Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.

В 1986 году образы Откровения Иоанна Богослова стали неожиданно актуальны. Как и фильм Андрея Тарковского «Сталкер». Ночью, в последнюю субботу апреля на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС произошел взрыв, ставший причиной одной самых крупных техногенных катастроф в истории человечества.

Чернобылем или чернобыльником в народе называют полынь. На этот факт сразу же обратили внимание, получалось, что Чернобыльская авария как будто бы описана в Апокалипсисе.

Официальная православная церковь призывала не трактовать эту катастрофу как сбывшееся пророчество или хотя бы удержаться от упрощенных интерпретаций.

Советский и российский библеист Дмитрий Яковлевич Ивлиев, более известный как архимандрит Ианнуарий, в своей книге «И увидел я новое небо и новую землю» говорил о Чернобыле следующим образом: «Атомная электростанция не похожа на звезду, упавшую с неба. Катастрофы в Апокалипсисе означают не конкретные события, а то, что всегда сопровождало и будет сопровождать нашу греховную жизнь на земле: войны, эпидемии, бури, падения звезд, землетрясения».

Подобная мысль есть и в работах русского философа протоиерея Сергия Булгакова. «Видеть в Откровении точный сценарий будущих событий, толковать его образы буквально – ошибочный подход. Основная и единственная тема Апокалипсиса, как и его пророческая проповедь, состоит в том, чтобы мужественно и до конца претерпеть историю, ибо она есть путь к Царству Христову».

Тем не менее в культурном пространстве Чернобыльская катастрофа не только оказалась связана с Откровением, но и стала новым культурным кодом, вызвавшим к жизни большое количество произведений искусства.

«Чернобыльская молитва» Светланы Алексиевич, «Зарево над Припятью» Владимира Губарева, «Катастрофа» Андрея Иллиша, «Чернобыль. Шанс выжить» Александра Люцко, «Чернобыльская хроника» Григория Медведева, сборники «Солдаты Чернобыля» и «Творения белорусских поэтов про Чернобыльскую трагедию» – это только небольшая часть «чернобыльской» литературы. Есть работы художников на эту тему, в числе их «Первомай 1986 года» Сергея Давидовича, «Белая лошадь» Ивана Дашко, «Последний день Припяти» Алексея Акиндинова. Отображено это трагическое событие и в музыке, и, наверное, самый мощный аккорд здесь принадлежит Таривердиеву, его симфонии для органа «Чернобыль».

Чтобы передать какое-либо явление во всей его глубине, художнику совершенно не обязательно быть очевидцем. История искусств знает множество шедевров, вдохновленных давними событиями, порой отделенными от создателя произведения множеством лет или даже веков, сотнями или тысячами километров.

Тем не менее абсолютно бесценны личное присутствие, глубокое погружение в тему своего творения. Микаэл Леонович, несомненно, мог бы создать свой «Чернобыль» не покидая Москвы. Но он, словно настоящий сталкер, ходил в Зону…

Попал он туда очень просто. Как уже говорилось, Вера работала в газете «Советская культура». Ей поручили организовать концерт – не где-нибудь, а на самой станции для ликвидаторов аварии. Конечно же, желающих поехать в Чернобыль и словить дозу радиации найти было непросто. Поисками занималась не одна Вера – работала вся редакция весьма крупной газеты. В конце концов волонтеры нашлись. В Чернобыль ездили Валерий Леонтьев, Алла Пугачева, Ирина Понаровская, Александр Барыкин и другие звезды. Иосиф Кобзон выступал 1 июня 1986 года в здании администрации города Припяти, где дозиметры зашкаливали.

Если суперпопулярным певцам было трудно избежать этой поездки, вся страна ждала от них решительного шага, то Таривердиев не находился настолько на виду, как исполнитель. Несмотря на многочисленные выступления, его знали больше как создателя музыки. Но он захотел поехать, и никто не посмел его удерживать.

Конечно, одной из причин стало то, что туда командировали Веру. Но не только это. Желание помогать людям всегда было свойственно Микаэлу Леоновичу. Порой оно реализовывалось не самым удачным образом. Например, получив деньги за «Семнадцать мгновений», он услышал, как какая-то женщина из съемочной группы сказала:

– Ах, черт, был бы у меня магнитофон, насколько было бы легче!

В те времена магнитофон считался большой ценностью. Микаэл Леонович недолго думая поехал в магазин и купил его этой совершенно посторонней сотруднице. Муж ей не поверил, и это чуть ли не стало поводом для развода. А она и вправду была посторонней.

А сколько удивления и непонимания вызвала его активная деятельность по социальным программам в Союзе композиторов, когда Родион Щедрин позвал его в секретариат! Он буквально вторгся в тихое теплое болото, где ценились дома творчества и родственные связи. Он начал выявлять среди композиторов по-настоящему малоимущих и пытаться помочь им.

Всю свою жизнь он оставался настоящим сыном Сато Григорьевны, помня ее слова: «Стыдно жить хорошо, когда другим плохо». Ему доводилось ездить по поликлиникам, помогая старикам добиться соответствующего лечения. Обивать пороги государственных контор, чтобы ютящиеся в ужасной тесноте музыканты получили наконец достойное жилье. Он выбивал для совершенно посторонних людей пособия или деньги на похороны… Откуда-то об этом его свойстве узнавали и просто звонили, прося о помощи, и он помогал. Помогал не афишируя. Об этом знали только самые близкие.

Порой он злился на себя за эту повышенную эмпатию. Злился, когда приходилось принимать гуманитарную помощь для ветеранов кино. Но благодаря его усилиям она шла по назначению.

Он унаследовал жизненное кредо своей матери, но постоянная тяга к благотворительности шла не только от нее. «Мне нравится музыка, которая обращена к душе, к Богу, – пишет Микаэл Леонович. – Я хочу добра. Я не могу, живя внутри этого зла, еще и в искусстве воспринимать это же зло».

Он не мог пройти мимо Чернобыля.

Концертную поездку запланировали на сентябрь 1986-го. Конечно, это были не обычные гастроли, а нечто другое. Главным должно было стать не музыкальное выступление, а общение с людьми, работающими в такой сложной и опасной обстановке. Их нужно было как-то поддержать морально, известные люди могли оказать эту поддержку самим фактом своего присутствия. Концертную бригаду сначала отвезли в Киев, где состоялся концерт-встреча. По уровню радиации город считался «зеленой» зоной. Затем поехали выступать уже перед ликвидаторами, в нескольких километрах от станции. Там, прямо на открытом воздухе, установили сцену, поставили рояль. Артисты дали концерт, их накормили солдатской кашей из походной кухни. Можно было возвращаться.

Наверное, многие на месте Таривердиева порадовались бы, что так дешево отделались, а он был разочарован. Что тут сработало – сострадание или свойственное ему любопытство? Нам уже не узнать этого. Однозначно лишь то, что Таривердиев подошел к какому-то генералу и пожаловался на обман.

Эта сцена описана в книге «Я просто живу»:

«– Что же вы меня обманули?

– Почему обманули? – удивился он.

– Обещали показать станцию, саркофаг. – Саркофаг тогда еще не был достроен.

– Вы правда хотите?

– Да, мне это интересно».

Он не ошибся. В зоне действительно оказалось интересно. Время там воспринималось совершенно по-другому, чем в обычных местах. Значимыми становились даже секунды, проведенные на станции. Секунды эти складывались в годы, которые радиация отнимала у человека.

Микаэл Леонович и его бесстрашная спутница (конечно же, Вера поехала с ним), они были совсем недалеко от того четвертого блока, вокруг которого строился саркофаг. Более всего композитора поразила мертвая тишина из-за полного отсутствия птиц. И тогда он прочувствовал планетарный масштаб катастрофы и задумался о том, как легко научное достижение, призванное улучшать жизнь, может стать средством уничтожения жизни…

Хочется сказать, что именно в этот момент к композитору пришло вдохновение, но это будет неправдой. Таривердиев совершенно не планировал писать музыку «по итогам поездки». Спустя полгода симфония «Чернобыль» пришла к нему вся, целиком. Ему даже показалось, что он не автор этой музыки, а всего лишь проводник, устройство, через которое текут звуки. Он поставил магнитофон на запись, сел и сыграл всю симфонию с первого раза. Такой «импровизационный» способ создания музыки был вообще свойственен Таривердиеву. Ровно так же появился на свет Концерт для альта и струнного оркестра. Тогда Микаэл Леонович вернулся с записи передачи «Вокзал мечты», озадаченный просьбой Юрия Башмета написать концерт для альта. На новое сочинение нет времени – идет работа над музыкой к очередному фильму. Саундтрек пишется в домашней студии – той самой, о которой Микаэл Леонович мечтал много лет. К нему приезжает звукорежиссер, а чуть позже в процесс вклиниваются гости – дело происходит в воскресенье, и обычную жизнь никто не отменял. Все садятся за обеденный стол: приятель с женой, звукорежиссер и Таривердиев с Верой. Вдруг что-то происходит, и композитор со звукорежиссером поспешно удаляются в студию. Всего через полчаса альтовый концерт для Башмета готов, и его даже можно послушать, правда, пока он исполнен не на живых струнных, а на синтезаторе.

Со стороны это выглядит как чудо. Хотя почему «как»? Рождение музыки и есть чудо, особенно когда произведение вот так, целиком нисходит на композитора. Вере довелось наблюдать этот таинственный процесс не единожды. Она хорошо знала, с какой завистью относятся некоторые коллеги Таривердиева к его моцартовской легкости в профессии. Хотя на самом деле ничего сверхлегкого здесь не было. Сыграв композицию на запись, Микаэл Леонович садился за партитуру и долго, кропотливо расшифровывал свое собственное вдохновение.

Часто сочинение так и оставалось нерасшифрованным, тогда оно отправлялось в шкаф, наполненный бесконечными магнитофонными пленками. Вера Гориславовна иногда доставала оттуда что-нибудь и ставила на прослушивание. Маэстро искренне удивлялся своим забытым мелодиям…

Вернемся к симфонии для органа «Чернобыль». Записалась она в один момент, но расшифровка, как всегда, заняла немало времени и сил. Дело осложнялось тем, что Таривердиев решил создать ее в расчете на определенного человека. Это был Гарри Гродберг – самый известный из советских органистов.

На премьере симфонии для органа «Чернобыль» в Концертном зале имени Чайковского. Москва. 1 января 1988 г.

Кода симфонии для органа «Чернобыль». «Quo vadis?»

Органисты часто бывают потомственными музыкантами. Гарри Яковлевич эту традицию не поддержал, он родился в семье дамского портного. Обратил на себя внимание талантом достаточно рано и произвел такое сильное впечатление на Святослава Рихтера, что тот замолвил свое веское слово, и Гродберга избавили от распределения в дальние регионы, которое висело дамокловым мечом над всеми выпускниками музыкальных учебных заведений. Молодой органист остался в Москве и вскоре стал не только исполнителем, но самым деятельным и квалифицированным органным экспертом, а позднее и заместителем председателя Органного совета при Министерстве культуры СССР. Все это происходило в 1950-х годах, когда на всей необъятной территории СССР имелось только семь действующих органов. Стараниями Гарри Яковлевича через несколько десятилетий их стало больше семидесяти. Гродберга заметили на Западе, его экспертными оценками охотно пользовались разные органные фирмы, а его самого неоднократно звали в жюри Международного конкурса имени Иоганна Себастьяна Баха в Лейпциге.

Кстати, Гарри Гродберг тоже оказался недалеко от Чернобыльской АЭС сразу после аварии. Он не вызывался ехать туда специально, просто не отменил свой концерт в Киеве 1 мая 1986 года. А ведь слухи тогда уже успели просочиться, и музыканты массово отказывались от гастролей.

Таривердиев лично знал Гродберга задолго до симфонии «Чернобыль». Это облегчало понимание, но иногда, наоборот, усложняло рабочий процесс. Микаэл Леонович, как всегда, при работе с исполнителями был авторитарен – ведь у него голове звучал идеальный вариант собственного произведения. Гродберг же, уверенный в своем профессионализме, отстаивал концепцию звучания довольно жестко. Подготовка к премьере описана в книге Веры Таривердиевой «Биография музыки»:

«Микаэл Леонович не может усидеть на месте. Он ходит по сцене. Они яростно спорят о регистровке. Оба нервничают. Но вот начальные звуки заполняют зал – значит, договорились. По опыту знаю – ненадолго. Вот сейчас Микаэл Леонович спрыгнет со сцены в зал, начнет перемещаться по нему, проверяя звучание в различных точках. А Гродберг будет сердито уверять его, что он тоже не глухой. И так ночь за ночью, несколько ночей подряд».

Для премьеры симфонии самому новогоднему композитору в СССР выдали весьма необычную дату – 1 января 1988 года. Все очень волновались, придет ли публика, все-таки оторваться от новогодних салатов в советские времена было равносильно подвигу. Но публика не подвела – зал был битком. После концерта в артистическую выстроилась очередь, – каждый хотел выразить личную признательность органисту и композитору. Какой-то мужчина неожиданно расплакался. Это оказался главный инженер строительных работ на четвертом блоке Чернобыльской АЭС. Он смог расслышать свою личную историю, написанную звуками.

Через несколько дней Гарри Гродберг исполнил «Чернобыль» в Западном Берлине, а потом – в Киеве. Постепенно произведение начали играть другие органисты. «Чернобыль» становился классикой.

На этом тема Чернобыльской аварии для Таривердиева не закрылась. Прошло около года с момента премьеры, и с композитором связался режиссер-документалист Роллан Сергиенко, который хотел снять серию фильмов о Чернобыле. Он случайно узнал о существовании органной симфонии «Чернобыль» и планировал договориться с Микаэлом Леоновичем об использовании его музыки. Но, послушав запись, понял, что это произведение невозможно поделить на фрагменты, оно теряет главный смысл. Таривердиев согласился написать новые, оригинальные саундтреки.

Это была первая крупная попытка обнародовать трагические обстоятельства катастрофы. Фильмы должны были показать огромную боль простых людей, которые лишились здоровья, ликвидируя последствия аварии, а потом оказались брошены на произвол судьбы. В то время в СССР уже началась политика гласности, но все, связанное с Чернобылем, продолжало оставаться в тени. В итоге первые из фильмов – «Порог» и «По ком звонит колокол Чернобыля?» – с музыкой Таривердиева чуть было не осели на полках хранилищ. Фильмы не пропустили на телевидение. «Колокол Чернобыля» пытались цензурировать. Межведомственная комиссия определила его как «выражающий антигосударственную позицию, подрывающий авторитет науки и сеющий ненужные сомнения».

За режиссера вступился глава Союза кинематографистов СССР Элем Климов, и вскоре «Колокол» прорвался на международные фестивали и даже попал в Книгу рекордов Гиннесса как фильм, который был показан во всех странах, где есть телевидение.

Роллан Сергиенко продолжил свой замысел и снял целую серию, посвященную Чернобылю. Для этого он, не жалея здоровья, ездил в зону. Всего фильмов получилось семь: «По ком звонит колокол Чернобыля» (1989), «Колокол звонит по тебе» (1989), «Порог» (1990), «Приближение к Апокалипсису. Чернобыль рядом» (1991), «Чернобыль. Тризна» (1993), «Чернобыль. Послесловие» (1996), «Чернобыль-2001 – Завещание» (2001). Два из них с музыкой Микаэла Таривердиева: «Порог» и «По ком звонит колокол Чернобыля». С последним произошла мистическая история, зафиксированная Верой Гориславовной. В то время музыку сводили на пленке многоканального магнитофона, и вот после перерыва маэстро и звукорежиссер заметили, что на магнитофоне музыка почему-то не записалась. Но они ту же услышали эту музыку звучащей из открытого окна – при пяти свидетелях! Микаэл Леонович сразу же смекнул и сказал: «Ну вот, уже украли!»

Роллан Сергиенко знал о Таривердиеве задолго до совместной работы. Знал и глубоко его уважал. Уже после его смерти он прислал Вере письмо, адресованное Микаэлу Леоновичу. В нем есть описание того мистического случая с улетевшей мелодией. Оно опубликовано в книге Веры Таривердиевой «Биография музыки». Приводим его здесь полностью:

«Я положил к твоим ногам цветы, подошел ближе, всматриваясь в измененное лицо с глянцевой, какой-то пергаментной кожей, с неожиданно крупным, армянским носом (раньше я его не замечал, может быть отвлекаемый твоими глазами), постоял и уже хотел вернуться в толпу провожающих. И вдруг, увидев измученные, убитые горем глаза твоей Веры, я стремительно подошел к ней, взял ее за руку, поцеловал ее и тихо сказал: “Не убивайтесь, не надо: смерти нет – есть музыка”. Я хотел тут же в доказательство этого напомнить ей случай, свидетелями которого мы с тобой были. Но подумал, что сейчас это было бы бестактностью, нарушающей траурный церемониал. Я вернулся в толпу – и тут, как бы утверждая мое желание, одобряя его, поддерживая меня в неосуществленном порыве сказать Вере о том случившемся шесть лет назад, тут зазвучала твоя музыка, закурлыкали твои птицы из пролога моего “Не спрашивай, по ком звонит колокол”…

Тогда, в 1989 году, во время записи, впервые исполняя этот номер, ты спросил: “Узнаешь ли это?” Я сказал, что, наверное, это птицы прощаются перед отлетом в дальний путь. Ты ответил, что это ангельские голоса, это души детей, погибших от Чернобыля…

Сегодня это был твой голос, это твоя душа прощалась с нами, остающимися здесь… И тут я понял, что должен, обязан рассказать ту историю…

Я помню тебя с 1956-го или 1957 года, когда ты появился в “старом здании” ВГИКа, в районе нашей учебной студии. Кажется, ты был музоформителем. И звали тебя Миша. Высокий, несколько нескладный, как бы стесняющийся своего роста, кажется, уже тогда ты носил очки, и во всем твоем облике чувствовалась, узнавалась врожденная и какая-то незащищенная, я бы сказал, беззащитная интеллигентность.

Потом, через несколько лет, появилась веселая, озорная, беззаботная до дерзости – на фоне все еще господствовавшего официального, даже в легкой музыке «серьезного» стиля – “песенка мальчика”, тема, музыка к фильму Михаила Калика “Человек идет за солнцем”. На долгие годы, чуть ли не на десятилетие, эта легко подпрыгивающая мелодия стала «музыкальной шапкой», заставкой к телевизионной “Кинопанораме” 60-х годов. Так вошла в обиход кино фамилия Таривердиев.

Потом было то, что знают все, – десятки фильмов. Потом, в 1988 году, когда я снимал фильм “Порог”, моя однокурсница – твоя соседка – Джемма Фирсова-Микоша подсказала мне, что ты написал поэму-реквием “Чернобыль”. Мы встретились – и ты стал автором музыки к “Порогу”.

То, о чем я хочу рассказать, произошло в поздний вечер или даже ночью, когда мы записывали у тебя дома музыку к нашим общим – второму и третьему – чернобыльским фильмам. Тогда мы наметили десять или двенадцать – не помню точно – музыкальных кусков-эпизодов: “Пролог”, “Эпилог”, “Митинское кладбище”, “Приговор”, “Провоз гроба Шашенка” и другие. В студии, которой ты очень гордился и которая действительно была выше всяких похвал, ты проигрывал отдельные куски музыки, заранее намеченные и оговоренные, советовался, подчас импровизировал, пробовал звучание на различных инструментах, голосах. После согласования и прикладывания куска к соответствующему изображению на маленьком телеэкране, после многочисленных уточнений и поправок музыка записывалась начисто, иногда с наложением второго и третьего звучания. Процесс был вдохновенный, интереснейший и трудоемкий, забиравший много психической энергии – эмоциональной и интеллектуальной. Особенно много пришлось повозиться с эпизодом “Похороны Володи Шевченко”, моего коллеги по студии “Укркинохроника”, товарища по работе, с которым мы неоднократно встречались во время съемок в зоне в то памятное лето восемьдесят шестого. Смею думать, что этот музыкальный эпизод получился гениально.

Завершив работу над ним, записав его, мы решили прерваться и передохнуть – оставалось записать еще три или четыре куска и отдельные музыкально-шумовые акценты. Мы вышли в другую комнату, широко распахнув для проветривания окно в темную ночную Москву. Нас было четверо: мы с тобой, мой сын Алексей и твой добрый знакомый техник по звукозаписи. Вера угостила нас какими-то легкими закусками, чаем-кофе, было даже немного какого-то вкусного вина…

Мы отдыхали минут 15–20. Вернувшись в «аппаратную», к инструментам, решили прослушать готовое, то, что уже было наработано и записано. С интересом вслушивались в звучание тем, мелодий, голосов…

Я подхожу к самому главному – и у меня не поворачивается язык произнести слова, замирает голос, и ручка отказывается писать о тайне, о чуде, о необъяснимом и загадочном, чему мы стали свидетелями.

Вместо последнего записанного музыкального куска – “Похороны Шевченко” – была тишина: ты лихорадочно нажал несколько кнопок, прокрутил пленку назад, прослушал еще раз. После последнего номера шла чистая пауза. Окно все также было распахнуто. За ним была черная ночная тишина. И вдруг в этой черноте за окном прозвучали отголоски записанной мелодии. Это была та же музыка, но звучала она издалека, слегка искаженная, как бы стремительно удаляясь. Ощущение было такое, что словно кто-то или что-то быстро уносило звучащую запись. Все замерли. Мелодия звучала еще несколько секунд, после чего затихла в удалении. “Ну вот – украли”, – спокойно сказал ты. Сделал так, словно констатировал факт, в котором не было ничего сверхъестественного и удивительного. В твоем голосе не было ни тени удивления и тем более никакой досады. Боюсь быть неточным, но было сказано тобой что-то вроде того, что, видно там потребовалась эта музыка и, значит, она там нужнее. Может быть, для того же Володи Шевченко. А значит, не надо жалеть – сейчас попробуем восстановить кусок по памяти и записать так, чтобы было не хуже.

Полчаса, час ты бился над этим номером, в конце концов получилось хорошо, но так, как было записано в тот раз, в том похищенном варианте, – уже не вышло. Видно, действительно так было надо.

Вот такая была история, которую мне хотелось рассказать Вере тогда, прямо у твоего гроба.

Мы часто проходим мимо чудес, которые, мне кажется, бывают в жизни у каждого. Проходим, забывая, не задумываясь, не осознавая подсказок. Может быть, не каждому надо знать об этом случае, но кому-то, наверное, это может помочь. Может быть, твоей Вере. Может быть, кому-то еще.

Я счастлив, что был свидетелем этого чуда, счастлив, что были при этом не только мы с тобой – был свидетелем и мой сын Алексей и тот механик, имени которого я не запомнил.

Так что, привет тебе, Микаэл, Мика, Миша. Смерти нет – ты это знаешь. Есть музыка.

Твой Ролан Сергиенко».