Ночной поезд, на котором Митрохин возвращался в Москву в том апреле, шел почти двадцать часов. Дорога, монотонность которой нарушали лишь приносимые проводниками стаканы чая, давала ему возможность поразмыслить. После множества осечек его план наконец-то пришел в действие. Британцы, похоже, заинтересовались тем, что он предложил. Он знал, что теперь они будут детально изучать документы и со временем осознают их истинную ценность. А значит, ему оставалось только ждать. Ожидание несло в себе новые трудности. Город, в который он возвращался, бурлил, и казалось, что жизнь в нем выходит из-под контроля.

На улицах простые люди раскладывали на столах свои пожитки — всякие мелочи вроде кастрюль и зубных щеток. Они отчаянно пытались продать хоть что-нибудь, чтобы раздобыть немного наличных. В начале 1992 года цены были либерализованы в рамках так называемой «шоковой терапии». За последующие три месяца соль подорожала в сто раз, а коробок спичек — в двести пятьдесят раз. Сбережения и пенсии в одночасье сгорели. На полках ничего не было, а если что-то и появлялось, людям это было не по карману. Теперь, в апреле, возник дефицит наличных денег. Зарплаты не выплачивались. Капитализм казался диким, а новые высокомерные лидеры упрямо не желали признавать, какую боль он причиняет.

Но Митрохин знал, что его враг приспосабливается — как делал всегда, пытаясь отыскать способ выжить в этом новом мире. Элита, номенклатура, казалось, прекрасно ориентировалась в царящем хаосе. Пользуясь своим привилегированным положением, наиболее хваткие из них сумели предвидеть грядущие перемены и последние несколько лет лавировали, чтобы сохранить богатство и власть, устраиваясь в частные компании или переводя деньги за рубеж. Он видел их в броских костюмах и за рулем скоростных машин. И он знал, что чекисты тоже никуда не делись, пусть даже они снова меняли вывески. Те, кто ушел со службы, теперь работали консультантами и советниками по безопасности в новом частном секторе, но другие оставались в системе, озлобленные и затаившие обиду. Трудно было сказать, куда приведет весь этот хаос. Что, если ситуация станет для него еще опаснее, а не наоборот? Сколько времени у него осталось? К тому же непростой оставалась и жизнь дома.

Московская квартира служила ему своего рода убежищем. Они с Ниной переехали туда, когда Владимир учился в спецшколе, так как оттуда было гораздо проще добираться. Тот факт, что это было одно из лучших мест для жизни в городе, с видом на реку, не был его заслугой — этим они были полностью обязаны Нине и ее работе. Он ничего не говорил ей о причине своих поездок в Прибалтику и не собирался этого делать, пока не будет уверен, к чему все приведет. В глубине души он знал, что их брак не был союзом единомышленников, пусть даже связь между ними и сохранилась. Они были очень разными, и с годами пропасть между ними только росла. Смотрела ли она на него свысока? Она была интеллигентной, открытой миру, в то время как его собственный мир был гораздо уже и ограничивался одиноким, уединенным существованием среди архивных дел. Когда-то он был полон оптимизма, но вместо этого прожил жизнь функционера, которому преградили путь. Между супругами оставалось много недосказанного. В том числе и тайная жизнь, которую он вел, то дело, которое поглощало его на протяжении стольких лет. Это оберегало ее. Но часы уже тикали, и время его тайной жизни, которую он скрывал даже от собственной семьи, неумолимо истекало.