ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ДИОКЛЕТИАНА

М. АВРЕЛИЙ КАРИН II, АВГГ. – М. АВРЕЛИЙ НУМЕРИАН, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1035. ОТ Р. Х. 284.

После смерти Нумериана Диоклетиан избран императором 17 сентября в Халкидоне.

Г. ВАЛЕРИЙ ДИОКЛЕТИАН АВГУСТ II. – АРИСТОБУЛ. ОТ ОСН. РИМА 1036. ОТ Р. Х. 285.

Карин, убитый после битвы при Маргуме, оставляет Диоклетиана единоличным владыкой империи.

Диоклетиан прибывает в Рим для утверждения своей власти и проводит зиму в Никомедии.

М. ЮНИЙ МАКСИМ II. – … ВЕТТИЙ АКВИЛИН. ОТ ОСН. РИМА 1037. ОТ Р. Х. 286.

Он назначает своим соправителем Максимиана, принявшего прозвище Геркулий (сын Геркулеса), тогда как сам Диоклетиан именует себя Иовием (сын Юпитера).

Максимиан получает в управление Запад – Италию, Галлию, Африку и др.

Он подавляет багаудов – мятежников в Галлии, провозгласивших своими вождями Элиана и Аманда, которых объявили августами.

Мученичество святого Маврикия и его легиона.

Диоклетиан устрашает Варарана II, царя Персии, вынуждая его просить мира и уступить Месопотамию.

Г. ВАЛЕРИЙ ДИОКЛЕТИАН III, АВГГ. – М. АВРЕЛИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1038. ОТ Р. Х. 287.

Максимиан разбивает германские племена, разорявшие Галлию.

Пиратские набеги франков и саксов.

Караузий, назначенный бороться с пиратами, злоупотребляет доверием и, узнав, что Максимиан приговорил его к смерти, поднимает мятеж, захватывает Британию и провозглашает себя августом.

Императорам присуждается триумф.

МАКСИМИАН АВГУСТ II. – ЯНУАРИЙ. ОТ ОСН. РИМА 1039. ОТ Р. Х. 288.

Максимиан в день вступления во второе консульство в Трире разбивает отряд варваров, грабивших страну.

Он переходит Рейн и опустошает земли за рекой.

Франкские вожди Генобон и Атек подчиняются ему.

Диоклетиан также успешно воюет с германцами в Реции.

…БАСС II. – КВИНТИАН. ОТ ОСН. РИМА 1040. ОТ Р. Х. 289.

Флот, подготовленный Максимианом против Караузия, терпит неудачу. Заключается мир между Диоклетианом и Максимианом с одной стороны и Караузием с другой, который остается правителем Британии.

Победы Диоклетиана над сарматами, ютунгами и другими народами у Дуная.

ДИОКЛЕТИАН IV, АВГГ. – МАКСИМИАН III, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1041. ОТ Р. Х. 290.

Диоклетиан отправляется в Сирию и одерживает победы над сарацинами.

Встреча двух императоров в Медиолане (Милане).

…ТИБЕРИАН. – … ДИОН. ОТ ОСН. РИМА 1042. ОТ Р. Х. 291.

Консул Дион, возможно, был сыном или внуком историка того же имени.

Междоусобицы среди врагов Рима.

Мятеж Ормизда (Хормизда) против его брата Варарана II.

Максимиан переселяет франков и летов на земли треверов и нервиев.

…АННИБАЛИАН. – … АСКЛЕПИОДОТ. ОТ ОСН. РИМА 1043. ОТ Р. Х. 292.

Волнения германцев на Рейне, персов на Востоке, квинквентиан в Африке. Узурпаторы: Юлиан в Италии, Ахилл в Африке.

Констанций Хлор и Галерий, усыновленные Максимианом и Диоклетианом, становятся цезарями: Констанций получает Галлию, Испанию и Британию, Галерий – Иллирию и прилегающие земли.

Констанций, женатый на Елене (матери 18-летнего Константина), разводится с ней и женится на Феодоре, падчерице Максимиана. Галерий также разводится и женится на Валерии, дочери Диоклетиана.

Максимиан подавляет квинквентиан.

Констанций отвоевывает у Караузия Булонь.

ДИОКЛЕТИАН V, АВГГ. – МАКСИМИАН IV, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1044. ОТ Р. Х. 293.

Констанций изгоняет франков из Батавии, куда они вторглись при поддержке Караузия, и переселяет пленных в глубь империи.

Строительство укреплений на границах.

Констанций восстанавливает Августодун (Отён), разоренный багаудами при Клавдии II.

Он возрождает ученость, уговаривая ритора Евмения, занимавшего высокий пост при дворе, вернуться к преподаванию.

Караузий убит своим lieutenant Аллектом, который провозглашает себя августом и удерживает Британию.

ФЛАВИЙ ВАЛЕРИЙ КОНСТАНЦИЙ, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1045. ОТ Р. Х. 294.

Вараран III наследует Варарану II, но вскоре его сменяет Нарсес.

…ТУСК. – … АНУЛИАН. ОТ ОСН. РИМА 1046. ОТ Р. Х. 295.

Карпы, неоднократно разбитые Галерием, переселены Диоклетианом в Паннонию.

ДИОКЛЕТИАН АВГУСТ VI. – КОНСТАНЦИЙ ЦЕЗАРЬ II. ОТ ОСН. РИМА 1047. ОТ Р. Х. 296.

Нарсес возобновляет войну, но Галерий, поначалу побежденный из-за оплошности, затем берет реванш. Диоклетиан сурово его встречает.

Констанций разбивает и убивает Аллекта. Британия через 10 лет возвращена в состав империи.

Франки, союзники Караузия и Аллекта, терпят поражения; Констанций переселяет их пленные племена в Амьен, Бове, Труа и Лангр.

Диоклетиан лично возглавляет поход против Ахилла, узурпатора Египта, и без труда побеждает его.

Он отодвигает границы империи от Эфиопии, уступая нобатам земли выше Элефантины и назначая им ежегодную дань, сохранявшуюся при Юстиниане.

МАКСИМИАН АВГУСТ V. – ГАЛЕРИЙ ЦЕЗАРЬ II. ОТ ОСН. РИМА 1048. ОТ Р. Х. 297.

Максимиан успешно воюет с маврами.

Галерий одерживает решительную победу над Нарсесом, который уступает пять провинций за Тигром. Гордость Галерия, тяготящегося вторыми ролями.

АНИЦИЙ ФАУСТ II. – СЕВЕР ГАЛЛ. ОТ ОСН. РИМА 1049. ОТ Р. Х. 298.

Евмений просит восстановить школы Августодуна, предлагая на это свои доходы (600 000 сестерциев).

Диоклетиан строит крепости на всех границах империи.

ДИОКЛЕТИАН VII, АВГГ. – МАКСИМИАН VI, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1050. ОТ Р. Х. 299.

КОНСТАНЦИЙ III, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ III, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1051. ОТ Р. Х. 300.

Малоизвестные события за эти два года.

ТИТИАН III. – НЕПОЦИАН. ОТ ОСН. РИМА 1052. ОТ Р. Х. 301.

Констанций, сражаясь с алеманнами, терпит поражение и одерживает победу в один день под Лангром.

Он разбивает германские племена у Виндониссы.

КОНСТАНЦИЙ IV, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ IV, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1053. ОТ Р. Х. 302.

ДИОКЛЕТИАН VIII, АВГГ. – МАКСИМИАН VII, АВГГ. ОТ ОСН. РИМА 1054. ОТ Р. Х. 303.

Галерий убеждает Диоклетиана начать гонения на христиан.

23 февраля разрушена церковь в Никомедии – сигнал к гонениям.

На следующий день издан эдикт о преследовании христиан.

Восстания в Мелитене в Армении и в Селевкии Сирийской. Евгений, провозглашенный Августом пятьюстами солдатами, работавшими в порту Селевкии, в тот же день прибывает в Антиохию, где был убит вместе со всеми своими спутниками. Жестокости Диоклетиана по этому поводу.

Диоклетиан прибывает в Рим, чтобы отпраздновать триумф, который был дарован ему и Максимиану шестнадцатью годами ранее, а также торжества по случаю двадцатилетия своего правления.

Его бережливость во время этих двойных торжеств не понравилась римскому народу, который подверг его насмешкам. Диоклетиан был оскорблен и, отпраздновав триумф 17 ноября, внезапно покинул город 13 декабря того же года. Его здоровье, уже ослабленное, сильно пострадало от путешествия в столь неблагоприятное время года, и он заболел изнурительной болезнью, от которой так и не оправился полностью.

ДИОКЛЕТИАН IX, АВГ. – МАКСИМИАН VIII, АВГ. ОТ ОСН. РИМА 1055. ОТ Р.Х. 304.

Диоклетиан, приняв консульство в Равенне, продолжил путешествие и прибыл в Никомедию.

В течение всего этого года он болел, и 13 декабря все думали, что он умрет. Тем не менее он оправился от этого недуга.

КОНСТАНЦИЙ V, ЦЕЗ. – ГАЛЕРИЙ V, ЦЕЗ. ОТ ОСН. РИМА 1056. ОТ Р.Х. 305.

Диоклетиан впервые показался на публике 1 марта. Он так изменился, что его едва можно было узнать.

Галерий, воспользовавшись ослаблением рассудка Диоклетиана, принудил его, как и Максимиана, отказаться от власти.

Церемония отречения состоялась 1 мая: Диоклетиан – в Никомедии, Максимиан – в Медиолане. Север и Максимин Даза, первый – ставленник Галерия, второй – его племянник, были назначены цезарями.

ТИРАНЫ ПРИ ДИОКЛЕТИАНЕ

Элиан и Аманд, провозглашенные августами багаудами в Галлии. Караузий в Британии. Аллект, убийца Караузия и его преемник. Ахилл в Египте. Юлиан в Италии. Евгений, император на один день в Селевкии и Антиохии в Сирии.

Диоклетиан – имя, ненавистное христианам. Он был виновником самого кровавого гонения, которое Церковь Христова испытала со стороны римских императоров. И хотя он начал его не по собственному побуждению, а по наущению других, и хотя в исполнении гонений он участвовал менее всего, так как его отречение последовало вскоре после издания эдикта против исповедания христианства, тем не менее справедливо приписывают ему все ужасы этого гонения, поскольку он его начал и, обладая верховной властью, должен был исправлять и обуздывать дурные советы тех, кто разделял с ним власть, а не следовать их внушениям.

С другой стороны, Диоклетиан был великим государем, который правил с большой мудростью и, сознавая свои недостатки, восполнял их, привлекая помощников и соратников, над которыми, однако, он всегда сохранял – по крайней мере, пока болезнь не повлияла на его разум – превосходство, основанное на превосходстве заслуг, хотя и уравнял их с собой в титулах.

Этот же государь, вынужденный честолюбцем и неблагодарным отречься от власти, сделал вынужденное поначалу отречение добровольным благодаря редчайшей умеренности: он сумел жить частной жизнью после того, как был императором, и, хотя ему представился случай вернуть утраченное величие, он закрыл свое сердце для столь сильного соблазна и предпочел овощи со своего огорода трону цезарей.

При столь достойных качествах Диоклетиан имел и большие пороки. Он соединял в себе роскошь со скупостью, был тщеславен и надменен. Даже язычники упрекали его за то, что он, подобно Домициану и Калигуле, требовал, чтобы ему поклонялись, и позволял называть себя господином и богом, так что он стал одним из примеров, доказывающих, что никогда наглость не проявляется сильнее, чем у тех, кто достигает положения, для которого не рожден.

Его правление было долгим и богатым событиями, но недостаток памятников делает его для нас в некотором роде кратким и бесплодным. Ни одна часть истории не пострадала так от разрушительного действия времени, как та, что касается Диоклетиана. Нам не хватает не только великих писателей: «История Августов» не доходит до него; то, что Зосим писал о нем, утрачено; мы вынуждены довольствоваться Зонарой, Евтропием, двумя Викторами – скудными сократителями; а наши самые обильные источники – это несколько панегириков, наполненных чрезмерной лестью, и сочинение Лактанция, в котором рвение иногда, возможно, увлекало автора за пределы должных границ. Мы можем лишь использовать то, что нам доступно; постараемся отделить истину и изложим ее с точной беспристрастностью, передавая добро и зло так, как мы соберем их из наших первоисточников.

Первое имя Диоклетиана было Диокл. Это имя он получил от города, где родился, – Диоклеи [1] в Далмации. Его мать носила то же имя, что и город, и также звалась Диоклеей. Когда он достиг императорской власти, он пожелал придать своему имени римскую форму и удлинил его, величаясь Диоклетианом вместо Диокла. Это было его собственное имя, которым его отличали от других. Он носил имена Г. Валерий Аврелий – чисто римские, которые могли быть общими у многих других и которые он, вероятно, получил от семьи, на службе у которой состоял. Ибо утверждают, что первоначально он был вольноотпущенником сенатора, чье прозвище нам известно – Анулин. Другие говорят, что он был сыном писца.

Он избрал военное поприще и, должно быть, преуспел на этом пути, поскольку его причисляют к числу хороших полководцев, сформировавшихся под руководством Проба. Его заслуги возвели его до консульства, и когда Нумериан погиб, Диоклетиан занимал важную должность при дворе: он был тем, кого римляне тогда называли комитом доместиков.

Слово «комит», которое на латыни означает «спутник», ко временам, о которых я говорю, стало почетным титулом. Римские императоры, как часто можно было заметить в этой истории, везде окружали себя множеством знатных особ, выбранных из самых выдающихся как в гражданской, так и в военной сфере, которые составляли их постоянный совет. Их называли, как они и были на самом деле, спутниками принцепса, и поскольку этот титул и связанные с ним функции давали им влияние и власть, он превратился в титул достоинства и могущества. Многие высшие чиновники государства приняли его, добавляя к нему термин, обозначающий их конкретную сферу ответственности. Так, комит доместиков был командующим частью императорской гвардии, которая фактически составляла дом императора. Ибо когорты преторианцев были тогда предназначены для войны или, в крайнем случае, для охраны внешних покоев дворца. Императоры боялись этого корпуса после всех переворотов, которые он вызывал, и сочли необходимым создать новые формирования, которым могли бы доверить непосредственную защиту своей особы и охрану внутренних помещений дворца. Они дали им название «доместики», что означает «люди, прикрепленные к обслуживанию его дома».

Диоклетиан командовал этим прекрасным отрядом, когда был избран императором 17 сентября 284 года от Р. Х. Тогда ему исполнилось тридцать девять лет, так как на момент смерти в 313 году ему было шестьдесят восемь. Я уже рассказывал, как он был возведен на престол и как удержался на нём благодаря войне с Карином, которая счастливо для него завершилась гибелью этого ненавистного принца.

Он воспользовался своей победой весьма благородно. Он простил всех, кто сражался против него, справедливо полагая, что они не виновны, поскольку служили принцу, чей титул был столь же законен, как и у Карина. Более того, он сохранил должности и посты тех, кто был назначен его врагом. Аристобул, префект претория при Карине, остался им и при Диоклетиане, который также позволил ему сохранить консульские почести, которыми тот уже обладал. Добавляют, что победитель проявил такое же отношение к Ц. Цейонию Вару, который одновременно был префектом города и префектом претория. Аврелий Виктор справедливо восхваляет такое поведение. «Это новое и неслыханное событие, – говорит этот автор, – когда после гражданской войны никто не лишился ни имущества, ни чести, ни жизни, в то время как мы обычно хвалим мягкость и великодушие принцев, которые в подобных случаях хотя бы ограничивают конфискации, изгнания и даже казни».

Вполне вероятно, что Диоклетиан, став единоличным правителем империи после смерти Карина, отправился в Рим, чтобы получить официальное признание. Однако он никогда не любил пребывание в этом городе и вряд ли оставался там долго, поскольку уже зимой 285 года от Р.Х. находился в Никомедии. Там 1 апреля следующего года он сделал своим соправителем Максимиана Геркулия, чья доблесть, как он считал, была необходима государству.

Действительно, империя подвергалась нападениям одновременно на обоих концах – на Востоке и на Западе. На Востоке персы, ободрённые отступлением Нумериана и смутами после его смерти, вновь захватили Месопотамию, и можно было опасаться, что они, как в прежние времена, распространятся на Сирию и соседние провинции. На Западе также было неспокойно. Из двух монет второго года правления Диоклетиана, где он именуется Германик и Британик, мы узнаём, что военные действия велись в Германии и Британии, а внутренний мятеж угрожал Галлии.

Этими мятежниками были багауды, о которых мы уже упоминали при правлении Клавдия II. Это было крестьянское ополчение, доведённое жестокостью поборов до того, что взялось за оружие, чтобы избавиться от тирании, казавшейся им хуже смерти. Мы не можем точно указать этимологию их имени, хотя под Парижем, в деревне Сен-Мор-де-Фоссе, ранее называвшейся «замком багаудов», сохранился связанный с ними памятник. Известно, что эти земледельцы и пастухи, превратившиеся в солдат и всадников, своими опустошениями подражали ярости варваров и сами разоряли земли, которые должны были возделывать. При Клавдии II они представляли значительную силу, поскольку осаждали город Отён в течение семи месяцев и в итоге взяли его штурмом. При Аврелиане и Пробе о них не упоминается – вероятно, доблесть и активность этих воинственных принцев заставили их соблюдать осторожность. Но в описываемое время, вновь доведённые до отчаяния несправедливостями, насилием и жестокостью Карина, они возобновили мятеж, который заслуживал тем большего внимания, что у них было два предводителя, люди, по-видимому, известные, судя по смелости, с которой они приняли титул Августов. Их звали Элиан и Аманд.

Если бы Диоклетиан был великим полководцем, это не вызвало бы у него страха. Клавдий II и Аврелиан при восшествии на престол оказались в куда более опасном положении. Но хотя этот принц разбирался в военном деле, храбростью он не отличался. Его талантом была политическая осмотрительность, переходящая даже в робость. Поэтому, чтобы противостоять различным врагам, которых он опасался, он счёл необходимым иметь соправителя, который разделил бы с ним бремя, слишком тяжёлое для его слабости; и Максимиан, его земляк и друг, стал тем, на кого он обратил свой взор.

Максимиан родился в Паннонии, близ Сирмия, в семье самого низкого происхождения – его родители были простыми наёмными работниками, зарабатывавшими на жизнь трудом своих рук. Его воспитание соответствовало его рождению, а невежество было столь грубым и явным, что панегирист, перечисляя перед ним подвиги Сципиона Африканского и хваля его за то, что он им подражал, не сомневается выразить сомнение, слышал ли Максимиан вообще о них. Его родина, Паннония, ко времени его рождения уже давно была постоянным театром войны. Родившись среди оружия и с детства избрав военную стезю, он рано закалил тело и дух против тягот и опасностей. Сначала солдат, затем офицер, он достиг даже высоких чинов, которые мы не можем точно определить; но известно, что он имел возможность учиться в школе Аврелиана и Проба, что предполагает его близость к этим принцам и, следовательно, значительное положение в армии. Он сопровождал их во всех походах – на Дунай, Евфрат, Рейн и к берегам Океана. Он стал воином настолько, насколько это возможно благодаря одной лишь храбрости и опыту, без помощи знаний и тонкого ума, к которым его грубая натура была неспособна. Всю жизнь он оставался грубым, неотёсанным, жестоким, вероломным, развратным солдафоном. Он родился с наклонностью ко всем этим порокам, и никакое воспитание не научило его их обуздывать, так что он предавался им безудержно. Даже его суровая и дикая внешность выдавала свирепость его нрава. Если своими излишествами он не погубил империю, а даже послужил ей с пользой, то этим он обязан мудрости Диоклетиана, который служил ему обузой и перед которым он всегда сохранял глубочайшее почтение.

Они были друзьями давно, и Вописк свидетельствует, что его дед и Максимиан были единственными, кому Диоклетиан рассказал о пророчестве галльской женщины насчёт вепря. Таким образом, Диоклетиан хорошо знал его, когда сделал соправителем. Ему нужен был человек, способный вести войны, и Максимиан был таковым. Кроме того, он знал, какое влияние имел на его ум. Поэтому он решил, что без риска может разделить с ним титул, который в обычном порядке не допускает участия другого, и не ошибся в своём расчёте. Максимиан оставался неизменно верен ему; и даже став его равным по почёту и положению, он всегда уступал ему первенство в совете. Диоклетиан даже извлекал выгоду из пороков своего коллеги: поскольку он очень заботился о репутации милосердного правителя, то, если считал нужным предпринять что-то жестокое и ненавистное, поручал это Максимиану, который охотно брался за дела, соответствовавшие его характеру. И в целом резкость одного оттеняла доброту и мягкость, которые другой старался демонстрировать.

Таковы были мотивы, определившие выбор Диоклетиана. Сначала он сделал Максимиана Цезарем, а затем, как я уже сказал, объявил его Августом в Никомедии. С этого момента два императора называли друг друга братьями, а вскоре после этого они приняли прозвища, совершенно не соответствующие низости их происхождения. Эти дети пастухов или рабов стали именовать себя: один – Иовием, как потомок Юпитера, другой – Геркулием, как происходящий от Геркулеса. Жалкое тщеславие и доказательство ослепления, которое приносит удача! Примечательно, что в распределении этих прозвищ видна забота Диоклетиана о сохранении превосходства: Юпитер – величайший из богов, тогда как Геркулес – лишь самый храбрый.

В том же духе Диоклетиан всегда сохранял за собой преимущество консульства над Максимианом. Они часто были коллегами в этой должности, но неизменно с указанным мною различием. В год, предшествовавший их отречению, Диоклетиан был консулом в девятый раз, а Максимиан – в восьмой. Это наблюдение подтверждается противоположным примером двух Цезарей, которых они позже назначили, – Констанция Хлора и Галерия, чьи консульства всегда шли вровень.

Диоклетиан, после того как приобщил к власти Максимиана, готовясь выступить против персов, поручил своему соправителю войну на Западе; и именно так следует понимать раздел империи, о котором говорят. Каждый из них осуществлял более пристальный надзор над определенной частью, но формального раздела не было, и, как мне кажется, факты доказывают, что они владели империей сообща и нераздельно. Государство оставалось совершенно единым под властью двух правителей.

Максимиан оправдал выбор Диоклетиана славными успехами своего оружия. Он подавил багаудов, и, если его панегирист не обманывает нас, он больше использовал милосердие, чтобы вернуть этих мятежников, чем силу, чтобы их усмирить. Впрочем, это не значит, что война завершилась без сопротивления и сражений. Выражение оратора вовсе не обязывает так думать; а в VII веке, когда было построено аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, местное предание гласило, что багауды, завладевшие замком, возведенным Цезарем на полуострове, образуемом Марной в этом месте, выдержали там осаду против Максимиана; что они были изгнаны силой, и что победитель разрушил замок, оставив лишь рвы, от которых аббатство получило название, сохранявшееся до наших дней. Нам не сообщают, что стало с Элианом и Амандом, вождями мятежников. Имя и движение багаудов возродились в V веке; о них упоминает Сальвиан.

После того как Максимиан подавил восстание багаудов, его доблесть была занята варварами. Германские племена, всегда жаждавшие Галлии, распространились по этой богатой и прекрасной стране: бургунды, алеманны, хайбоны, герулы. Максимиан, тогда консул в первый раз, мужественно противостоял этой туче врагов и победил их двумя разными способами. Он лишил бургундов и алеманнов продовольствия, и болезнь, неизбежное следствие голода, охватив их, уничтожила армию, составленную из этих двух народов, без того чтобы императору пришлось обнажить меч. Против хайбонов и герулов пришлось сражаться; и в битве Максимиан проявил личную храбрость, бросаясь в самую гущу схватки и словно умножаясь, чтобы почти одновременно появляться везде, где его присутствие было необходимо. Варвары были изрублены в куски; и, если оратор, служащий мне здесь проводником, не преувеличивает, не кто-то из них, спасшийся от гибели, а сама молва о славе Максимиана принесла в их страну весть об их поражении.

Нельзя сомневаться в храбрости этого принца. Он дал тому блистательное доказательство в самый день вступления во второе консульство; и чтобы представить это событие перед глазами читателя, я прошу позволения воспользоваться переводом ораторского отрывка, единственного памятника этого факта. В нем можно одновременно найти образчик красноречия времен, историю которых я здесь пишу:

«Если бы нужно было, – говорит оратор, – перечислить все ваши подвиги в Галлии, какого слова хватило бы на это? Но я не могу умолчать о первом дне вашего консульства, о том знаменитом дне, назначение которого вы так славно изменили. Он был предназначен лишь для предварительных обрядов, а вы употребили его на действие; и солнце, в течение кратчайшего своего пути, видело вас начинающим обязанности консула и исполняющим обязанности полководца. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день возносить молитвы за республику и получать возможность их исполнить. То, что было предметом ваших желаний на будущее, вы сделали настоящим, так что можно сказать: после того как вы призвали помощь богов, вы сумели ее предвосхитить. То, что они обещали, вы осуществили. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день последовательно облаченным в самое величественное одеяние мира и в самое блестящее украшение военного командования. Да позволят мне боги сказать: нет, даже сам Юпитер не меняет так внезапно лик неба, где он царствует, как вы изменили облик всей вашей особы. Вы сбрасываете тогу, чтобы надеть панцирь; рука, державшая слоновую кость скипетра, берет копье; вы в мгновение переходите от трибунала на поле битвы, с курульного кресла садитесь на коня; и с той же быстротой возвращаетесь с победой. Этот город, оставленный вашим внезапным уходом в тревоге, вы наполняете ликованием и кликами победы, жертвенниками, курящимися фимиамом, жертвами, воскуряемыми в честь вашего божества. Так два предела этого дня были ознаменованы столь же религиозными обрядами: сначала обращенными к Юпитеру с мольбой о победе, потом к вам – с благодарением за нее».

Антитезы в этом отрывке не скупятся, а лесть доходит до кощунства. Чувствуется, что для оратора величайший из богов – не Юпитер. Однако обороты изящны, выражение живо и блистательно; и если бы историки того времени стоили в своем жанре столько же, сколько этот оратор в своем, у нас было бы меньше поводов жаловаться.

Сам по себе факт прекрасен и делает честь Максимиану. Город, о котором идет речь, несомненно, Трир, где император, вступив в консульство первого января, тотчас выступил против отрядов германцев, разорявших округу, разбил их, рассеял и вернулся в город победителем.

Максимиан не удовлетворился этой временной удачей: он хотел прочно обеспечить спокойствие Галлии, перенеся оружие за Рейн. Он перешел эту реку, опустошил огнем и мечом всю зарейнскую страну. Испуганные варвары прибегли к его милосердию; и оратор называет двух франкских королей, Генобона и Атеха, которые покорностью вымолили мир у римского императора и сочли себя счастливыми, что он оставил им их владения.

Но до покорности всего франкского народа было далеко. Часть его, объединившись с саксами, бороздила моря и делала плавание невозможным своими пиратскими набегами. Максимиан применил против этого зла средство, успех которого заставил его впоследствии раскаяться.

В его распоряжении был превосходный морской офицер по имени Караузий, родом менапий [2], из приморских краёв. С детства упражняясь в управлении судами и даже добывая этим ремеслом пропитание в первые годы, он постепенно возвысился; и по мере того, как он выдвигался, обстоятельства позволяли ему проявлять свои таланты, так что он всё более заслуживал уважение Максимиана, который в конце концов признал его способным возглавить важное предприятие. Этот император поручил ему собрать эскадру в Булони, преследовать франкских и саксонских пиратов и очистить от них моря.

Караузий действительно обладал всей храбростью и умением, необходимыми для безупречного выполнения своего поручения, но не добросовестностью, без которой никакой долг не исполняется как следует. Он смотрел на вверенную ему должность как на возможность обогатиться, и его не без оснований подозревали в том, что он пропускал пиратов, чтобы напасть на них на обратном пути, когда их корабли будут полны добычи. Таким образом, он захватывал богатую добычу, но возвращал мало – ни императорской казне, ни разграбленным провинциям, – а большую часть обращал в свою пользу.

Максимиан, никогда не знавший умеренности, ни мягкости, ни осторожности, приказал убить этого влиятельного офицера без всякого суда. Караузий был вовремя предупреждён и отплыл со своим флотом в Британию. Там, подкупив или запугав единственный оставшийся на острове римский легион и несколько отрядов иностранных войск, сопровождавших легион, он облачился в пурпур и провозгласил себя императором.

Не довольствуясь тем, что избежал мести Максимиана в тот момент, и будучи уверен в неизбежности нападения, он постарался укрепить своё новое положение: увеличил флот, построив множество кораблей; привлёк варваров – франков и саксов – предложив им в качестве приманки грабёж приморских провинций Галлии. Будучи искусным мореходом, он обучал этих авантюристов, собранных со всех сторон, и таким образом создал мощный флот – как благодаря количеству судов, так и благодаря умению их экипажей.

У него было достаточно времени, чтобы укрепить свою новую власть этими средствами: когда он восстал, Максимиан был ещё занят войной с германцами и, кроме того, не имел флота. Этому принцепсу потребовался по меньшей мере год, чтобы, с одной стороны, усмирить германские племена, а с другой – построить корабли на больших реках Галлии, устья которых обращены к Британии. Когда морские силы Максимиана были готовы, Караузий уже мог достойно их встретить. Более того, он имел значительное преимущество над врагом: матросы и солдаты императора были новичками в морском деле и не имели никакого опыта ни в управлении кораблями, ни в сражениях на воде. Оратор Эвмений добавляет, что ветры и волны были против них. Достоверно то, что Максимиан отказался от своего предприятия и счёл себя вынужденным заключить мир с Караузием, оставив ему власть, которую тот узурпировал.

Таким образом, этот мятежник остался владыкой Британии и титула Августа; у нас даже есть монета, которую он приказал отчеканить в память об этом событии и на которой он изображён вместе с Диоклетианом и Максимианом. На ней надпись: «МИР ТРЁХ АВГУСТОВ». Так Караузий в течение нескольких лет держал в страхе весь остальной мир со своего острова, пока не пал жертвой домашнего предательства. Английские авторы, цитируемые г-ном де Тиллемоном, говорят, что он восстановил и укрепил вал Севера и одержал несколько побед над варварами.

Его гражданское правление было тираническим и вполне соответствовало способу, которым он пришёл к власти. Он держал народ в порабощении, давал волю своим страстям и страстям своих воинов – единственной опоры его величия; бритты видели, как их жёны и дети, вырванные из их объятий, становились жертвами разврата их господ.

Чтобы не упустить ничего из того, что древние памятники сохранили нам о деяниях Максимиана в Галлии, скажу, что этот принцепс, подчинив германские племена, жившие близ Рейна, переселил некоторые из них на земли треверов и нервиев, населявших область, примерно соответствующую епархиям Камбре и Турне. Заселять опустошённые войной пограничные земли империи варварами было рискованной политикой, но императоры часто к ней прибегали. Мы ещё увидим немало подобных примеров. Племена, переселённые Максимианом, назывались франками и летами. Последнее имя учёные толковали по-разному, и до сих пор нет точного объяснения его значения. Я ограничусь замечанием, что эпитет, который добавляет к нему Эвмений, поддерживает мнение тех, кто считает, что леты были галльского происхождения, но некогда переселились в Германию, а теперь возвращались на родину, получая земли в Галлии.

Две надписи, сохранившиеся в Гренобле, сообщают нам, что Диоклетиан и Максимиан построили и восстановили стены и даже внутренние здания этого города, который тогда назывался Куларо.

Всё, что я рассказал о Максимиане, укладывается в пять лет – с конца 286 года от Р. Х. до 291 года. В те же годы Диоклетиан также совершил несколько военных походов, о которых я теперь должен поведать.

Я уже отмечал, что Диоклетиан не был воинственным; и действительно, величайшим подвигом, который приписывают ему за всё время его правления, является то, что он одним страхом своего имени заставил персидского царя заключить с ним мир. Вараран II, как я уже говорил, воспользовался смертью Кара, отступлением Нумериана и гражданской войной между Диоклетианом и Карином, чтобы вернуть Месопотамию, и угрожал вторжением в Сирию. Диоклетиану стоило лишь показаться – и всё успокоилось. При его приближении персидский царь забыл о гордыне, которой упивался: он отправил послов с дарами к римскому императору, просил мира и получил его лишь при условии отступления из Месопотамии и возвращения за Тигр. Вот что мы можем извлечь из речей тогдашних ораторов, которые восхваляют Диоклетиана, будто он, подобно Юпитеру, своему покровителю, одним кивком головы принёс мир вселенной. Если в этих фактах нет преувеличения, то такой подвиг делает ему больше чести, чем победы, купленные большой кровью.

Впрочем, он стяжал славу и оружием. Панегиристы упоминают сарацин, закованных им в цепи; говорят о победах, которые он одержал в Реции над алеманнами, в Паннонии и соседних землях – над сарматами, ютунгами, квадами, карпами и готами. Похоже, сами по себе эти военные успехи не были особенно значительными, но они доказывают деятельность Диоклетиана; и немалой похвалы заслуживает то, что он сумел сдержать столько варварских народов и заставить их оставаться в своих пределах.

Триумф был присужден обоим императорам за подвиги, которые я изложил у каждого из них. Они не спешили его отпраздновать; и, постоянно занятые борьбой с новыми врагами, отложили его пышное празднование на несколько лет.

В 290 году от Р.Х. они встретились в Медиолане [Милане]. Чтобы прибыть туда, они пересекли в разгар зимы: один – Юлийские Альпы, направляясь из Паннонии, другой – Коттийские Альпы, направляясь из Галлии. История не сообщает нам точной причины этой встречи. Но даже если бы у них не было иной цели, кроме как явить миру зрелище своего совершенного единства, этого было бы достаточно, чтобы вызвать всеобщее восхищение, которое принесло свои плоды и в немалой степени способствовало поддержанию мира и спокойствия в империи.

Это единство двух императоров воспевается Мамертином [3]; и оно кажется мне столь необыкновенным явлением, столь истинно прекрасным сюжетом, столь поучительным примером, что я не могу удержаться от желания привести здесь некоторые из мыслей, которыми этот оратор передает всю его ценность.

«Какие века, – говорит Мамертин [3], – видели когда-либо такое согласие в обладании и осуществлении верховной власти? Где найдутся братья, даже близнецы, которые пользовались бы неделимым наследством с таким равенством, как вы пользуетесь империей? Зависть отравляет сердца даже самых низких ремесленников; талант музыканта возбуждает ревность между теми, кто спорит за славу; нет ничего столь ничтожного, столь обыденного, что алчность совладельцев не превратила бы в предмет споров и злобных раздоров. Но небесные и божественные души наших императоров выше всего богатства, выше всей судьбы; они величественнее безмерных просторов империи. Рейн и Дунай, Нил и Евфрат вместе с Тигром, два океана – восточный и западный, и все земли, реки, гавани и берега, заключенные между этими отдаленными границами, – вот что составляет для вас общее достояние, которым вы пользуетесь с таким же равенством, как два глаза совместно наслаждаются светом дня. Таким образом, ваша взаимная дружба удваивает для вас милости богов. Каждый из вас наслаждается своими подвигами и подвигами своего собрата. Лавры, собранные Диоклетианом на Востоке, в Реции и Паннонии, наполнили ваше сердце, Август Максимиан, самой живой и чистой радостью; и, в свою очередь, уничтоженные в Галлии германские племена, опустошенная Германия за Рейном, подавленные пиратские войны благодаря покорности франков – одним словом, все ваши победы исполнили Диоклетиана величайшего блаженства. Боги не могут разделить свои дары между вами. Все, что даровано одному, становится общим для обоих.

Это было бы чудо, достойное восхищения всех людей, если бы сама природа, дав вам общее происхождение, вдохнула в вас принципы и законы братского единства. Но насколько больше становится это чудо, если вспомнить, что вы – лишь братья по оружию, и что лагеря, военные учения, одинаково славные подвиги, а не узы крови, скрепили узлы вашего согласия? Происхождение было разным; но взаимное восхищение вашими добродетелями, похвалы, которые вы воздавали друг другу за прекрасные деяния, благородное соперничество, заставлявшее вас равными шагами стремиться к вершинам почестей и удачи, – столь великие и счастливые сходства породили единство сердец. Вы стали братьями по свободному выбору, а не по случайности рождения. Слишком часто подтверждалось опытом, что дети одного отца редко бывают схожи и редко живут в согласии; но быть истинными и совершенными братьями – значит пронести сходство и единство до совместного владения империей».

Так Мамертин восхваляет согласие и взаимопонимание двух императоров, и обстоятельства не позволяли ему проводить какое-либо различие между Диоклетианом и Максимианом. Но хотя это единство приносит честь обоим, легко понять, что главная слава принадлежала тому, кто был его творцом и основой благодаря превосходству мудрости, всегда внушающей уважение без необходимости проявлять власть и заменяющей принуждение впечатлением почтения, от которого он сам отказался. Диоклетиан так полагался на этот присущий ему авторитет, что не побоялся дать себе не столько двух соправителей, сколько двух помощников под именем Цезарей, которым он передал значительную власть с гарантией наследования империи.

Умножающиеся опасности заставили его умножить и средства противодействия. В 291 году от Р. Х. Мамертин восхвалял счастье империи, которую больше не атаковали варвары, занятые взаимным уничтожением. Этот оратор даже вдается в некоторые подробности: он говорит, что мавры терзают себя междоусобицами; сталкивает готов с бургундами, тайфалов – с вандалами и гепидами. Он добавляет, что Ормизд, брат персидского царя, поднял мятеж и увлек за собой некоторые скифские племена. Но если Римская империя и наслаждалась спокойствием благодаря смутам, волновавшим ее врагов, оно было лишь временным и кратковременным. Уже в конце того же 291 года и в начале следующего картина изменилась, и угроза внутренних и внешних войн встревожила предусмотрительность Диоклетиана. Помимо Караузия, который удерживал Британию, в Египте Ахилл провозгласил себя императором; Африка была опустошена квинквигентанами – народом или союзом, упоминаемым историей только в описываемое мной время; некий Юлиан поднял мятеж в Африке или, по другим сведениям, в Италии; наконец, царь Персии, по-видимому, одержавший верх над братом, угрожал нападением на римлян на Востоке. Я уже не говорю о германских и скифских племенах вблизи Рейна и Дуная, ослабленных междоусобицами, но, как мы увидим, все же не перестававших давать работу римскому оружию.

Нужно было одновременно противостоять стольким угрозам и, следовательно, распределить силы государства под началом разных вождей. Вполне вероятно, Диоклетиан не считал безопасным доверять командование армиями простым генералам. Без сомнения, его пугали многочисленные примеры узурпаторов со времен Галлиена. Он видел, что в последнее время почти не было ни одного частного лица во главе значительного войска, которое не давало бы воли своим надеждам и не стремилось бы к верховной власти. Поэтому он решил, что, будучи вынужден использовать для разных кампаний несколько армий одновременно, должен разделить командование ими только с Цезарями, которых сам назначит и у которых уверенность в законном наследовании трона предотвратит или подавит порывы несправедливых амбиций. Его выбор пал на Констанция Хлора и Галерия, которых мне следует представить читателю.

Констанций упоминается в древних памятниках как ФЛАВИЙ ВАЛЕРИЙ КОНСТАНЦИЙ. Аврелий Виктор дает ему имя ЮЛИЙ. Что же касается прозвища ХЛОР, мы не находим его подтвержденным в древности. Это греческое слово, означающее «бледный», по-видимому, было эпитетом, который он сам себе не присваивал, но который, укоренившись в народе, вошел в употребление для удобства различия его от других князей того же имени. Его личное имя было КОНСТАНЦИЙ, родовое – ФЛАВИЙ. Имя ВАЛЕРИЙ он получил через усыновление Максимианом, который, в свою очередь, получил его от Диоклетиана.

Я уже говорил, что он был по матери Клавдии внучатым племянником императора Клавдия II, а его отец Эвтропий занимал видное положение в народе дарданов в Иллирии. Таким образом, он имел перед современными ему императорами, почти всецело вышедшими из низов, преимущество знатного происхождения.

Он превосходил большинство из них и другими, более достойными качествами: мягким, умеренным характером, полным человеколюбия, любимый солдатами, стремящийся к благополучию народа, строгий в нравах и почитающий добродетель. Он даже познал истинного Бога, если верить Евсевию, и осуждал грубое суеверие язычества. Однако, подобно многим просвещеннейшим философам, он, по-видимому, считал, что должен мыслить для себя, но действовать как прочие.

У нас нет оснований полагать, что он был глубоко сведущ в науках, но, как великий государь, он покровительствовал им и защищал их: доказательство этому мы увидим впоследствии.

Его воспитание было целиком военным. Он начал службу в гвардии и постепенно возвышался. Он обучался военному искусству у великих мастеров – Аврелиана и Проба, и еще при жизни первого из этих императоров Констанций, уже получив значительное командование, показал, что усвоил их уроки, поскольку ему приписывают честь победы, одержанной около 274 года н. э. над одним из германских племен близ Виндониссы (ныне Виндиш в Швейцарии). При Каре он был правителем Далмации, и мы видели, что уже тогда казался достойным императорского сана. Посланный Диоклетианом отразить нашествие сарматов у Киммерийского Боспора, он успешно выполнил задание к удовлетворению своего государя и вскоре был провозглашен Цезарем – столько же благодаря своим заслугам, сколько и знатному происхождению.

Ничто в мире не могло быть менее похоже на Констанция, чем его коллега. Галерий, уроженец Дакии самого низкого происхождения, в детстве пасший стада быков, был грубым, свирепым и кровожадным. Евтропий хвалит его строгие нравы, но эта похвала плохо вяжется с неумеренностью в еде и питье, сделавшей этого князя громадной массой плоти, а мучительная и позорная болезнь, от которой он погиб, дает повод подозревать в нем еще более гнусные пороки.

Тем не менее, у него должны были быть некоторые добрые качества, снискавшие ему уважение Диоклетиана. Все согласны, что он знал военное дело, пройдя все ступени службы от простого солдата до высших должностей, которые исполнял с честью и успехом. Кроме того, ему приписывают некоторую любовь к справедливости – черта, не исключающая суровости нравов. Если низость его происхождения повлияла на выбор Диоклетиана, если тот смотрел на Галерия как на свое создание, обязанного ему всем и потому не могущего не сохранить к нему привязанности и благодарности, то его расчет оказался ошибочным: в Констанции, чье происхождение давало ему права на трон, он нашел больше верности и умеренности, чем в Галерии, сыне пастуха и самом пастухе.

Примечание: Галерий на своих монетах принимает имена Г. ГАЛЕРИЙ ВАЛЕРИЙ МАКСИМИАН. ГАЛЕРИЙ было его личным именем; ВАЛЕРИЙ он заимствовал у Диоклетиана, который усыновил его. Тот же император дал ему прозвище МАКСИМИАН в напоминание о необходимости подражать верности Максимиана Геркулия своему благодетелю. Современные писатели иногда называют его АРМЕНТАРИЕМ, намекая на его прежнее занятие пастуха быков или лошадей (ибо латинское слово armentum означает стадо крупных животных). Сам он, однако, никогда не пользовался этим именем, напоминавшим ему о неприятных вещах.

Диоклетиан не упустил ничего, чтобы крепко связать избранных им Цезарей с собой и своим соправителем. Я уже упоминал об их усыновлении. Галерий был усыновлен Диоклетианом и получил от него прозвище ИОВИЙ; Констанций – Максимианом, который также передал ему свое прозвание ГЕРКУЛИЙ. Новые браки скрепили союз. Констанций и Галерий оба были женаты: первый – на Елене, матери великого Константина; имя супруги второго неизвестно. Императоры потребовали, чтобы они развелись со своими женами. Диоклетиан выдал за Галерия свою дочь Валерию; Констанций женился на Феодоре, падчерице Максимиана, дочери императрицы Евтропии от первого брака.

Когда все предварительные меры были приняты, церемония возведения Цезарей в сан состоялась 1 марта 292 года н. э. Диоклетиан, собрав солдат в месте, отстоящем на три тысячи шагов от Никомедии, взошел на возвышение, представил войскам Галерия и с их согласия облачил его в пурпур. Весьма вероятно, что Констанций получил ту же почесть от Максимиана в каком-то городе Галлии или Италии.

Оба Цезаря, за исключением титула Августа, который оставался исключительной привилегией Диоклетиана и Максимиана, были наделены всеми остальными знаками отличия, характеризующими у римлян верховную власть. Они получили трибунскую власть, наименования императоров, отцов отечества, верховных понтификов. Это было нововведением: те, кто до них носил титул Цезарей, не пользовались подобными прерогативами, мало совместимыми со званием князей юности, которое им присваивалось.

Распределение рангов между Констанцием и Галерием было установлено не по старшинству их приёмных отцов. Галерий, хотя и был усыновлён старшим из Августов, стал лишь вторым из Цезарей. Первенство принадлежало Констанцию в силу его знатности: и, возможно, также потому, что он был более опытным в службе. Факт в том, что на публичных памятниках его имя всегда стоит первым.

Раздел, не владений, если я не ошибаюсь, но надзора и управления, уже существовал между Диоклетианом и Максимианом. Два Августа провели аналогичное разделение со своими Цезарями. Диоклетиан определил Галерию в управление Иллирию, Фракию, Македонию и Грецию; а Максимиан выделил Констанцию Галлию, Испанию и Британию.

Этот план был хорошо продуман для защиты всех частей империи, каждая из которых теперь имела в своём центре своих правителей, внимательных к предотвращению мятежей и восстаний внутри и к отражению внешних атак.

Но тот же самый план становился источником гражданских войн, если не в текущий момент, когда мудрость и авторитет Диоклетиана держали всех в повиновении, то по крайней мере для следующего поколения. Дети стольких правителей неизбежно разорвут империю своими противоречивыми притязаниями. Правда, верховная власть отнюдь не была наследственной по праву у римлян, как я часто отмечал. Но можно ли было ожидать, что сыновья императоров и Цезарей согласятся провести свою жизнь в частном положении? События подтвердят это предположение.

Из нового устройства Диоклетиана проистекал ещё один недостаток, отмеченный Лактанцием и даже Аврелием Виктором. Эти четыре правителя образовывали четыре двора, и каждый из них имел своих чиновников, в частности своего префекта претория, под началом которого находились викарии, учреждённые Диоклетианом и распределённые по различным провинциям общего управления. Каждый из этих правителей желал иметь в своём распоряжении столько же войск, сколько прежде содержала вся империя под единым началом. Отсюда – угнетение народа, увеличение налогов, поборы, насилие. Зло усугублялось ещё и склонностью Диоклетиана дробить провинции, так сказать, измельчать их. Его целью, по-видимому, было уменьшить власть подчинённых наместников, сократив их округа и тем самым лишив их возможности восстать. Но по мере умножения чиновников росли и расходы: злоупотребления достигли такого размаха, что если сопоставить всех, кого нанимали четыре правителя в гражданской и военной сферах, с одной стороны, и всех налогоплательщиков, которые должны были обеспечивать их содержание, с другой, то число первых превышало число вторых.

Вообще, правление Диоклетиана Лактанций описывает как жёсткое и тираническое. Этот писатель обвиняет его в алчности, в стремлении обогатить казну за счёт народа и в накоплении сокровищ без предела и меры. Он даже утверждает, что жестокость служила поддержкой несправедливой жадности и что часто для захвата имущества убивали его владельца. Не знаю, увлёк ли Лактанция христианский пыл в его нападках на ненавистного гонителя. Но я вижу, что языческий автор Аврелий Виктор жалуется на введение налогов в Италии, которые, как обычно бывает, скромные вначале, впоследствии возросли до пагубного избытка.

Лактанций также осуждает в Диоклетиане страсть к строительству, от которой особенно пострадал город Никомедия, обычная резиденция этого правителя. «Здесь, – говорит наш автор, – он возводил базилику; там – цирк; в другом месте – монетный двор; ещё где-то – арсенал. Нужен был дворец для его жены, дворец для его дочери». Чтобы освободить место для этих новых построек, значительная часть города была отнята у жителей. Граждане вынуждены были переселяться с жёнами и детьми, как если бы их родина была захвачена врагами. Но и это не всё: эти здания, возводимые в значительной степени подневольным трудом, едва были завершены – к разорению провинций – как каприз императора заставлял их разрушать. «Вот плохая работа, – говорил он, – нужно снести её и построить заново по другому плану». Таковы были безумные траты, на которые его толкала мания сравнять Никомедию с Римом.

Можно убедиться, что в рассказе Лактанция о расточительности Диоклетиана на строительство нет преувеличения, если сравнить его с тем, что мы знаем и что до сих пор видим из Терм этого императора в Риме: грандиозное сооружение, чьи обширные размеры, если и нельзя без преувеличения сравнить с площадью провинции [4], то по крайней мере превосходят величиной многие города. Нардини [5], очевидец, утверждает, что пространство, занимаемое этими Термами, включает теперь Церковь, Монастырь и сад Бернардинцев; Церковь, Монастырь и обширный сад Картезианцев; две большие площади и амбары Апостольской Палаты; фонтан, называемый Термским, и несколько виноградников и частных домов. Действительно, не следует думать, что в этих Термах были только помещения, предназначенные собственно для купания. Там было всё необходимое для прогулок, физических упражнений и даже для учёбы: аллеи деревьев, портики, залы для фехтования и, наконец, библиотеки. Диоклетиан перенёс в свои Термы Ульпиеву библиотеку, первоначально размещённую на форуме Траяна. Князь, строивший такие здания, трудился не только для общественного блага: любовь к великолепию и роскоши играла здесь немалую роль.

Возвращаюсь к последовательности событий. Пять причин для беспокойства побудили Диоклетиана назначить Цезарей: Караузий, царь Персии, квинквегенты, Юлиан, тиран в Африке или Италии, Ахилл в Египте. Эти различные заботы занимали четырёх правителей в течение пяти-шести лет, и успех сопутствовал им на всех направлениях. Об этом я должен теперь рассказать читателю, насколько позволяет скудость источников.

Максимиан одержал победу и усмирил квинквентианцев. Какими бы ни были эти совершенно неизвестные народы, есть некоторые основания считать их принадлежавшими к Мавритании [6], ибо панегиристы много восхваляют подвиги Максимиана в те времена против мавров, но не упоминают ни слова о квинквентианцах – имени, внезапно появившегося в истории и так же быстро исчезнувшего. После описываемых нами времен о них больше не встречается ни одного упоминания.

Тот же Максимиан избавил империю от тирана Юлиана. Узурпатор, видя себя побежденным, пронзил себя мечом и бросился еще живым в пламя костра, который велел заранее разжечь.

Диоклетиан взял на себя войну против Ахиллея, но вел ее не слишком активно, поскольку этот тиран правил Египтом шесть лет. В этот период я не могу указать на иные подвиги римского императора, кроме переселения карпов в Паннонию. Аврелиан уже переселил часть этого народа. Диоклетиан завершил дело: карпы, разбитые им и Галерием, решили покориться; поселенные на землях империи, они из врагов превратились в подданных. Также упоминается о крепостях, построенных Диоклетианом в землях сарматов, напротив городов Ацинкума и Бононии в Паннонии.

В 296 году от Р. Х. этот государь выступил против египетского тирана, без особого труда разбил его в сражении и, загнав в Александрию, осадил его там. Осада длилась восемь месяцев, после чего Ахиллей был схвачен и казнен вместе с главными сообщниками своего мятежа. Это справедливое наказание виновных стало лишь предвестием неоправданных жестокостей. Победитель обрушил месть на народ. Он отдал Александрию на разграбление, если верить Орозию [7], – и ему можно верить, поскольку языческий автор Евтропий однозначно свидетельствует, что Диоклетиан залил весь Египет кровью убийств и проскрипций. Тем не менее, он ввел в стране различные полезные, как показала практика, установления.

Я не стал бы здесь упоминать то, что серьезно излагает один средневековый историк, если бы не было полезно сохранить память о распространенных среди людей заблуждениях. Этот писатель рассказывает, будто Диоклетиан велел тщательно разыскать книги древних египтян об алхимии и сжег их из опасения, что секрет изготовления золота и легкость обогащения этим путем могут позволить Египту вновь поднять мятежи. Ныне достаточно известно, что думать об этом лживом искусстве, распространяемом шарлатанами и принимаемом на веру простаками, которые часто растрачивали реальное богатство в погоне за пустым дымом.

Г-н де Тиллемон с достаточной долей правдоподобия относит к этому походу Диоклетиана разрушение городов Бусириса и Коптоса, которые, согласно Хронике Евсевия, подняли в те времена мятеж против римлян, были взяты и разрушены до основания. Эти два города, хотя древний автор связывает их вместе, находились далеко друг от друга: Бусирис – в Дельте, Коптос – в Фиваиде.

Достоверно, что Диоклетиан посетил южные границы Египта и, чтобы обеспечить там спокойствие, предпринял меры, соответствующие его характеру, более склонному к осторожности, чем к жажде славы. Учитывая, что территория, которой римляне владели выше Элефантины по Нилу на расстоянии семи дней пути, была для них более обременительной, чем полезной, и что доходы с нее не покрывали расходов на содержание гарнизонов, он отдал эти земли нобатам, народу, обитавшему в оазисах пустыни. Подарив им эту гораздо более богатую и плодородную страну, он возложил на них обязанность защищать ее от блеммиев и отражать их набеги. Также он договорился покупать мир у тех и других ежегодной выплатой, которая сохранялась еще во времена Юстиниана, но без особого успеха. Только сила оружия могла сдержать алчность варваров.

Константин сопровождал Диоклетиана в египетской войне и отличился там в нескольких делах, проявляя растущую доблесть. Ему должно было быть тогда около двадцати трех лет, ибо есть основания полагать, что он родился в 274 году от Р. Х., а победа Диоклетиана над Ахиллеем, как я сказал, вероятно, относится к 296 году. Этот император взял его к себе в качестве заложника, когда назначил Цезарем его отца, Констанция Хлора, и с тех пор Константин, кажется, почти не отлучался от Диоклетиана, разве что следуя за Галерием в его походах – будь то на Дунай или против персов. Так этот государь, предназначенный Провидением стать защитником христианства, провел всю свою молодость под властью и в зависимости от злейших врагов христианского имени.

Он родился в Наиссе, городе Мезии, но издревле относившемся к земле дарданов, откуда происходили его предки по отцу. Его матерью была Елена, которой некоторые авторы, даже христианские, отказывали в звании законной супруги Констанция Хлора и, следовательно, ставили под сомнение законность рождения Константина. Но в действительности это мнение основано лишь на том, что Елена [8] была гораздо низшего происхождения, чем ее муж. В остальном все свидетельствует о том, что она была соединена с Констанцием законным браком: титул супруги, который ей дают многие писатели; уважение, которым Константин всегда пользовался при дворе Диоклетиана, где он занимал первое место после императора; само положение заложника, предполагающее, что он был дорог отцу как сын, предназначенный ему в наследники; наконец, похвалы панегиристов целомудренной жизни Констанция, которому подражал его сын, избегая опасностей, которым его добродетель могла подвергнуться из-за возраста и опьянения властью, и всегда соблюдая священные законы брака. По этим причинам мы склоняемся к мнению, наиболее почетному для Константина, и признаем его законным сыном Констанция Хлора.

С юных лет этот князь показывал, каким он станет в будущем. Он сочетал телесные преимущества с душевными качествами: был высок ростом, статен, храбр до того, что помимо обычных опасностей войны искал единоборств с самыми отважными врагами, великодушен, благороден, мудр в частной жизни и не знал иной страсти, кроме желания поддерживать славу своего имени и быть достойным величия, к которому призывало его происхождение. Его отец был для него великим примером, и подвиги Констанция, о которых я рассказал, намного превосходят то, что мы знаем о деяниях Диоклетиана и Максимиана.

Этот князь имел в управлении Галлию и, следовательно, двух врагов: с одной стороны – Караузия, узурпировавшего Британию и титул Августа, с другой – германские или франкские племена, которые при поддержке того же Караузия захватили землю батавов.

Караузий владел на побережье Галлии городом Булонью, и Констанций счел необходимым начать с отнятия у него этого пункта, чтобы полностью запереть его на острове. Для верного успеха в этом предприятии он действовал быстро и, едва получив титул Цезаря, выступил и появился под Булонью в самый неожиданный момент. Он осадил город с суши; но порт позволял осажденным получать подкрепления и помощь, которую Караузий наверняка бы им отправил. Констанций лишил их этой возможности, перекрыв вход в гавань молом, преграждавшим доступ любым судам. Таким образом, город вскоре вынужден был сдаться; и – по удивительному стечению обстоятельств, подобному тому, что видели наши предки при взятии Ла-Рошели, – мол, выдерживавший напор волн, пока город держался, был разрушен штормом сразу после того, как Констанций стал его хозяином. Те, кто подчинился ему, не имели повода раскаиваться: он покорил их силой, но сохранил им жизнь благодаря своей милости.

Для атаки Караузия на его острове требовался флот, которого у Констанция не было. Пока для него строили корабли, он не бездействовал и, преследуя вторую цель, обратил свои усилия к землям батавов. Оратор Эвмений дает здесь изящное описание этой своеобразной почвы, которая, казалось бы, не была предназначена для процветающих городов и не могла стать центром мировой торговли. «Эта земля, – говорит он, – собственно, и не земля вовсе. Она настолько пропитана водой, что не только явно болотистые участки поддаются под ногой и заставляют ступающего погружаться; но даже кажущиеся более твердыми места дрожат и колеблются под шагами, а передаваемое издалека движение доказывает, что здесь плавает лишь тонкая и хрупкая корка над скоплением вод».

Вести войну в такой стране было трудно, к тому же неподалеку варвары находили леса, служившие им убежищем в случае неудачи. Констанций преодолел все препятствия и не только освободил и вернул область, захваченную франками, но и заставил этих гордых врагов сложить оружие и подчиниться его воле. Он переселил их целыми племенами, с женщинами и детьми, в районы Галлии, которые они некогда опустошали, чтобы эти опустевшие и заброшенные из-за их набегов земли вновь заселились и благодаря их трудам вернули прежнее плодородие.

Оратор Эвмений красноречиво развивает эту тему. «Теперь мы можем, – говорит он, – насмехаться над теми, кто прежде заставлял нас дрожать, и наши провинции вкушают плоды триумфа. Да, кавки и фризы обрабатывают для меня землю: этот разбойничий народ, вечно находившийся в движении, теперь оседлый, ведет плуг и трудится в полях; он наполняет мои рынки скотом, которого вырастил, и варвар, ставший земледельцем, обеспечивает изобилие и снижает цены на продовольствие. Счастливый и довольный, он, по приказу наших государей, готов вновь взять в руки оружие, которое так часто обращал против нас, но теперь – для нашей защиты».

Панегирист не уточняет здесь, в каких именно областях Галлии были поселены эти колонии пленных франков: лишь в конце той же речи он называет территории Амьена, Бове, Труа и Лангра, заселенные переселенными толпами варваров. Но поскольку, помимо рассматриваемого сейчас переселения, несколькими годами позже Констанций провел еще одно (о чем мы расскажем далее), мы не можем точно разграничить, что относится к каждой из этих двух схожих операций.

То же самое касается и крепостей, которые Констанций, по свидетельству его внука Юлиана Отступника, построил на границах и даже в глубине варварской Германии. Эта мера могла быть применена им в ходе обеих экспедиций против франков.

Первая экспедиция, вероятно, заняла не менее двух лет, так как она целиком заполняет промежуток между взятием Булони в 291 году от Р.Х. и вторжением Констанция в Британию в 296 году. К этому времени мы, скорее всего, должны отнести подвиги, упомянутые Эвмением в начале его панегирика Констанцию: поимка варварского короля в его же собственной ловушке и пленение его; опустошение всей земли алеманнов от Рейнского моста у Кельна до Дуная. В этот же период, согласно г-ну де Тилемону, мы помещаем и заботы этого столь же доброго, сколь и воинственного принца о восстановлении города Отена.

Я уже говорил, что этот город сильно пострадал во время первого восстания багаудов; что, оставаясь верным своим законным государям, он выдержал семимесячную осаду и, тщетно взывая о помощи к Клавдию II, занятому тогда войной с готами, в итоге был вынужден открыть ворота мятежникам, которые обошлись с ним как с взятым штурмом. С тех роковых пор он оставался в течение двадцати пяти лет в состоянии запустения: общественные и частные здания разрушены или в плохом состоянии, поля в значительной части заброшены, вся страна в крайней нищете.

Констанций, несомненно, считал своим долгом проявить милость к городу, который столь верно сохранял преданность его двоюродному деду Клавдию II и так дорого за это заплатил. Он приложил все усилия, чтобы исправить эти бедствия. Он выделил значительные суммы на погашение городских долгов, восстановление храмов, бань и даже частных домов. Он вновь заселил его, призвав отовсюду мастеров всех ремесел и побудив жителей соседних провинций переселиться сюда. Он разместил здесь легионы на зимних квартирах, чтобы влить деньги в местную экономику и обеспечить рабочей силой общественные строительные проекты, особенно акведуки, которые обеспечивали город водой в изобилии. Наконец, он возродил здесь изучение наук и литературы, ценность которых хорошо понимал, хотя его военная жизнь не позволила ему стать в них искусным.

Отен с древнейших времен был знаменитой школой. При Тиберии, по свидетельству Тацита, мятежник Сакровир нашел здесь цвет галльской молодежи, собравшийся для изучения искусств, и взял их заложниками, чтобы обеспечить верность их родителей. Этот достоверный факт до некоторой степени подтверждает местное предание, согласно которому еще до прихода римлян в Галлию друиды воспитывали галльскую молодежь в Отене и имели там дом на возвышенности, сохранившей до наших дней название Мон-Дрю (Mont-Dru), как бы «Гора Друидов». В таком случае Август, как я уже говорил в разделе о его правлении, был не основателем, а восстановителем и благодетелем школы в Отене.

От нас не ожидают последовательного повествования об этой школе, для которой, даже если бы это было уместно здесь, у нас совершенно нет источников. Мы сталкиваемся с большим пробелом – от времен Тиберия до деда ритора Эвмения, который, родившись в Афинах и преподавая в Риме с большой репутацией, поселился в Отёне и публично преподавал там риторику до восьмидесяти лет. Тот же Эвмений упоминает профессора Главка, своего современника, но старше его, которого считает если не афинянином по рождению, то, по крайней мере, по красоте своего таланта. Сам Эвмений, уроженец Отёна, некоторое время преподавал красноречие на родине, а затем перешел на должность, связанную с дворцом и свитой императора. Он был назначен magister memoriæ – должность, которую сравнивают с нашей должностью магистра запросов. Констанций, желая возродить славу учености в городе Отён, решил, что никто не подходит для этого лучше, чем Эвмений, и убедил его вернуться к преподаванию, сохранив должность при дворе. Письмо, которое он ему написал по этому поводу, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь. Оно начинается с имен двух императоров и двух цезарей, как и все другие документы, рассылаемые по всей империи; но нет сомнений, что оно принадлежит именно Констанцию, в чьем ведении находилась Галлия. Вот его перевод:

«Наши верные подданные галлы заслуживают того, чтобы мы позаботились о воспитании их детей, которых обучают в Отёне и приобщают к наукам и добрым нравам. И какой более прочной наградой мы могли бы отблагодарить их усердие, чем даровав им единственное благо, которое фортуна не может ни дать, ни отнять? Поскольку школа, где они обучаются, ныне осталась без руководителя, мы сочли, что никто не сможет занять это место достойнее вас, Эвмений, выказавшего необыкновенное красноречие и чья честность нам прекрасно известна по тому, как вы исполняете свои обязанности при нас.

Поэтому, сохраняя за вами почести и привилегии вашего нынешнего звания, мы призываем вас вновь заняться ораторским искусством. Вы знаете, что мы намерены восстановить былую славу города Отёна. Поспособствуйте этому, внушая молодежи через прекрасные знания любовь к добродетели; и не считайте, что унизите себя, приняв предлагаемую должность, ибо столь почетное занятие скорее придает блеск любому званию, чем способно его умалить. А дабы вы поняли, как высоко мы ценим ваши заслуги, мы назначаем вам жалованье в шестьсот тысяч сестерциев [9]. Прощайте, наш дорогой Эвмений».

Нет ничего более достойного внимания в этом письме, чем явное стремление императора сделать добродетель целью всех наук. Это вполне согласуется с образом мыслей самого Эвмения, который заявляет, что считает науки основой умеренности, скромности, бдительности и терпения. «И когда эти прекрасные качества, – добавляет он, – с самого нежного возраста переходят в привычку, они приносят плоды на протяжении всей жизни; и все общественные должности, вплоть до военного ремесла, кажущегося столь чуждым музам, исполняются благодаря им несравненно лучше».

Это не были пустые слова в устах оратора, опровергаемые его поступками. Эвмений посвятил шестьсот тысяч сестерциев, назначенных ему в качестве жалованья, на восстановление школ Отёна, разрушенных войной; и именно этому посвящена речь, из которой я почерпнул большую часть прочитанного.

Отён – не единственный город, ощутивший щедрость и мудрое правление императоров, стоявших во главе империи. Если выражения Эвмения не преувеличены, то повсюду, даже в пограничных провинциях, города возрождались из руин и, после того как были почти поглощены зарослями и превратились в леса, служившие убежищем для диких зверей, внезапно вновь обретали свое великолепие, восстанавливали стены и заселялись прежними жителями.

Констанций, как я уже говорил, был вынужден в течение трех лет заниматься совсем иными делами, нежели подготовка к завоеванию Британии. В начале этого периода там произошел переворот, который мог бы стать для него благоприятной возможностью, окажись он в состоянии ею воспользоваться. Узурпатор Караузий имел министра по имени Аллект, которому доверял и который управлял всем по его приказам. Но среди злодеев не может быть верного союза: Аллект, совершив несколько злоупотреблений и опасаясь наказания, составил заговор против Караузия, убил его и сделал свое преступление основанием для захвата власти убитого. Он дерзко присвоил себе имя и власть Августа и удерживал остров в течение трех лет. Караузий же царствовал более шести.

Было позором для империи, что Британия оставалась отторгнутой в течение десяти лет, и что новый тиран, сменивший первого, пользовался узурпированной властью так же спокойно, как законный наследник. Наконец, Констанций, подготовив флот, решил восстановить славу римского имени. Максимиан поддержал его и, опасаясь, что во время экспедиции против Аллекта германцы и франки могут вторгнуться в оставшуюся без защиты Галлию, отправился к Рейну с небольшим отрядом; но одно его имя было мощной преградой для варваров. Констанций, таким образом, обезопасив тылы, обратил все свои мысли и силы на Британию.

Он построил и снарядил два флота: один – у берегов Булонского побережья, другой – в устье Сены, угрожая тем самым врагу двойным ударом, вынуждая его разделить силы и держа в неведении о точном месте высадки. Констанций лично возглавил флот в Булони, а командование флотом на Сене поручил Асклепиодоту, префекту претория, опытному воину, обученному в школе Проба и Аврелиана. Аллект выстроил свою оборону соответственно плану нападения: он разместил флот у острова Уайт, чтобы следить за движениями Асклепиодота и атаковать его при переправе, а сам оставался на побережье Кента, готовый дать отпор Констанцию.

Очень сложно воссоздать историческое повествование на основе ораторского рассказа; но мне приходится этим ограничиваться, ибо у меня нет иного источника, кроме панегирика Эвмения. Тщательно изучив оригинал, вот что мне удалось из него извлечь.

Констанц [Constance] первым вышел в море, известив Асклепиодота [Asclépiodote] о своем отплытии. Как только весть об этом распространилась среди солдат флота Сены [Seine], в их сердцах вспыхнуло желание отправиться в путь; и хотя море было неспокойным, хотя были признаки бури и шторма, они не потерпели ни малейшей задержки и принудили своих военачальников поднять якоря. Густой туман, поднявшийся над морем, скрыл их от флота Аллекта [Allectus], выставленного для наблюдения у острова Уайт [Wight]. Таким образом, они высадились на британский берег без всяких препятствий; и как только ступили на землю, первым делом сожгли свои корабли, чтобы воодушевить себя, отрезав всякую надежду на возврат и не оставив иного выхода, кроме победы.

Констанц, хотя ему предстояло пройти гораздо более короткий путь, прибыл не так скоро. То ли флот под командованием самого Аллекта у берегов Кента [Kent] помешал ему высадиться, то ли непогода заставила его укрыться у берегов Галлии [Gaule] или сбила с курса, но достоверно известно, что он не прорвался силой. Однако враг сам открыл ему путь.

Как только Аллект получил известие о высадке войск Асклепиодота, он поспешил туда, где опасность казалась ему наиболее угрожающей. Тогда Констанц обнаружил, что высадка не представляет никаких трудностей, и был встречен местными жителями как освободитель. Они, угнетаемые Аллектом с той же жестокостью и высокомерием, какие проявлял к ним Каравзий [Carausius], уже десять лет стонали под гнетом жестокой тирании.

Аллект так спешил сразиться с Асклепиодотом, что даже не дал себе времени собрать все свои силы. В битве он не использовал римские войска, подчинявшиеся ему. Возможно, он также не вполне доверял им и опасался, что они перейдут на сторону своего законного государя, которого теперь видели в состоянии утвердить свою власть на острове. Достоверно известно, что Аллект повел против врага лишь отряды римских ополченцев, которые, будучи первыми зачинщиками мятежа, не могли рассчитывать на пощаду, а также наемников-германцев и франков, состоявших у него на службе. Его армия была легко разбита и рассеяна. Он сам попытался бежать и, чтобы скрыться надежнее, сбросил императорские регалии, но все же был настигнут и убит на месте, так и не будучи узнанным – по крайней мере, до самой смерти. Успех был тем более удачным, что, поскольку войска, разгромленные вместе с Аллектом, состояли в основном из варваров, победа стоила римлянам малой крови; и гражданская война завершилась почти без потерь среди граждан государства.

Армия Аллекта не была полностью уничтожена в битве. Отряд франков сумел спастись бегством и достиг города Лондона [Londres], который они готовились разграбить, чтобы затем бежать по Темзе [Tamise] и вернуться в свою страну с богатой добычей. Случайное событие избавило Лондон от этой угрозы. Часть флота Констанца сбилась с пути во время перехода и была принесена ветрами и волнами к устью Темзы. Она прибыла к Лондону как раз в тот момент, когда франки начали расходиться для грабежа. Римляне бросились на этих варваров и учинили среди них жестокую резню. Таким образом, город не только был спасен от разорения, но и получил удовлетворение, увидев, как отмщены его старые враги.

Итак, Констанц остался победителем и хозяином Британии [Grande-Bretagne], лично не участвуя в сражениях; именно это позволило Евтропию [Eutrope] приписать заслугу покорения острова Асклепиодоту, который, однако, был лишь наместником принца, но выиграл единственную битву, решившую исход войны.

Подчинение Британии после десятилетнего мятежа, хотя и было важным само по себе, все же не стало главным плодом этой победы. Наибольшее преимущество, которое она принесла, – это восстановление морского могущества империи и безопасности судоходства: ведь именно морскими силами Каравзий и Аллект внушали страх; их союзниками или наемниками были саксонские и франкские пираты, которые бороздили не только Ла-Манш и моря Галлии и Испании, но часто, как мы видели, проникали даже в Средиземное море, опустошая берега Италии и Африки. После поражения Аллекта моря очистились от этих пиратов, которые долгое время не осмеливались показываться.

Констанц, кроткий и милосердный государь, достойно воспользовался своей победой. Далекий от того, чтобы смешивать угнетенный народ с его жестокими угнетателями, он думал лишь о том, чтобы утешить его и избавить от прошлых страданий. Он велел вернуть имущество тем, у кого оно было несправедливо отнято; восстановил порядок и законы, и Британия почувствовала смену властителя лишь через возвращение благоденствия. Даже виновные и те, кто примкнул к мятежникам, испытали великодушие победителя. Он даровал им всеобщую амнистию, потребовав от них лишь раскаяния.

Отмечают, что он отправил из Британии в Отён [Autun] группу рабочих для участия в восстановлении зданий этого города, который тогда приводили в порядок.

Согласно г-ну де Тиллемону [M. de Tillemont], покорение Британии следует относить к 296 году от Р. Х. Это – величайший подвиг, прославивший Констанца. Однако в последующие годы этот государь не оставался в бездействии. Похоже, он преследовал франков, которых разбил и в земле батавов [Bataves], и на острове Британия, вплоть до их исконной родины – то есть, вероятно, за Эмсом [Ems] и даже за Везером [Veser]. Он захватил множество пленных, которых расселил, как и упомянутых ранее, в тех частях Галлии, которые те сами опустошили своими набегами.

Еще один подвиг Констанция, относящийся к более позднему времени, найдет здесь свое место. Немцы [алеманны] продвинулись вплоть до окрестностей города Лангра. Констанций был застигнут врасплох и, осмелившись вступить в бой с горсткой людей, подвергся чрезвычайной опасности. Вынужденный отступать к городу, он нашел ворота закрытыми, и его пришлось поднимать на стены с помощью веревок. Однако вскоре фортуна ему улыбнулась: войска, которые он, несомненно, вызвал при приближении варваров, прибыли примерно через пять часов после боя. Констанций вышел с ними против врагов, считавших себя уже окончательно победителями, разгромил их наголову и, если придерживаться наиболее вероятной цифры, уничтожил шесть тысяч человек. Евтропий и Зонара значительно преувеличивают, доводя число павших немцев до шестидесяти тысяч. Таким образом, в течение шести часов Констанций побывал и побежденным, и победителем. Помимо риска попасть в плен, сообщается, что он был ранен в одном из двух сражений. Этот памятный эпизод Тиллемон относит к 301 году от Р. Х.

Панегирист также упоминает еще одну победу, одержанную тем же принцепсом примерно в то же время над варварами близ Виндиша – места, уже прославленного в его жизни подвигом, о котором мы упоминали в другом месте.

Наконец, поскольку недостаток [сведений] придает ценность немногому, что у нас осталось, мы не считаем нужным упускать последний, хотя и менее значительный, факт, сообщаемый тем же оратором Евмением. Он рассказывает, что огромное множество германцев, перейдя по льду Рейн и остановившись на одном из островов, образованных рекой, внезапно застигнуто было оттепелью. Тотчас против варваров, окруженных водой, были направлены лодки, и те вынуждены были сдаться на милость победителя.

Вот все, что древние источники сообщают нам о военной славе Констанция. Но он заслуживает еще более ценной славы – за свою доброту, мягкость правления и отеческую заботу о благополучии подвластных ему народов. Евсевий [10] сохранил для нас на этот счет черту, вполне достойную упоминания.

Констанций, опасаясь обременять свои провинции, избегал накоплений, и его казна была пуста. Диоклетиан, всегда любивший деньги и сохранивший на троне страсть к богатствам, приобретенную в темном и стесненном состоянии, нашел поведение Констанция предосудительным и отправил ко двору нескольких лиц, чтобы сделать ему выговор и указать, что бедность недостойна принцепса, а пренебрежение финансами равнозначно пренебрежению общественным благом. Констанций ничего не ответил на это увещевание, но попросил посланцев Диоклетиана остаться при нем некоторое время. Затем он созвал самых богатых граждан из всех провинций своего округа и объявил им, что нуждается в деньгах и что настал момент добровольно доказать свою преданность ему щедрыми дарами. Предложение принцепса было встречено с радостью: для подданных это был желанный случай, которого они давно ждали и которым воспользовались с восторгом. Все поспешили принести ему золото, серебро и всевозможные драгоценности. Между ними разгорелось горячее соперничество в усердии, и в то время как они лишались всего, что у людей обычно вызывает сильнейшую привязанность, на их лицах читались удовлетворение и безмятежность. Когда казна Констанция наполнилась, он призвал посланцев Диоклетиана, показал им все эти накопленные богатства и велел доложить императору о виденном. Он добавил, что собрал все это лишь недавно, но уже давно являлся их подлинным владельцем. «Я оставлял их на хранение, – сказал он, – у прежних обладателей, которые, как видите, были для меня верными хранителями». Посланцы удалились, исполненные восхищения, а Констанций, уверенный в готовности подданных всегда поддержать его, позволил каждому забрать принесенное.

Из пяти причин, которые я назвал мотивами решения Диоклетиана назначить цезарей, я рассмотрел четыре. Остается война против персов, которую вел и славно завершил Галерий.

Со времен подвигов Кара на Востоке между римлянами и персами не было крупных столкновений, но две империи оставались извечными соперниками. Честолюбие можно считать равным с обеих сторон; кроме того, римлян подстегивало желание отомстить. Пленение Валериана было событием, которое не выходило у них из памяти, а Нарсес, правивший Персией в описываемое время – предприимчивый и жаждущий завоеваний государь – не давал о нем забыть.

Нарсес наследовал в 294 году от Р. Х. Варарану III, сыну и преемнику Варарана II, против которого воевал Кар. Мы уже упоминали мимоходом о мятеже Ормия (или Ормизда) против своего брата Варарана II. Подробностей нам не известно, но это не помешало Варарану III взойти на престол после смерти отца. Он правил совсем недолго – по одним данным, четыре месяца, по другим, год. Нарсес сменил его в качестве наследника или иным образом. Все, что мы можем сказать о правах этого государя на престол, это то, что он происходил от Сапора, но, возможно, от другой ветви, нежели Варараны. Едва овладев империей, он, вдохновляясь примером своего деда Сапора, задумал расширить ее за счет римлян. Он вторгся в Сирию, попытался захватить Армению. Диоклетиан не мог оставить такие действия без ответа и, отправляясь в Египет карать Ахиллея, приказал Галерию выступить против Нарсеса.

Первая кампания не была удачной для римлян. Галерий действовал самонадеянно, и это навлекло на него неудачи. Орозий свидетельствует, что этот принцепс был трижды разбит персами. Достоверно по крайней мере то, что между Каррами и Каллиником в Месопотамии, атаковав с горсткой воинов значительно превосходящего врага, он потерпел поражение и вынужден был бежать.

Диоклетиан, чьей отличительной чертой была осторожность и осмотрительность, весьма неодобрительно отнесся к поражению, вызванному безрассудством Галерия, и дал ему это почувствовать. Когда провинившийся князь [прим.: здесь в значении «цезарь»] предстал перед ним после неудачи, гордый император заставил его, облаченного в пурпур, пешим пройти рядом со своей колесницей целую милю.

Это был суровый урок, и Галерий извлек из него пользу. Он проявил рвение, чтобы загладить свою ошибку, и, с трудом получив разрешение собрать новые силы, вновь выступил против своего победителя, направившись в сторону Армении, где шансы на успех были выше, в то время как Диоклетиан держал значительную армию в Сирии для его поддержки и помощи в случае необходимости.

Однако Галерий совершил еще один поступок, который хвалили наши авторы, но который, как мне кажется, для здравомыслящих людей станет доказательством того, что он не избавился от своей безрассудности. В сопровождении всего двух всадников он отправился разведать расположение врага – задача, которую не только князь, но и любой полководец не должен брать на себя, а обязан поручить подчиненным, способным справиться с ней так же хорошо, но не ставящим под угрозу всю армию своей персоной.

В остальном же он действовал как мудрый военачальник. Дождавшись благоприятного момента для атаки, он нанес персам сокрушительное поражение, несмотря на их значительное численное превосходство, и одержал решительную победу над Нарсесом. Разбитый и раненый персидский царь едва спасся бегством. Его лагерь был захвачен и разграблен; вся его семья – жены, дети, сестры – оказалась в плену у победителя. Множество знатных персов разделили их участь; все обозы и богатства армии стали добычей римлян. Разгром был настолько полным, что Нарсес, отступивший в глубь своих владений, не нашел иного выхода, кроме как смиренно просить мира.

Победитель Галерий, подобно Александру [прим.: Македонскому], проявил умеренность и мудрость в обращении с пленными женщинами, за что его справедливо восхваляют, как и македонского царя в случае с семьей Дария. Он заставил персов признать, что римляне превосходят их не только в оружии, но и в нравах.

Аммиан Марцеллин сохранил для нас один эпизод, связанный с солдатом из победоносной армии, который можно сравнить с рассказом о простоте швейцарцев после битвы при Грансоне [прим.: 1476 г.]. Этот солдат, найдя кошелек, полный жемчуга, выбросил драгоценные камни как ненужные безделушки, а сам кошель оставил себе – ведь он был сделан из хорошо выделанной, чистой и блестящей кожи. В войсках Галерия были новобранцы из Иллирии и Мезии, а также готские вспомогательные отряды. Вероятно, это был один из таких солдат, проявивший столь наивную глупость. Настоящий римлян был бы похитрее.

Когда послы Нарсеса прибыли в римский лагерь и были допущены к Галерию, Афарбан, их глашатай, обратился к победителю с униженной речью. Он умолял Галерия не губить Персидскую державу, «не лишать вселенную одного из ее очей» и тем самым не лишать и Римскую империю «второго сияния, почти братского». Он скромно напомнил Галерию о непостоянстве человеческих дел и в заключение выразил благодарность Нарсеса за хорошее обращение с его пленными родственниками, а также его горячее желание вернуть жен и детей.

Галерий ответил, что персы не вправе искать сострадания к своим бедам, ведь они сами, возгордившись удачей, бесчеловечно обращались с пленным Валерианом [прим.: римский император, плененный персами в 260 г.]. Тем не менее, он согласился умерить свой справедливый гнев – не из уважения к персам, которые этого не заслуживали, а чтобы показать себя достойным древних римлян, чьим правилом было проявлять после победы столько же милосердия, сколько стойкости – перед лицом врага, осмелившегося сопротивляться.

Галерий не мог ни остановить мирные переговоры, ни заключить договор без одобрения Диоклетиана. Он отправился к нему в Нисибис, куда тот уже прибыл. Один автор пишет, что римляне легко могли превратить владения персидского царя в провинцию своей империи, и неизвестно, почему Диоклетиан упустил такую возможность. Но мудрый император не дал ослепить себя заманчивой, но ненадежной затеей. Как отмечает г-н де Тиллемон, он не хотел брать того, что не мог удержать, и тщетные попытки Траяна осуществить этот замысел послужили ему уроком.

Он отправил Сикория Проба к Нарсесу с предложениями – или, вернее, приказами. Он требовал, чтобы персидский царь отказался от всех притязаний на Месопотамию, чтобы границей между империями стал Тигр, и чтобы пять провинций на правом берегу этой реки (ранее принадлежавших персам) перешли к Риму. Разные авторы расходятся в названиях этих пяти провинций, но сходятся на Кордиене, Артазене и Забдиене. Диоклетиан также требовал закрепить Армению за римлянами, установив ее границы со стороны Мидии. Он постановил, что царь Иберии [прим.: Восточная Грузия] должен получать корону от римских императоров, а не от персидских царей, и, наконец, что Нисибис станет торговым центром между Востоком и двумя империями.

Нарсес был настолько слаб, что не мог ни в чем отказать. Лишь по одному пункту, касавшемуся Нисибиса, он выторговал уступку – не по существу, как пишет историк, а лишь чтобы показать, что он не рабски принимает все условия и вносит в договор свою волю. Пленные не были ему возвращены: Диоклетиан оставил их для своего триумфа.

Этот мир, столь выгодный для римлян, продлился сорок лет. Полагаю, война заняла два похода, и было бы слишком сжато укладывать все события в один. Таким образом, если война началась в 296 году от Р.Х., то завершилась в 297-м. От этой даты до 337 года, когда Константин, спровоцированный Сапором [прим.: Шапур II], желавшим вернуть пять провинций, уступленных Диоклетиану, готовился к войне с персами (если бы не смерть), прошло как раз сорок лет.

Победа над Нарсесом принесла империи великую славу, но для Диоклетиана оказалась роковой. Она вскружила голову Галерию, который принял пышные титулы «Персидского», «Армянского», «Адиабенского», «Мидийского». Он презирал свое смертное происхождение и желал, чтобы его называли сыном Марса. Хотя его по-прежнему чтили как приемного сына и цезаря, он тяготился вторым местом. «Вечно цезарь! – восклицал он. – Доколе я буду только цезарем?» Со временем он возвысился над Диоклетианом: убедил его начать гонения на христиан, принудил отречься от власти. Но потребовались годы, чтобы освободиться от повиновения, которое долгая привычка и выдающиеся заслуги императора делали тяжким ярмом.

Между заключением мира с персами и началом гонений на христиан прошло пять лет, о которых нам почти нечего рассказать.

Диоклетиан в этот менее значительный период времени занимался главным образом тем, чтобы обеспечить процветание империи внутри и укрепить все ее границы постройкой крепостей на Рейне, Дунае и Евфрате. Аммиан Марцеллин особо упоминает Цирцезий в Месопотамии – место, до того не имевшее большого значения, но укрепленное Диоклетианом из-за его важного расположения при слиянии Хабораса и Евфрата.

К 302 году от Р. Х. относят учреждение этим императором обильной раздачи хлеба для города Александрии, установленной на вечные времена; этот пример щедрости заставляет меня с некоторой осторожностью относиться к сообщению Лактанция о дороговизне продовольствия, вызванной несправедливостями Диоклетиана и усугубленной неудачным установлением цен, которое вскоре пришлось отменить. Достаточно известно, что в подобных обстоятельствах трудно найти верное решение, и что государи и магистраты при самых лучших намерениях часто с трудом избегают жалоб и ропота.

В этот же период мира и спокойствия Диоклетиан возвел свои величественные постройки в Никомедии и Риме. Упоминают также о термах, построенных Максимианом в Карфагене.

Кажется, что в течение всего этого времени сколько-нибудь значительные военные действия происходили только на Рейне. Я уже упоминал о победе, одержанной Констанцием над алеманнами в 301 году от Р. Х.

Примечания:

[1] Этот город, встречающийся также под названием Доклея, ныне лежит в руинах. Он находился недалеко от Нарбоны, которую теперь называют Нарентой.

[2] Менапии в то время занимали область, граничившую с землями моринов. Морины, как всем известно, жили на побережье, где расположены Булонь, Кале и т. д.

[3] МАМЕРТИН, «Genethl. Maxim.»

[4] АММИАН МАРЦЕЛЛИН, XVI.

[5] НАРДИНИ, «Rom. Vet.», IV, 7.

[6] Скалигер в своих примечаниях к хронике Евсевия (с. 223) склоняется к мысли, что квинквегенты – это народы Ливийской Пентаполис. Сходство названий может подтверждать это предположение, ибо греческое слово Πεντάπολις и латинское Quinquegentes или Quinguegentiani одинаково означают «пять народов».

[7] ОРОЗИЙ, VII, 25.

[8] Святой Амвросий говорит, что Елена содержала постоялый двор, и это стало началом ее связи с Констанцием. Он – уважаемый свидетель, но единственный. Если бы этот факт был известен Зосиму, заклятому врагу Константина, который прямо называет его бастардом, а его мать – женщиной сомнительной добродетели, он не преминул бы им воспользоваться.

[9] Семьдесят пять тысяч ливров.

[10] ЕВСЕВИЙ, «De vita Const.», I, 14.