микаэла Леоновича: «Из Парижа специально вызвали ее брата, который там учился в университете, чтобы попытаться вернуть ее домой. Ведь ей было всего восемнадцать. Но брат вернулся в Париж ни с чем. Мама осталась в деревне».

Брат, судя по всему, был двоюродным, так как в источниках упоминаются лишь дочери достойнейшего Гришо, о сыновьях информации нет.

Кстати, Сато Григорьевна относилась к своему героизму очень сдержанно, как к чему-то само собой разумеющемуся.

«В 1920 г. я окончила среднюю школу в Тбилиси и вынуждена была выехать в с. Аштарак на работу в сельскую школу учительницей, – указано в ее автобиографии для анкеты преподавателя географии 3-й мужской школы. – Поработав там до 1921 г., я была арестована дашнакским правительством и заключена в тюрьму вместе с другими учительницами за большевистскую агитацию. Освободилась я из тюрьмы только лишь при вступлении Красной Армии в Армению.

Проработав в Армении до 1922 г., я вернулась к своим родным в Тбилиси и стала работать в школах по ликвидации безграмотности при Главполитпросвете».

Тяга к знаниям и целеустремленность отличали мать Таривердиева всю жизнь. В юности она по семейным обстоятельствам не смогла получить полное высшее образование. Но в 1950 году, в возрасте сорока восьми лет, вновь поступила в университет.

Остановимся подробнее на «семейных обстоятельствах». Речь идет не о банальном выборе между семьей и карьерой, когда женщина выходит замуж и бросает учебу, а о красивой истории большой любви. Замужество там тоже фигурировало, но началось все в 1921 году с уже упомянутого тюремного заключения Сато после большевистской агитации в селе Аштарак. В числе бойцов Красной армии, освободивших группу учительниц, был Левон (Леон) Навасардович Таривердиев.

Здесь стоит сделать небольшое отступление и рассказать об отце. Он родился в Баку, в семье рабочего армянской табачной фабрики братьев Мирзабекянц. Характером отличался упорным, что помогло ему, сыну бедняка, достигнуть достаточно завидной должности директора банка. Успешная карьера Левона Навасардовича оборвалась внезапно и печально: в 1949 году его арестовали, к счастью, не расстреляли и даже не сослали в Сибирь – шли уже последние годы правления Сталина… Но, конечно, это событие стало огромным стрессом и для Микаэла Леоновича, и для Сато Григорьевны.

Род отца композитора не мог похвалиться такой же известностью, как род с материнской стороны, но он тоже был достаточно древним, причем в семейном предании Таривердиевых говорится о его персидских или тюркских корнях. По легенде, прапрапрадед был тысячником в войске Чингисхана. От таких древних времен документов не сохранилось, а вот то, что в Баку предки по отцовской линии пришли из Карабаха, сомнению не подвергается. Зато специалисты спорят о происхождении фамилии Таривердиев, точнее о том, с какого языка ее переводить: с армянского или с тюркского. Первая версия кажется самой простой и логичной: фамилия произошла от имени Тариверди, а оно, в свою очередь, от двух армянских слов: «тари» (год) и «вер» (дар). Вторая версия сложнее, но в ней тоже присутствует своя логика: первая часть фамилии происходит от древнетюркского доисламского божества Тари (Танри, Тенгри), а «верди» по-прежнему переводится с армянского, как «подаренный». С одной стороны, «Тариверди» тогда можно понимать, как аналог имени Богдан (Богом подаренный), с другой – в фамилии как бы заложена история армянского рода с неармянским происхождением. Этот нюанс подтверждает и окончание на – иев, что гораздо больше свойственно тюркским фамилиям (азербайджанским или татарским), чем армянским.

Но вернемся к событиям 1921 года. Левону Навасардовичу Таривердиеву, бойцу Красной армии и освободителю Сато Григорьевны, было тогда всего 18 лет. Благородная и героическая девушка впечатлила его, симпатия оказалась взаимной.

Интересно, что избранник юной революционерки, будучи армянином, так же, как и она, вырос среди другого народа, в данном случае азербайджанского. Молодых людей объединяли и общие духовные ценности. И Сато, и Левон очень активно поддерживали революцию. Она проводила рискованную агитацию. Он пятнадцатилетним юношей вступил в ряды Коммунистической партии большевиков Азербайджана, а двумя годами позже – в 1920-м – записался добровольцем в Красную армию.

Сейчас уже невозможно выяснить точно, что двигало каждым из них: очарование революционной романтики или прагматичный расчет и простое желание выжить? Особенно это касается Сато, чью семью раскулачили, а родительский дом отняли, разрешив пользоваться лишь очень маленькой его частью.

У Левона Таривердиева ситуация несколько отличалась. Бедность родителей заставила его пойти на работу в 13 лет, вместо того чтобы получать образование, которое, судя по всему, в его семье ценилось не меньше, чем в семье Акоповых. Сразу же после окончания Гражданской войны Таривердиев-старший поступил на финансово-экономический факультет Азербайджанского политехнического института, который окончил в 1926 году. Но найти жену в своем родном городе ему помешала любовь к юной тифлисской учительнице, освобожденной из тюрьмы его отрядом. Эта любовь выдержала испытание временем и расстоянием. Влюбленные соединились спустя восемь лет, когда Сато Григорьевна переехала в Баку. История умалчивает о подробностях, но, скорее всего, переезд сопровождался бурными эмоциями, о чем намекают даты в сухих казенных строчках кадровой автобиографии Сато: «В 1924 г. я поступила в Госуниверситет, но не закончила свое высшее образование. Выехала в Баку по семейным обстоятельствам в 1929 г.». Получается, университет она бросила перед самым дипломом. Учитывая трепетное отношение к образованию в семье Акоповых, а главное – тот факт, что Сато вновь поступила учиться в 48 лет, можно представить себе градус накала страстей, разбушевавшихся тогда, в далеком 1929 году. Хотя, конечно же, это будут лишь домыслы, документы же свидетельствуют только о том, что Сато Акопова работала в Баку два года, после чего вернулась на родину. По какой же причине? Сопоставление дат снова подсказывает ответ, на этот раз гораздо более однозначный. Она ждала ребенка и хотела родить его, окруженная родственной поддержкой матери и сестер.

В итоге Микаэл Леонович появился на свет в Тбилиси 15 августа 1931 года. Удивительно, но на их первой в жизни встрече будущий любимец произвел на свою мать отталкивающее впечатление. Двоюродная сестра композитора Арфеня Елагова вспоминает:

«Когда родился Балик (так его называла в детстве мать, Сато Григорьевна. – А. В., Д. М.) и его показали матери, она сказала:

– За что меня наказал Бог? – таким некрасивым ей показался новорожденный сын».

Зато потом она любила его до обожания.

В такой ситуации ребенок, тем более единственный, рискует вырасти избалованным эгоистом, не заботящимся о других, в том числе о собственной матери. Ничего подобного с Таривердиевым не случилось. По воспоминаниям соседей, он был «очень одаренным мальчиком с чудесным характером». Неизменно чуткий ко всем окружающим, мать он любил безмерно всю жизнь. В детстве, он дарил ей трогательные подарки (например, гордо отстоял огромную очередь ради зеленых трусов) и с радостью шел на жертвы ради нее. Собственно, одна из таких «маминых» жертв дала ему профессию. Как очень многие мальчики, Балик был ленив. При всей своей ранней и яркой одаренности он не испытывал никакой тяги к занятиям музыкой, предпочитая гаммам прогулки со сверстниками. Но из любви к маме садился за фортепиано. Тбилисский поэт Владимир Саришвили с юмором рассказывает о первых шагах Микаэла в будущей профессии:

«…музыке Балик (так Мику называли дома) очень сопротивлялся, и с мамой часто происходили такие диалоги:

– Мамочка, я не хочу, я только для тебя!..

– Да, да! Вот и занимайся для меня! – приговаривала Сато Григорьевна, держа в руках линейку (хотя трудно себе представить, чтобы линейка пускалась в ход)».

Подрастающий гений обнаруживал бурный темперамент и пугал прачку, которая целыми днями то стирала, то развешивала белье во дворе. Она кричала: «Зачем же ты бьешь пианино ногами?!», не веря, что руками возможно играть так громко. Из-за постоянно открытых окон (страна южная, а кондиционеров тогда не было) многочасовые фортепианные баталии слушала не только прачка, но и весь двор. Правда, никто не раздражался, наоборот, благодарили юного музыканта угощениями. Особенно ему нравились пышные бисквиты, которые пекла супруга артельщика.

Интересно, что будущий всенародный любимец умел завоевывать сердца слушателей буквально с первых лет обучения музыке. Соседям нравились даже гаммы в его исполнении. А когда он начинал импровизировать, двор и вовсе замирал, ловя каждый звук. По воспоминаниям того же Владимира Сарашвили Владимира Сарашвили: «Не знавший отбоя от клиентов, отличный сапожник Седрак, пил не как сапожник, но ругался хуже. Матерными у него были примерно девять слов из десяти, а десятое – неприличным. Так он воспитывал детей, общался с заказчиками, обсуждал семейный бюджет… И прекращал отборную брань лишь тогда, когда из окна раздавались звуки инструмента Мики Таривердиева. Надолго прекращал, и работал в молчании и задумчивости».

Мика обожал импровизировать. Даже странно, что при такой увлеченности он садился за фортепиано только ради мамы.

За «мамины жертвы» Сато Григорьевна «расплачивалась» пониманием и глубоким уважением к жизни сына, терпеливо привечая в своем доме многочисленные шумные компании друзей Балика (но может быть, Булика? Впоследствии, когда он уже прославился, соседи вспоминали именно такой, альтернативный вариант прозвища).

Он рос общительным, в гости могло завалиться полкласса. Хотя порой, наоборот, производил нелюдимое впечатление, когда убегал после уроков в музыкальную школу, не желая участвовать в играх. Некоторые из его школьных друзей тоже впоследствии прославились, например, политик Евгений Примаков или Владимир Бураковский, ставший знаменитым врачом.

Баликом (как и Буликом) Микаэла друзья не звали, в школе он носил загадочное суровое прозвище Почтивердиев. Не все ровесники относились к нему хорошо. Некоторые, смеясь над его худобой и длинной шеей, придумали обидное прозвище «Бутылка». В семье Балика со временем тоже заменили Гариком, он и сам в письмах подписывался «Гарик» или «Гарри» вместо «Мика». А Булик, опять же по версии соседей, возможно, возник в младенчестве Микаэла, мол он был «пухлым, как булочка», странно, что потом «рос худеньким и нежным».

Здесь стоит отдельно рассказать о соседях, вернее, об удивительной атмосфере дворов середины ХХ века, где «каждый вечер играла радиола», мужчины «забивали козла», а женщины делились рецептами блюд. Там знали друг о друге всё и порой приходили на помощь раньше, чем родственники. Эта добрая традиция, давно ушедшая в прошлое, бытовала в очень многих городах бывшего СССР, но в Тбилиси на нее причудливо наслаивались остатки старорежимного дореволюционного быта. Микаэл Леонович чутко подмечает и фиксирует эту особенность в автобиографической книге: «Странно, но в Тбилиси сохранилось немало людей как бы из прошлого, из старой жизни. Во многом именно они задавали тон в городе даже в советское время. В Грузии слово “товарищ” не вытеснило слово “господин”. К старшим часто обращались “батоно”. А старые фамилии по-прежнему пользовались уважением».

Поэтому неудивительно, что дух интеллигентности старого Тбилиси сохранился и после революции. И люди, которым дали квартиры на улице Павла Ингороквы, 14, оказались по преимуществу творческими. Имена многих из них даже остались в истории. Например, Солико (Симон) Вирсаладзе, очень известный в свое время художник, после переезда в Москву – сценограф Большого театра. Переводчик Шекспира на грузинский язык Гиви Гачечиладзе, его сын – дипломат Реваз Гачечиладзе, долгое время проработавший послом в Армении. Художник Ираклий Гамрекели, в его квартире еще в советские годы сделали музей. Жена его Людмила принадлежала к роду декабриста Бестужева-Рюмина. Наконец, в этом же доме проживал знаменитый ученый-лингвист и общественный деятель Павле (Павел) Ингороква, именно в честь него и назвали улицу. Случилось это в 1990-х, а вообще количество названий, под которыми существовала эта улица, удивляет. Изначально ее именовали Лабораторной, потом присвоили имя Петра Великого. После революции она носила имя Троцкого, но по понятным причинам недолго. Затем ее переименовали в улицу Дзержинского, это название и стало привычным для Таривердиева.

Ближайшими соседями Таривердиевых были уже упомянутые Гачечиладзе, кстати, среди ее представителей – заместитель министра культуры Грузии. Другая семья, жившая совсем рядом, – Алекси-Месхишвили, их сын Георгий стал известным художником, его брат-близнец Ладо (Владимир) уехал в Германию, где успешно работал детским кардиологом.

Обычные, ничем не примечательные обитатели этого двора тоже отличались душевностью и ценили благородство в других. Они поддерживали друг друга в очень непростых ситуациях, порой даже с риском для себя. Микаэл Леонович вспоминает: «Двор был пестрым. Но дружба связывала всех. Когда НКВД выдирал из этой среды очередного заложника, никто не боялся общаться с семьей “врага народа”. Я прекрасно помню, с какой заботой относились к этим семьям люди, окружавшие их. Может быть, они втайне и боялись, но все же старались не дать им почувствовать себя одинокими».

Журналистка Нора Кананова, сделавшая в 2013 году материал о доме Таривердиева, опрашивала соседей, помнящих семью Таривердиевых. Они говорили об отношениях добрососедских, даже дружеских – ходили пить чай друг к другу, обсуждали разные жизненные ситуации. Дружба не прервалась даже после отъезда Таривердиевых в Москву, соседи продолжали переписываться с матерью Микаэла, обменивались с ней поздравительными открытками на праздники. Интересно, что образ Сато Григорьевны в их рассказах полностью совпадает с воспоминаниями о ее матери Елизавете: «…красивая была женщина и очень добрая». Помнили, как она развлекала дворовых детей. Одной из любимых игр была веревочка с конфетами и игрушками, которую учительница географии протягивала между деревьями. Потом она завязывала ребятишкам глаза и выдавала ножницы. Кому удавалось настричь больше всех – тот получал приз. Но обиженным не уходил никто, ведь тетя Сато заранее запасалась сладостями для каждого участника. Время было голодное – конец тридцатых, а потом и вообще война и разруха. Эти нехитрые сладкие призы значили для детей очень много, совсем не то, что сейчас, они запечатлевались в сердце на всю жизнь.

Юный Гарик Таривердиев. 1939 г.

Письмо маме

Рассказывали бывшие соседи и о шалостях маленького Балика-Гарика. Однажды он устроил большой переполох. Надел летом темную мохнатую шубу и начал кататься по шерсти, которую разложили сушиться на солнце. Можно только представить, что пережила хозяйка шерсти, пытаясь понять, кто посягнул на ее имущество – гигантская собака или небольшой медведь. Случались шалости посерьезнее. Как-то в семилетнем возрасте, в очередной раз оставшись дома один, наш герой позвал в гости своего друга, Игоря Агладзе, племянника президента Академии наук Грузии. Любознательность привела приятелей в отцовский кабинет, а там обнаружились ключи от святая святых – ящика письменного стола. Разумеется, тут же было принято решение вскрыть ящик, а когда там обнаружился настоящий браунинг, пришлось бежать на чердак, чтобы проверить, как он стреляет, ведь когда еще представится такая возможность. Выстрелили всего по одному разу и строго в водосточную трубу, но почему-то на улице поднялся переполох. Друзья бросились заметать следы. Почистили оружие подсолнечным маслом, а гильзы спустили в унитаз. И в этот момент позвонили в дверь. Таривердиев описывает эту сцену в лицах:

«– Не слышали ли вы стрельбу? – спросили появившиеся в дверях люди в черных костюмах.

– Нет, – ответили мы. – Кажется, хлопнула хлопушка.

– А кто дома из взрослых?

– Никого.

Они прошли в квартиру, все осмотрели, убедились, что никого нет, и ушли, убежденные, что семилетние мальчишки стрелять не могли. Что было бы с отцом, если бы они нас заподозрили!»

Отец, слава Богу, ничего не узнал.

Напутствия сыну

Главный нюанс состоял в том, что по улице, на которой стоял дом Таривердиевых, регулярно ездил на работу первый секретарь ЦК Компартии Грузии Кандид Несторович Чарквиани. Проверка отцовского браунинга началась ровно в тот момент, когда черная машина уже подъезжала, а на пути ее следования стояла толпа энкавэдэшников. Конечно, такая авантюра не шла ни в какое сравнение с невинным перевоплощением в собаку.

Кстати, о собаках. Небольшой нюанс, много говорящий об отношении матери Таривердиева к воспитанию детей. Микаэл с раннего детства страстно мечтал завести пса, но Сато Григорьевна была непреклонна: животным не место в доме. При всей огромной любви к ребенку в семье Таривердиевых никогда не допускали вседозволенности, не позволяли нарушать принятые нормы. Огромное значение придавалось этическому воспитанию и национальному самосознанию растущего человека. Об этом свидетельствует зеленая ученическая тетрадка, которую Микаэл Леонович хранил всю жизнь. На обложке рукой Сато Григорьевны написано «Моему сыну», и тут же, чуть ниже: «Нас мало, но мы – армяне».

Далее, на первой странице следуют афоризмы, или, может быть, напутствия, или даже правила жизни.

«1. Мудрость дитя опыта. Опыт приходит с возрастом. Кто забывает о прошлом, тот обречен пережить его вновь».

2. Талант без идеи пустой звук.

3. Надо не только любить свою Родину. Надо, чтоб и Родина полюбила тебя. (Заслужить.)

4. Выставлять свое богатство напоказ всегда считалось дурным тоном.

5. Болезнь помогает нам понять, как мы нуждаемся в других людях».

Внизу страницы приписано другим почерком, судя по всему, Левона Навасардовича:

«6. Родиться армянином – счастье.

Умереть армянином – геройство».

Таким был мир, сформировавший великого композитора. Дружелюбие и открытость, но при этом уважение к традициям и строгость жизненных правил. И красота, прочно поселившаяся в необычном доме в форме подковы и его тенистом дворе, с милым аккуратным садиком по левую сторону от входа. Раньше, говорят, здесь был работающий фонтан, но и сегодня внутреннее пространство дома выглядит очень привлекательно. Дворовые ландшафты обычно неприметны, скрыты от туристов. Двору дома, где вырос Таривердиев, повезло, его оценили кинематографисты. Изогнутая лестница у старой кирпичной стены, увитой плющом, сыграла роль декорации в «Мелодиях Верийского квартала» режиссера Георгия Шенгелая. Фильм стал одним из самых известных в грузинском кинематографе.

Дом продолжает жить неспешной жизнью, люди выращивают цветы, и рыжие кошки внимательно наблюдают со столетних ступеней за солнечными зайчиками, которые наполняют двор почти каждый день. Тбилиси – теплый южный город. Давно не гуляет во дворе худенький и нежный мальчик Балик, но красота его души и умение чувствовать радость бытия звучит по всему миру, запечатленная в прекрасных мелодиях. А здесь, на потрескавшейся стене родительского дома, висит строгая темная мемориальная доска, на ней по-грузински и по-русски написано имя нашего героя, годы жизни и род занятий – композитор.