С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них, —
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!
Искусство требует жертв. Очень часто этот афоризм упоминают в связи с биографией какого-либо творческого человека. Подразумевается, что творчество мешает обычной жизни, забирая слишком много энергии. Так ли это было у Таривердиева?
По формулировке друга детства Сергея Гаспаряна, «…он всегда разрывался между музыкой и жизнью, пока не произошло нечто, в результате чего произошла некая реакция, в результате которой музыка и жизнь составили нерасторжимый, неповторимый сплав». Действительно, Таривердиев вовсе не походил на фанатика, который день и ночь пишет музыку, запершись в своем кабинете. При этом работал он очень много – огромное количество музыки, составляющей его наследие, говорит само за себя. Но моцартовская легкость присутствовала в его отношении к музыке, да и к жизни, пожалуй, всегда. Уже в детстве, когда он играл только «ради мамы», но действительно играл часами. Хотя порой, заменяя скучные гаммы собственными импровизациями, а то и чтением интересных книг, которые ловко ставил на пюпитр поверх нот.
Он был любопытным и дружелюбным – это относилось и к музыке, и к жизни. Любопытство помогало ему находить в музыке новые неожиданные грани, например, привело к занятиям звукорежиссурой или к поискам «третьего направления». Дружелюбие собрало вокруг него людей, по-настоящему его понимающих. Таких, перед которыми не нужно извиняться за внезапно пришедшее вдохновение, порой вытаскивающее композитора из-за обеденного стола.
Очень часто в его автобиографии в описании какого-то человека присутствует фраза «а потом мы подружились», или в описании места – «я туда ходил, со всеми подружился». Список «подружившихся» впечатляет – Лиля Брик, Мария Максакова, Василий Аксенов, Эльдар Рязанов, Максим Шостакович, Олег Ефремов, Юлиан Семенов, Родион Щедрин, Евгений Примаков… можно продолжать до бесконечности, казалось, он дружил с целой эпохой. Среди друзей очень много тех, с кем он работал, но не только. Дружеские отношения возникали и без всякого повода, даже языковой барьер не был препятствием. Микаэл Леонович находил возможность для общения в зарубежных поездках. Даже в Лондоне после тяжелейшей операции на сердце произошла встреча с английскими друзьями – Наоми и Джеффри Такер из семьи баронета, принадлежащего к партии тори и не любящего коммунистов.
Его дружба не делила людей по профессиям. И уж точно не искала статусности. Например, в юности в Тбилиси он подружился с неким дядей Колей, шофером из гаража ЦК. А позднее среди его близких друзей был простой электрик Алексей Андреев. Микаэл Леонович познакомился и подружился с ним, когда тот пришел чинить проводку. Таких друзей у композитора было немало, особенно среди технарей и спортивных тренеров.
И со всеми он дружил на равных. Для него не составляло проблемы, например, поехать на вокзал, чтобы встретить на машине того же самого электрика Андреева с семьей.
Это дружелюбие он впитал в себя еще в детстве, под голубым небом старого Тбилиси, где дружили все. Всем двором поддерживали в несчастье, даже боязнь репрессий не могла вычеркнуть из общения семью «врага народа».
По словам Веры, «…друзья у Микаэла появлялись иногда совершенно внезапно. Просто были люди, которые считывали какой-то близкий им код». Очевидно, этим тайным кодом и объясняется колоссальный разрыв в социальном положении друзей Таривердиева – от шоферов и электриков до звезд, политиков и даже английского баронета.
Из чего состоял этот код? Музыка играла в нем не самую главную роль. Куда важнее было мировоззрение человека в целом. Умение радоваться жизни, порой даже по-ребячески. Например, Родион Щедрин – коллега Микаэла Леоновича, но объединил их вовсе не композиторский труд, а водные лыжи, на которых они катались в сухумском Доме композиторов. Причем самым большим удовольствием у них считалось не просто прокатиться по волнам, а свалить человека в воду. Валили и посторонних, тех, кого удалось заманить в игру, но, конечно, чаще всего друг друга. Порой азарт полностью захватывал их, однажды игра чуть не окончилась трагически.
На свои водные поединки они придумали брать в качестве груза какого-нибудь ребенка из числа отдыхающих, возрастом лет десяти-двенадцати и весом килограмм в тридцать-сорок. Его сажали на нос легкого катера и устойчивость значительно повышалась. В тот раз тоже присутствовал такой мальчик, его мать сидела на берегу с Майей Плисецкой.
Родиону Щедрину ужасно хотелось выиграть, и он сделал, по словам Таривердиева, «свинский ход», сбавив скорость почти до нуля. Микаэл Леонович понимал, что за этим последует мощный рывок вперед. Так и случилось, только Щедрин переусердствовал со скоростью, и моторная лодка взлетела в воздух, а ее пассажиры попадали в воду. Если бы мотор не заглох, – точно были бы жертвы, но и так скандал получился грандиозный, и с матерью мальчика, и с береговой охраной. Конечно, это не удержало водных лыжников от дальнейших сражений. Правда, лыжи стали не так интересны, когда Родион привез из Парижа виндсерфер, то есть доску с парусом. Довез до Москвы он его оригинальным способом, засунув в декорации Большого театра. Транспортировать новую игрушку до Сухуми оказалось слишком сложным делом, и друзья совершили набег на спортивную базу, которая размещалась неподалеку от сухумского Дома композиторов. Там как раз тренировалась сборная Грузии по виндсерфингу. Были куплены сразу три доски с парусом, и начались упорные тренировки на глазах у изумленных отдыхающих. Доски падали ежесекундно, четырехметровые мачты били советских композиторов по головам, но те не сдавались. Первым поплыл Щедрин, Таривердиев, по его собственным словам, «от зависти чуть не помер», пришлось учиться быстро.
Хотелось кататься в любую погоду. И опять-таки, вслед за Щедриным Микаэл Леонович купил в Париже специальный костюм для виндсерфинга и настолько захотелось ему тут же его опробовать, что он экипировался прямо в гостинице и полез в костюме в холодную ванну. И с радостью отметил, что ему не холодно. Вот только к утру костюм не высох, пришлось везти его в Москву мокрым.
Музыка тоже присутствовала в этой дружбе, очень просто и человечно. Неизвестно, насколько Микаэл Леонович разделял творческие взгляды Щедрина, но поддерживал его всегда. Например, выступил на худсовете Большого театра, когда решалась судьба балета Родиона Константиновича «Чайка». Порой даже действовал себе во вред ради дружеской поддержки. Очень показателен случай с дирижером Владимиром Федосеевым. Придя в Большой симфонический оркестр, он предложил исполнить программу из произведений Таривердиева. А сам композитор отказался, потому что как раз в этот период против прихода Федосеева в оркестр боролся Щедрин. Впоследствии Таривердиев очень жалел об этом…
С Эльдаром Рязановым дружба окрепла тоже на почве водного спорта. Таривердиев выступил тренером по водным лыжам. Это случилось уже в другом доме творчества в Пицунде. В СССР было много домов творчества… Именно там началась история новогоднего кинохита «Ирония судьбы».
Детским азартом наполнена дружба с очень серьезным человеком, первым секретарем правления Союза кинематографистов СССР Львом Кулиджановым. Они сделали с Микаэлом Леоновичем документальный фильм о Гагарине «Звездная минута», а потом режиссер позвал его в фильм по Достоевскому «Преступление и наказание», и Таривердиев вдруг ясно понял, что в этой картине музыка не нужна. Кулиджанов согласился и начал работать сам. Через какое-то время вдруг позвонил и сообщил, что в Химках дешево продается речной трамвай. Микаэл Леонович сорвался с места, чтобы немедленно посмотреть это чудо, к тому же стоившее не дороже мотоцикла. Они с Кулиджановым чуть не совершили покупку. Охладило их пыл лишь то, что жена Кулиджанова предложила назвать судно «Корабль дураков». Правда, маленький катер композитор все же купил и сдал на права – совершенно не готовясь, отвечая на вопросы исключительно интуитивно.
Кстати, интуиция у него порой работала удивительно. В 1977 году, после посещения отца в больнице, он попал в больницу сам с обширным инфарктом и состояние долго не улучшалось. За это время отец умер. Микаэлу Леоновичу боялись сообщать печальную новость, но он каким-то образом почувствовал это и даже назвал точное время смерти.
Умение дружить ярко проявилось в эти тяжелые для него дни. В Бакулевский центр, где он лежал, постоянно приходили друзья. Их было так много, что пришлось запретить посещения, укрепив табличку «Тяжелый больной». Повесил ее тоже близкий друг – Рудольф Мовсесян, врач, который работал в этой больнице. Но не на всех табличка действовала. Названая сестра Мира продолжала приходить невзирая на запреты.
Мира… Мариам Салганик. Выдающийся востоковед, переводчица, распахнувшая двери индийской литературы перед миллионами советских читателей. Она также занималась политологией, объездила много стран. Общалась с индийским правительством и была удостоена правительственной награды Индии – ордена Падма Шри. Таривердиев познакомился с ней еще в 1960-х и дружил всю жизнь. Пожалуй, это было даже больше чем дружба, он считал ее своей родной сестрой, рассказывал ей свои сны, делился с ней всеми переживаниями. Они созванивались каждый день. Именно Мира вместе с Верой организовывала поездку в Лондон для операции, подарившей композитору несколько лет жизни. Кстати, со своим лондонским кардиохирургом Терри Льюисом Таривердиев тоже подружился. И это не просто слова, ведь ради этой дружбы Льюис в процессе переговоров отказался от своего гонорара за операцию для Евгения Евстигнеева.
О названой сестре Микаэл Леонович пишет: «…в ряду людей, оказавших на меня влияние, я бы назвал мою мать, Лилю Брик и Мариам Салганик». По словам Веры Таривердиевой, «ближе друга в его жизни не было». Теплота этой дружбы распространилась и на «родную» жену композитора. Когда Микаэл Леонович умер, Мириам и Вера прожили вдвоем восемь месяцев, помогая друг другу справиться с потерей.
Очень часто в его жизни дружба начиналась с рабочих проектов. Как правило, речь шла о режиссерах или сценаристах. Например, это отношения с Юлианом Семеновым, с которым Микаэл Леонович сдружился за время работы над «Семнадцатью мгновениями весны». Это многолетняя дружба с драматургом Николаем Кемарским – с ним Микаэл Леонович работал над «Графом Калиостро» и отзывался о нем как о человеке, «далеком от оперных шаблонов». С ним собирался делать и «Путешествие дилетантов» по роману Окуджавы, но смерть драматурга помешала этим планам. Нельзя не упомянуть, конечно же, о Михаиле Калике. Когда-то в компании других студентов ВГИКа он пришел в Институт имени Гнесиных искать композитора и подружился с этим композитором навсегда. Все свои фильмы он делал с музыкой Таривердиева. Поражала их преданность друг другу. Микаэл Леонович ради Калика отказался от поездки в Париж, Михаил тоже в любых ситуациях всегда вставал на сторону друга. Однажды, еще в юности, у Таривердиева произошло непонимание с дирижером. Калик отреагировал мгновенно:
– Если композитора не устраивает дирижер, я отказываюсь тоже! – При этом он даже не знал в чем дело, прав или не прав Таривердиев.
Другим режиссером, близко подружившимся с Микаэлом Леоновичем, стал Сергей Урсуляк, человек совсем иного поколения.
«Впервые он появился в нашем доме со сценарием фильма “Русский регтайм”. Это был его первый фильм. А у Таривердиева сто первый. Но чувство родной души появилось сразу», – вспоминает Вера Гориславовна.
Уже потом оказалось, что Урсуляка хорошо знает Михаил Калик, принимавший его на высшие режиссерские курсы. И на вступительных экзаменах он обратил внимание на «Короля-оленя» в списке любимых фильмов молодого режиссера:
– А почему «Король-олень»?»
– Потому что там музыка Таривердиева.
Этот нюанс оказался неслучайным. Урсуляк так же, как и Таривердиев, искал «третье направление», пытаясь избежать официоза и шаблонного пафоса. Микаэл Леонович очень любил работать с Сергеем, относился к нему с нежностью, называя за глаза «нашим ребенком». Случилось так, что именно Урсуляк привез чету Таривердиевых с «Кинотавра» в пансионат «Актер», ставший последним земным пристанищем композитора.
Таривердиев наследовал дар дружить от родного города, но также и от своей семьи, особенно от матери. В его детстве Сато Григорьевна устраивала праздники и развлечения во дворе для всех соседских ребятишек, угощая всех конфетами. И дружить она тоже умела. «Я не знаю людей, которые бы ее не любили», – вспоминает Таривердиев. Вере Гориславовне не довелось с ней познакомиться, она умерла в 1976 году. Спустя много лет, уже после смерти Микаэла Леоновича, одна из ее дружеских связей сильно помогла Вере.
Началась эта дружба в юности Сато Григорьевны до ее героического ухода из дома учительницей в глухую деревню и, соответственно, до знакомства с Леоном Навасардовичем. У нее был жених по имени Иосиф, который иногда брал с собой на свидания младшую из своих четырех сестер, Анаиду. Сато подружилась с этой девушкой. Свидания ничем не закончились, а дружба осталась и оказалась такой задушевной, что Микаэл Леонович всю жизнь считал Анаиду своей теткой. А бывший жених Сато обзавелся семьей и уехал в Калининград.
Вера познакомилась с Анаидой и время от времени выслушивала долгие подробные рассказы о семье Иосифа, о его сыне Гарри и внуке Грише. Можно даже сказать, изо всех сил терпела. Ее можно понять: какие-то чужие незнакомые люди, даже не родственники, бывший жених покойной матери мужа…
В 1998 году наконец появились надежды на воплощение Вериной мечты о конкурсе органистов имени Таривердиева. Уже стало понятно, что он будет проводиться в Калининграде. От планов до их реализации всегда большая дистанция, особенно когда речь идет таком крупном и необычном проекте, как органный конкурс. В какой-то момент Вера поняла, что ей придется ехать в Калининград и доказывать большому количеству незнакомых людей, что этот конкурс нужен городу. А у нее в этом городе нет вообще никого. И тут она вспомнила про семью Иосифа и про его внука.
«Я позвонила Анаиде и попросила на случай, если я окажусь на улице, контакты ее родственников.
– Гриша тебе поможет, – коротко резюмировала Анаида и дала мне телефон».
Эта фраза стала для Веры чем-то вроде символа Калининграда на долгие годы. Удивительно, с Гришей случилась дружба с первого взгляда. Видимо, в нем тоже присутствовал тот таинственный таривердиевский код. И Гриша, названый родственник, внучатый племянник названой тетки, помог с организацией конкурса. Возможно, без него конкурс вообще бы не состоялся в 1999 году.
Григорий Гарриевич Хуциев был лично знаком с мэром Калининграда и смог уговорить его подписать учредительные документы конкурса. Это давало проекту зеленый свет. После мэра документы подписал и губернатор. Хуциев смог также договориться с владельцами гостиниц о бесплатном размещении конкурсантов.
Когда Веру Гориславовну назначили директором Калининградского кафедрального собора, она сделала его своим заместителем. Впоследствии им удалось убедить местное начальство, что в кафедральном соборе должен быть кроме директора художественный руководитель: она заняла должность художественного руководителя, а он стал директором.
Вот такой дружеский привет смогла передать Вере через годы Сато Григорьевна.
Был у Микаэла Леоновича и совсем особенный друг – кот Кузя. Поначалу его взяли для ловли мышей – они завелись в московской квартире Таривердиевых, приводя в ужас и его самого, и Веру. Это был не первый кот. Первого, по кличке Ливер, взяли напрокат у друзей, но он вместо мышей пытался гонять хозяев квартиры. А Кузя оказался не таким. Как сложились его отношения с мышами, история умалчивает, но вот ценитель музыки из него получился превосходный. Он присутствовал на всех прослушиваниях в домашней студии композитора и одобрительно кивал головой в конце саундтрека. Умел здороваться и эффектно входить в кадр, если приезжала съемочная группа, всегда безошибочно определял главного оператора и подставлял ему голову для почесывания.
По воспоминаниям Веры Гориславовны, «Кузя до того благородно выглядел, что многие спрашивали: “Какой породы ваш кот?” На что МЛ отвечал, что ему достаточно своей».
В пансионате «Актер» вокруг Таривердиева постоянно собиралась веселая компания известных артистов. Однажды приехали Евгений Леонов, Сергей Юрский и Кирилл Лавров со своими родственниками. Юрский захотел устроить капустник с участием всех, а Микаэл Леонович отказался, объяснив, что не любит выступать со сцены. Тогда Юрский задумал страшную месть. Через несколько дней у входа в столовую появилось огромное объявление на ватманском листе:
«16 августа в клубе в рамках фестиваля “Я прошу хоть ненадолго… – 93” состоится концерт-загадка силами отдыхающих и отдохнувших в д/т «Актер».
Каждый присутствующий может приобрести билет-лицензию на путешествие Ялта – Стамбул – Ялта (оплата в украинских гривнах). Время поездки – без виз – 18–21 августа. Теплоход “Микаэл Таривердиев”. Отъезжающие садятся в 7.00 у пивной на ул. Дражинского. Ответственный – В. Новиков – центральный стол на веранде столовой. Спонсор фестиваля – фирма “Асмодей” (русско-австрийское предприятие)».
От такого заманчивого предложения в пансионате начался настоящий переполох. Отдыхающие начали атаковать Новикова (он был художественным руководителем Театра имени Комиссаржевской). Никто не усомнился в существовании парохода «Микаэл Таривердиев», даже нашлись очевидцы, предлагающие проводить к причалу.
На концерте же после каждого номера звучит музыка из «Семнадцати мгновений», и Микаэлу Леоновичу приходится постоянно выходить и раскланиваться, в итоге он, не участвующий в концерте, находится все время в центре внимания.
О дружбе, друзьях, компанейском общении и дружеских проделках Таривердиева и его компании можно было бы написать целую книгу. Особенно о периоде молодости, когда он скитался по съемным квартирам, неизменно вызывая симпатию у всех квартирных хозяек, хотя порой набивал в свою комнату полтеатра и закатывал вечеринку на всю ночь. Переехав в отдельную квартиру, он тут же подружился с новыми соседями и создал с ними что-то вроде коммуны. Они постоянно обедали вместе, давали приют артистам с их подружками, много смеялись и ни в чем себе не отказывали. Вера Гориславовна очень хотела запечатлеть это веселое время – «советский Декамерон», по ее меткой формулировке, вот только композитор оказался резко против. Он обиделся настолько сильно, что даже на какое-то время перестал писать свои мемуары.
Грустно, что та неповторимая атмосфера осталась незафиксированной. Сколько юмора и витальности, должно быть, присутствовало в ней! Но все же она не пропала бесследно. Дружелюбное отношение композитора к жизни видно в его книге, в книге Веры, в многочисленных интервью и, конечно, в музыке.