Слава и всенародная любовь обрушились на нашего композитора. Таривердиев стал необыкновенно популярным. Шло время, а сериал оставался в центре внимания общественности, его всюду обсуждали и цитировали, порой незнакомые люди на автобусной остановке включались в разговор о любимых героях. Каждый день на телевидение приходили мешки писем с просьбой повторить «Семнадцать мгновений». И конечно, каждый, кто мог, напевал и насвистывал «Песню о далекой Родине», пытаясь подобрать аккорды. Октябрьский выпуск «Советского экрана» за 1973 год был раскуплен мгновенно – на последней странице журнала напечатали вожделенные ноты! Что же чувствовал создатель «всесоюзного» шлягера?

Медийные персоны порой кажутся обычным людям жителями другой планеты, они живут в каком-то своем мире, где нет обычных проблем, поэтому любые сетования на тему темной стороны славы воспринимаются как кокетство. После выхода на экраны «Семнадцати мгновений весны» Таривердиев поначалу просто купался во всенародной любви. Одновременно с него наконец-то сняли ограничение на выезд заграницу, которое он получил за поддержку Михаила Калика. Он съездил в Польшу, а потом и в Германию, разумеется – в ГДР. Все это вызывало у него какой-то детский восторг. Особенно впечатлило специальное удостоверение для водителей, которое принес из КГБ автор сценария Юлиан Семенов. Подписанное самим Андроповым, оно гласило: «Без права остановки». Таких документов Семенов раздобыл четыре – для себя, Лиозновой, Тихонова и Таривердиева. Микаэл Леонович поступил с ценным подарком совершенно по-мальчишески и подробно с гордостью описал свой поступок:

«Как только это удостоверение оказалось у меня в руках, я тут же провел эксперимент. Въехал почти что на Красную площадь и встал там, где остановка уж точно была запрещена. Прямо на глазах изумленного милиционера. Остановился и стою, наблюдаю, как походкой вразвалочку, явно с предвкушением, как минимум, штрафа, а как максимум – изъятия прав, ко мне приближается страж порядка. Я не то что не вышел, я даже стекла на дверце не опустил. Как только он ко мне подошел, я прижал свой пропуск к лобовому стеклу. У гаишника, по мере того как он разбирал написанное, глаза стали вылезать на лоб, потом он поспешно козырнул, и теперь уже я медленно и вальяжно проехал мимо него».

Казалось, та самая радость, о которой так часто говорил Микаэл Леонович, наконец пришла. Но уже совсем скоро сияние солнца славы омрачили темные пятна. Началось все с неприятия фильма военными. Своей безупречностью супергерой Штирлиц несколько обесценил их заслуги, получалось, что войну выиграли не они, а разведчики. Поэтому в итоге при всей значимости Госпремию фильм не получил. Поэтому и многочисленные просьбы граждан о повторе оставались без ответа.

Таривердиева расстроило не это. В списках на соискание Госпремии он не обнаружил своей фамилии. Эти списки составляла Лиознова, и она просто вычеркнула Микаэла Леоновича, а в титрах указала его после звукорежиссера. Почему? Могло быть целых две причины такому поступку. Первое, более всего бросающееся в глаза объяснение – она сильно обиделась на композитора за то, что он не поддержал ее в споре с Юлианом Семеновым, случившемся перед самым выходом картины. Спорили о том, кого указывать сценаристом.

Казалось бы, здесь все понятно, сценарий по своей книге написал Семенов, и никто другой, но в процессе съемок Лиознова очень многое поменяла. Настолько, что посчитала себя соавтором сценария. За три года работы над сериалом оба спорщика успели подружиться с Таривердиевым и позвали именно его рассудить их. Таривердиев недолго думая сказал очевидное: «Таня, ты не права». Напомнил также, что режиссеры всегда меняют сценарии, это нормальная практика, но она не делает режиссера сценаристом. Лиознова тогда ужасно обиделась и, конечно, вполне могла вычеркнуть композитора из списка под влиянием эмоций.

Есть и другая версия. Татьяна Михайловна, как всякий художник, была небезразлична к дальнейшей судьбе своего творения и, будучи бескомпромиссной со съемочной группой, порой шла на серьезные уступки властям. Таривердиев вспоминает, что еще в самом начале, она «…для того, чтобы картину выпустили, что-то подсняла, подставила хронику». Рекомендовать на Госпремию режиссер могла лишь нечто, в ее понимании, безупречное. А музыка к «Семнадцати мгновениям» в этот момент попала в странную и весьма неприятную историю.

Началось это на пике славы. Микаэл Леонович приехал на Всесоюзное радио давать очередное интервью и в частном порядке у него вдруг спросили, правда ли, что он занимается плагиатом? «Нам звонили из французского посольства, французы протестуют против этого фильма, потому что музыка “Семнадцати мгновений весны” содрана у композитора Лея, с его фильма “История любви”». Композитор отнесся к происшедшему с улыбкой, как к глупому курьезу, и напрасно. Вскоре его вызвали в Союз композиторов, где в приемной председателя, Тихона Хренникова, на столе лежала настоящая телеграмма на французском языке. «Поздравляю успехом моей музыки в вашем фильме. Франсис Лей» – к бланку был приколот листочек с русским переводом…

«История любви» – один из самых трагических американских фильмов. Счастье в нем оказывается зажато между меркантильными амбициями и хрупкостью человеческой жизни. Главный герой, сын богатых родителей, полюбил девушку из рабочей среды и потерял поддержку семьи. Теперь вся его жизнь – в возлюбленной, а она оказывается смертельно больна. Ее можно было бы попробовать спасти дорогостоящим лечением, но у молодого человека нет денег. И лишь когда становится уже поздно – богатый отец героя признает его любовь…

Музыка к этому фильму, созданная Франсисом Леем, удостоилась «Оскара». Главная тема действительно начинается с того же хода, что и «Песня о далекой Родине» Микаэла Таривердиева, и так же плавно идет вниз, но это совершенно другая мелодия, с абсолютно другим стихотворным ритмом!

Любопытно, что по датам, если уж на то пошло, плагиатором, разумеется чисто теоретически, мог оказаться и сам Франсис Лей. Работа над «Семнадцатью мгновениями» шла три года, съемки начались в 1971 году, но изначальный вариант «спорной» песни Микаэл Леонович создал до начала съемок, сразу же, как дал согласие Лиозновой. Именно мелодия «далекой Родины» появилась первой, ведь она сыграла роль камертона для всего сериала. Значит, она уже существовала в 1970-м. А фильм «История любви» вышел в самом конце 1970-го, 16 декабря. И в советском прокате он вообще не демонстрировался, правда, его подробно описала киновед Янина Маркулан в книге «Киномелодрама. Фильм ужасов: кино и буржуазная массовая культура» (1978).

Видела ли исследовательница американскую картину? Могла и не видеть, под девизом «не читал, но осуждаю» советские критики порой действительно работали. Но, так как в ее книге разбираются конкретные подробности, скорее всего, имел место закрытый показ с копии «для служебного пользования». Закрытые показы зарубежных фильмов приравнивались в советском обществе к деликатесам. И те и другие нужно было «достать». Конечно, первыми «отоваривались» работники киноиндустрии, но и простым смертным тоже мог достаться билетик. Таривердиев работал в кино и, опять же чисто теоретически, мог посмотреть фильм с музыкой Лея одним из первых. Вот только пиратская копия обычно появлялась лишь спустя какое-то время после премьеры фильма, к тому моменту «Песня о далекой Родине» была уже не только написана, но и утверждена.

Но общество жаждет жарких эмоций, а не скучных фактов. Микаэл Леонович очень сожалел, что не забрал с собой ту телеграмму на французском языке. Ему казалось, что так бы он остановил начинающуюся травлю. Он ошибался. Неизвестный, позвонивший на Всесоюзное радио, сделал звонок и на Киностудию имени Горького, и в некоторые концертные организации – ведь Таривердиев уже давно вел насыщенную концертную жизнь, разъезжая со своими песнями по всей стране. После этих анонимных звонков многие концертные площадки перестали приглашать Таривердиева, а его музыку незаметно начали убирать из радиопрограмм и телепередач, из магазинов исчезали его пластинки. Очень вероятно, что Лиознова не внесла его фамилию в списки на соискание Госпремии именно по этой причине.

Микаэл Леонович очень надеялся, что дурацкая ситуация скоро закончится, людям надоест сплетничать. Напрасные надежды. Всё только усугублялось. Его обсуждали коллеги, знакомые и просто досужие обыватели. На концертах, которые у него все еще оставались, среди записок от слушателей начали попадаться крайне неприятные вопросы: «Правда ли, что советское правительство заплатило 100 тысяч долларов штрафа за то, что вы украли музыку?» Казалось, что уже вся страна гадает: украл Таривердиев музыку или нет… Этим случаем заинтересовались корреспонденты западных изданий, начали предлагать сотрудничество. Ему, всю жизнь избегавшему диссидентства! Предлагали уехать на Запад, а он просто хотел спокойно жить в своей стране. Чем сильнее разворачивалась травля, тем больше было таких предложений. За ним начали следить сотрудники КГБ, домашний телефон прослушивался, а во дворе постоянно дежурили какие-то иностранные журналисты… Казалось, что композитор сам попал в плохой шпионский сериал…

Спасла его решительность вкупе с непосредственностью. Мало бы кто на его месте поступил именно так. Микаэл Леонович решил сам поговорить с источником своих бед – французским посольством. Он нашел номер в телефонном справочнике, позвонил и попросил позвать советника по культуре. К удивлению Таривердиева, тот прекрасно говорил по-русски. Договорились о встрече неподалеку от Союза композиторов. Произошедший диалог Микаэл Леонович цитирует в книге «Я просто живу»:

«– Господин Таривердиев, никто из посольства никуда не звонил. Нам очень нравится ваша картина. Но если бы даже кому-то из нас, непрофессионалов, пришло бы в голову, что ваша музыка похожа на музыку Франсиса Лея, неужели вы думаете, что французское посольство стало бы звонить на советское радио и телевидение? Да Бог с вами! Скажите лучше, как вам помочь?

– Я хочу найти Лея, мне нужно, чтобы он прислал телеграмму в Союз композиторов.

– Хорошо, – пообещал советник. – Приезжайте в посольство».

Ситуация оказалась сложной. В брежневские времена советские граждане не могли посетить посольство без разрешения вышестоящих органов. Если бы кто-то вдруг решил так сделать, все тут же стало бы известно в КГБ. Но доведенный до отчаяния Таривердиев решил идти напролом. Он сел в машину и поехал по направлению к французскому посольству. И тут же заметил черную машину, неотрывно следующую за ним. Композитор вернулся домой и начал звонить своему близкому другу, переводчице Мариам Салганик. С первой секунды разговора в трубке послышался характерный щелчок, говорящий о прослушивании номера. Таривердиев на это и рассчитывал. Он начал говорить нарочито четко и внятно:

«– Мира, ты все знаешь. Меня преследуют корреспонденты американских, французских, немецких газет. Меня травят в Союзе композиторов, меня убивают на телевидении и радио. Я решил любой ценой пробиться в посольство, меня ждут там в два часа».

Мириам не просто удивилась, она опешила. Микаэл Леонович также раздельно и четко объяснил: «… я по телефону все подробно рассказываю, чтобы ОНИ все слышали. Мне все это надоело, я больше так играть не буду. Я решил идти до конца. Я сделаю это».

Слова, адресованные безымянному собеседнику, возымели действие. Примерно через 20 минут в дверь позвонили. На пороге стояли два одетых с иголочки молодых человека. Очень интеллигентно и вежливо они стали уговаривать Таривердиева не ездить во французское посольство, поскольку этот поступок может иметь крайне неблагоприятные последствия. Но что было делать композитору, практически потерявшему репутацию и доброе имя? И тут совершенно неожиданно работники Комитета госбезопасности пообещали ему помочь найти Лея во Франции и спросить у него лично.

Поиск контактов известных людей для такого ведомства не составляет особого труда. Очень скоро нашелся человек, лично знакомый с Леем. Это был Отар Владимирович Тенеишвили, профессор ВГИКа и глава «Совинфильма». Он много сделал для производства совместных фильмов, в частности руководил переговорами по съемкам советско-американского фильма «Синяя птица». В 1960-х годах он работал в Париже.

Они созвонились, и Таривердиев отправил ему что-то вроде официального запроса:

«Обращаюсь в Ваше объединение, так как мне сообщили, что всеми совместными постановками, оказанием кинематографических услуг и регулированием авторских прав по сценариям фильмов, музыке и т. д. с зарубежными фильмами занимается В/О “Совинфильм”.

Дело в том, что в Союз композиторов СССР поступила телеграмма от французского композитора Франсиса Лея следующего содержания:

“Счастлив успеху моей музыки в Вашем фильме тчк Франсис Лей”.

Как Вам известно, я написал оригинальную музыку к телевизионным сериям фильма «Семнадцать мгновений весны» и якобы телеграмма касается именно этой музыки.

Прошу по вашим каналам уточнить, в действительности ли названная телеграмма принадлежит Франсису Лею.

М. Таривердиев, 22 октября 1973 г.».

Ответ от 31 октября:

«Композитору М.Таривердиеву.

Уважаемый тов. Таривердиев!

В/О “Совинфильм” по Вашей просьбе обратилось к президенту французской фирмы “Фирмамент фильм продуксионе” г-ну Шейко с просьбой связаться с композитором Франсисом Леем по телефону (так как Ф. Лей в настоящее время находится в США) и зачитать ему текст телеграммы, переданной Вами объединению. Телеграмма возмутила Франсиса Лея, и он заявил, что никогда не посылал телеграммы Союзу композиторов СССР. Франсис Лей просил, чтобы Союз композиторов СССР обратился к нему официально, и тогда он заявит о своем протесте по случаю вышеуказанной провокации.

Г-н Шейко направил Объединению телеграмму, которую мы Вам передаем.

О. Тенеишвили, председатель В/О “Совинфильм”».

Телеграмма, пришедшая из Канн:

«Франсис Лей заявляет, что он никогда не посылал телеграмму в Союз композиторов в Москве. 30 октября 1973 г.».

Уже после смерти Таривердиева, в 2011 году, НТВ записало большую программу-интервью с Франсисом Леем. В числе прочего французский композитор с возмущением вспоминает историю с подложной телеграммой и играет на рояле две мелодии подряд – свою из «Истории любви» и Таривердиева из «Семнадцати мгновений весны». Конечно же, это совершенно разные мелодии…

Если Лей ничего не отправлял, значит, кто-то другой действовал от его имени, а это уже преступление. Делом заинтересовался Московский уголовный розыск. Телеграмму изъяли из секретариата Союза композиторов и начали изучать. То, что она фальшивая, следователям стало понятно сразу. А обычные советские граждане не привыкли иметь дело с международной почтой, потому и не заподозрили обмана. Сделали фальшивку очень просто: взяли международный бланк на Центральном телеграфе (он как раз располагался рядом с Союзом композиторов). Напечатали текст на пишущей машинке с латинским шрифтом, взяв для этого обычную бумагу, после чего вырезали строчки и наклеили на бланк.

Микаэл Таривердиев в год выхода фильма «Семнадцать мгновений весны». 1973 г.

Рукопись фрагмента музыки Микаэла Таривердиева к фильму «Семнадцать мгновений весны» и международная телеграмма из Канн

Начались выяснения – кто принес телеграмму, кто принял? Все отнекивались, а следователи лишь разводили руками. Постепенно дело замяли.

Кто же совершил такой жестокий поступок, отравив Таривердиеву всю радость от огромного достижения? Разумеется, кто-то из членов или постоянных работников Союза композиторов, ведь надо было не просто войти в здание, а проникнуть в секретариат, причем не вызывая подозрений. И с какой целью это сделали? Корысть здесь явно отсутствовала. Шантажировать Микаэла Леоновича никто никогда не пытался, зато его уничтожали морально. На такой поступок человека может толкнуть зависть – черная и невыносимая. Здесь сразу представляется Сальери. Разумеется, не тот настоящий – итальянец, по имени Антонио, а некая архетипическая фигура, созданная Пушкиным, бездарный ремесленник, завидующий подлинному гению.

Удивительно, но главный и единственный подозреваемый даже близко не подходил под этот образ. Так же как и Таривердиев, он умел создавать песни, которые становились народными. Его гениальная «Темная ночь» или «Шаланды, полные кефали» не потеряли своей актуальности и сегодня.

Да, в этой неприятной истории упоминается имя прославленного композитора-песенника Никиты Богословского. И если поначалу раздавались только робкие предположения о его странном «творчестве» по отношению к Таривердиеву, то сегодня даже в СМИ можно найти информацию о том, что Богословский спустя годы признался в жестоком розыгрыше. Это действительно произошло. На своем девяностолетии юбиляр совершенно неожиданно попросил прощения: «Я прожил очень долгую жизнь и хотел бы попросить прощения у всех. И у тех, кого нет, и у тех, кто еще жив. Я хотел бы попросить прощения за все то зло, которое я им сделал». Имелась в виду прежде всего шутка с Таривердиевым, хотя она не единственная. Вдова композитора Алла Богословская в передаче «Звезды советского экрана» вспоминает, как Никита Владимирович во времена репрессий в шутку ходил и опечатывал квартиры своих коллег.

Что же заставило известного музыканта и состоявшегося человека совершать такие, мягко говоря, странные действия?

Алла Богословская в интервью говорит, что на необдуманный шаг ее супруга толкнула досада по поводу уходящей популярности. Что якобы в начале 1970-х его хиты начали сдавать позиции. Нам думается, что дело совсем не в этом. Никита Владимирович сильно отличался от большинства советских композиторов, которые в послевоенное время существовали в основном между кантатами о Ленине и диссидентством. Богословский был настоящим русским дворянином, сыном камергера его императорского величества и столбовой дворянки. Родившийся за четыре года до революции, он успел вырасти на культуре, которую чуть позднее безжалостно выкорчевали большевики. Он с детства свободно говорил по-французски, получил прекрасное образование. Впоследствии ездил в Париж, общался там с эмигрантами и дружил с Жаном Маре и Мишелем Леграном. Не вдаваясь в подробности, как у него это получалось, скажем лишь, что он навряд ли ощущал себя в СССР своим и, как сейчас говорят, троллил окружающую реальность. Шутки его добротой не отличались. Однажды на пляже в Сестрорецке он подкараулил заснувшего на солнце коллегу, композитора Соловьева-Седого, и незаметно наклеил ему на спину матерное слово, вырезанное из бумаги. Как же ярко оно потом белело на обгоревшей коже… Разыгрывал Богословский и незнакомых людей. Как-то раз в гостинице его компания вела себя шумно, и в стену постучали. Он позвонил в соседний номер, представившись «администрацией». Сообщил, что якобы ожидается делегация иностранцев, номера нужно срочно освободить, а гости временно переводятся в актовый зал. Мало того что люди потащились куда-то среди ночи. В зале в тот момент чествовали Чарлза Линдберга, первого летчика в мире, перелетевшего в одиночку Атлантический океан. Сонные жильцы в кальсонах и с вещами смотрелись там как инопланетяне. Масштаб короля розыгрышей еще лучше показывает история, случившаяся в Париже, когда Богословский неожиданно заявил своим спутникам, что остается во Франции. В то время такой поступок приравнивался к преступлению, а «спутники» как раз являлись служащими Комитета Госбезопасности, их специально приставляли к туристическим группам. Картинно попрощавшись, Никита Владимирович помчался в советское посольство, где от всей души покаялся в своей шутке и предложил посольским сотрудникам ее продолжить. Те страдали от скуки, редкие культурные и туристические связи советских граждан не занимали у них всего рабочего дня. Поэтому недолго думая согласились.

Служащий КГБ примчался в посольство довольно скоро. Его провели к начальнику, попросили подождать. Через некоторое время из кабинета выглянул Богословский и важно спросил: «Вы ко мне?»

Эти шутки были для него чем-то вроде искусства. На юбилее он рассказывал: «Один у меня есть розыгрыш, который я начал 26 лет назад. С очень сложной драматургией. Финал должен был быть ослепителен. И за это время, пока я все подбирался к персонажам, что-то менял в сценарии, все померли».

В этом высказывании много от искусства и мало от человеколюбия. Отсутствие эмпатии подтверждает и биография Богословского. Он не приходил на похороны к близким людям, включая отца и мать. Спокойно наблюдал, как спивались и погибали оба его сына, холодно относился к внучке, буквально терпел ее редкие приезды…

При этом всю жизнь оставался бесконечно талантливым и в музыке, и в литературе, и даже в этих жестоких розыгрышах. Этакий Фауст со своим вечным: «Мне скучно, бес». Его ненавидели, боялись, думая, что он работает в КГБ, им восхищались. Его шутки были уколами невидимого фехтовальщика, вносящего демоническую остроту в теплое болото богемной жизни. Раны от его шпаги были неприятны, но, как правило, безболезненны. Таривердиеву не повезло. История с телеграммой ранила его достаточно сильно. Он написал в своей книге «с тех пор не люблю публику». После официального опровержения от Лея концертов снова стало много, но записки в стиле «а правда ли, что вы…» не прекратились. Микаэл Леонович выступал все менее охотно, а потом и вовсе свел свою сольную концертную деятельность на нет. Стал работать только в коллективе с другими музыкантами, иногда являясь просто организатором. Это было, может, и не очень заметной, но серьезной утратой для искусства, ведь он работал в своем неповторимом формате, с разговорами, наполненными задушевностью и тонким юмором.

Сам он определял эти концерты как просветительские. Не только играл и пел, но и рассказывал людям со сцены, почему выбрал те или иные стихи. Он говорил тогда очень свободно, не думая ни о цензуре, ни о КГБ. Впрочем, политика не интересовала ни его, ни слушателей. Хотя состояние советской культуры он всегда оценивал негативно.

Выступал он, как правило, перед простыми людьми. Особенно вспоминал шахтеров Донецка. Они настолько впечатлили его своим спокойствием и чувством собственного достоинства, что он решил спуститься с ними в шахту и «навсегда сохранил это ощущение горячего подземного ада… и уважение к невероятно тяжкому труду».

Этот уникальный формат ушел в прошлое. В дальнейшем Таривердиев выступал уже больше с исполнителями и не так увлекался разговорами. Его концерты стали более традиционными.

Вот такой жестокой оказалась история его любви с публикой. А еще с тех пор он нервно вздрагивал, когда ему говорили, что в его музыке истинно французское изящество…