ОФИЦЕР МИ-6 был слишком опытен, чтобы оглядываться через плечо, когда шагал по улицам российской столицы, направляясь к подземному переходу. Это слишком бросалось бы в глаза. В фильмах и книгах обычно прибегали к какой-нибудь уловке вроде завязывания шнурков или разглядывания витрин. Но в реальной жизни всё было иначе. Главное, что требовалось, — это время. Пусть он и был молод, но его готовили именно к этому.

Сам взгляд на метку на стене в три часа дня мог занять всего пару секунд. Но подготовка к этому моменту начиналась за семь часов. Выражение «московские правила» появилось не просто так. Так на профессиональном жаргоне называли правила игры в самом логове врага — в городе, где у КГБ повсюду были глаза и уши. У них было достаточно ресурсов, чтобы вести слежку за любым сотрудником британского или американского посольства, который вызывал хоть малейшее подозрение. Поэтому, если вы планировали какое-то оперативное мероприятие, это означало терпеливо проводить «сухую чистку», проходя проверочный маршрут, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста».

Личные встречи с агентами полностью исключались. Риск навести на них слежку был слишком велик. В 1960-х годах Олега Пеньковского поймали именно так: за женой офицера МИ-6 проследили до парка, где у нее состоялся мимолетный контакт с ним. Когда Олег Гордиевский вернулся в Москву, МИ-6 отказалась от попыток встретиться лично, предпочтя дождаться, пока его отправят в командировку за границу. У КГБ было просто слишком много ресурсов. Связь можно было поддерживать только с помощью сигнала — чего-то простого и оставленного в таком месте, мимо которого и агент, и оперативный сотрудник могли пройти под вполне правдоподобным предлогом.

Одной из важнейших задач на любой встрече с агентом является согласование способов связи. В конце апрельской встречи было решено, что Митрохин оставит сигнал в подземном переходе недалеко от британского посольства в Москве. Этот сигнал должен был указать, когда он в следующий раз выедет за рубеж и куда именно направится (на случай, если поездка в другую прибалтийскую республику окажется проще, чем в Литву).

Именно эта задача и заставила офицера МИ-6 выйти на улицы в тот весенний день. Новому сотруднику в Москве требовалось около полугода, чтобы начать интуитивно чувствовать, чист ли он от слежки. Это означало бесконечные поездки на московском метро с его великолепными станциями — то спускаясь под землю, то поднимаясь наверх, — а также прогулки по многолюдным улицам. Офицеры, служившие в Москве, знали улицы этого города лучше, чем город своего детства. Ошибка могла стоить агенту жизни, а самого офицера ждало разоблачение и высылка из страны. В МИ-6 знали, что у их противников достаточно сил и средств, чтобы вести непрерывное наблюдение за всеми британскими дипломатами круглые сутки — роскошь, которую сами британцы не всегда могли себе позволить в отношении советских представителей. Один офицер МИ-6, неплохой спортсмен, даже прыгнул в Москву-реку и переплыл её. Никто так и не понял, пытался ли он стряхнуть слежку или просто хотел позлить филеров.

Маршрут ухода от слежки мог начинаться у британского посольства, расположенного в престижнейшем районе Москвы неподалеку от Кремля. Изначально это здание было построено для украинского сахарозаводчика. После революции оно превратилось в резиденцию и гостевой дом министерства иностранных дел. Когда дипломатические отношения с Великобританией были восстановлены, его предоставили под посольство. Находившийся внутри посол Родрик Брейтвейт оставался в неведении относительно нового источника. Общее правило гласило: с послом согласовывали операции внутри России, но не операции против России, которые проводились за пределами страны. Формально встречи с Митрохиным проходили за пределами России, в недавно обретших независимость странах Балтии. Так что сообщать послу не было никакой необходимости.

Но и местная резидентура МИ-6 знала немногим больше. Она была небольшой, в ней служили всего несколько офицеров. В 1992 году она переживала переходный период. Джон Скарлетт работал здесь под прикрытием еще во времена холодной войны, но теперь вернулся в качестве резидента, причем впервые эта роль была официально заявлена российской стороне, чтобы он мог выступать в качестве канала связи. Это означало, что его следовало держать подальше от деликатных дел. Особая осторожность при проведении операции с Митрохиным означала, что даже сотрудникам московской резидентуры МИ-6 не сообщали подробностей об агенте. Исходили из того, что здание посольства нашпиговано прослушкой, а нанятый на месте персонал докладывает спецслужбам. Молодому офицеру, который, как надеялись, был неизвестен русским, поручили проверить место сигнала, доложить о его содержании, а также оставить ответную метку, которую агент, в свою очередь, должен был увидеть. Этот офицер тоже не знал, кто именно был агентом. Так было безопаснее.

В начале мая офицер МИ-6, проведя в пути уже несколько часов, наконец добрался до перехода. Он скользнул взглядом по условленному месту в поисках меловой метки, замаскированной под граффити. При использовании таких сигналов всегда существовал риск, что кто-то, сам того не подозревая, сотрет эту неприметную меловую черту. Но там что-то было. Сигнал — это не подробное сообщение. Это крошечная, незаметная отметина. Это оставляло простор для неверного толкования. Офицер доложил, что заметил меловой сигнал в переходе. Он понятия не имел, от кого он и что означает, но резидентура должным образом сообщила о его наличии в Лондон. Тем не менее, смысл сигнала вызвал споры. В Сенчури-хаус сочли наиболее вероятным, что сигнал означает возвращение Митрохина на ночном поезде, прибывающем в Вильнюс 11 июня.