[]LXXIX

Я ПРОСЫПАЮСЬ НА ЛОЖЕ ИЗ МЕХА. СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ ЛЬЁТСЯ в окно. Я в хижине, похожей на ту, где меня держали поначалу, когда я прибыл в Каэр Арас, но попросторнее. Я один.

Я стону. Медленно, осторожно ощупываю своё тело. Помято, но не сломано. Раны всё ещё при мне, но перевязаны. На мне свежая одежда, и я завёрнут в белоснежный плащ — знак того, что мои притязания в битве, по всей видимости, не оспорены, хотя посоха Лира нигде не видно. Тот, кто меня перевязал, оставил скарабея-медальон у меня на шее, прижатым к груди. К счастью. Иначе мне, думаю, не выжить; я сам едва верю, что дышу. Я даже ненадолго проверяю собственный пульс и с облегчением чувствую, как сердце ровно стучит под ладонью.

А потом поднимаю перед лицом серебряную руку.

Она по-прежнему на месте. По-прежнему действует. Я сжимаю кисть в кулак и разжимаю снова, шевелю пальцами, дивясь тому, как всё это ощущается совсем как настоящая рука. Отчасти — словно я использую насцеанн: чувство близкое, интимное, будто она — истинное продолжение меня самого. Отчасти — так, как меня учили в Ресе: полное мысленное управление ею и всеми её движущимися частями.

Я по-прежнему не понимаю, как это возможно. Каким образом и почему я смог наполнить её силой, сам того не ведая.

Но, похоже, у меня есть по меньшей мере возможность постараться когда-нибудь это выяснить.

Я лежу ещё какое-то время, а потом нахожу в себе силы пошевелиться. Медленно, неловко поднимаюсь на ноги, хватаясь за ближайший стол, чтобы не рухнуть обратно. Снаружи слышны голоса. Лёгкие, смеющиеся, беззаботные, и где-то поодаль, кажется, — детские.

Я открываю дверь. Пара воинов лениво привалилась к стене хижины напротив, но тот, что стоит лицом ко мне, обрывает разговор, едва завидев меня. Глаза его широко распахиваются, он что-то бормочет женщине рядом и торопливо уходит.

Я стою в дверях, пока женщина и несколько прохожих смотрят на меня. Молча. Я чуть покачиваюсь и протягиваю серебряную руку, чтобы ухватиться за дверной косяк. Все взгляды обращаются к ней. Она блестит в свете зимнего солнца.

[]«Деаглан!»

Я оборачиваюсь, и по лицу моему расплывается радостная, надеющаяся улыбка. Тара шагает по улице. Тоже улыбается — широко, искренне, так, что лицо её светлеет в манере, которой я прежде не видел. Эта теплота так непривычна для неё, что мне хочется засмеяться.

За ней мелькает движение, и я вижу, как следом мчится Конор с яростной ухмылкой. Фергус и Шеанна идут по бокам. Миах чуть позади них. Все они вопят и улюлюкают, словно безумцы. Все до единого.

На этот раз я действительно смеюсь. Громко и радостно.

— Тара, я… — меня обрывает хриплый выдох: меня захлёстывает объятие, куда более крепкое, чем стоило бы, — сначала Тара, а потом сразу все остальные. Общая куча превращается в счастливый, болезненный, смеющийся, подпрыгивающий клубок ликования, из которого мне никак не вырваться. В конце концов мои стонущие протесты до них доходят, и они останавливаются — впрочем, не без серии шуток о том, какой же я слабак, если не выдерживаю даже нежных объятий.

— Осада? — спрашиваю я первым делом, хотя ответ мне, кажется, ясен по их присутствию, не говоря уж о лёгкости, разлитой в воздухе.

— Снята четыре дня назад. Люди Фиахры бежали. Напуганы тобой. Великим драои насцеанн. — Глаза Тары блестят, когда она смотрит на меня. — И в результате Роща была вынуждена отмежеваться от Фиахры. Драои Уаллах, из владений короля Нуады, находился здесь во время нападения и отправился говорить с ними от имени Каэр Ар аса. Вчера он уехал вместе с твоим посохом… — я открываю рот, чтобы выразить возмущение, — …но дал клятву, что вернёт его. Он был другом Лира, а по словам некоторых людей моего отца — ещё и противником сделки Рощи с Фиахрой. Твой плащ он оставил как залог того, что твой статус не будет оспариваться.

— Кроме разве что Руарком, я полагаю, — замечаю я с усталой усмешкой. Тара, судя по всему, уверена, что этому Уаллаху можно доверять. Мне достаточно доверять ей.

— Это уже не важно. Руарк сдался.

— Что?

— Сегодня утром. — Это Конор вмешивается, хлопает меня по спине куда сильнее, чем следовало, тут же спохватывается и виновато морщится. — Пришёл к воротам и сам себя выдал.

— Почему?

— Не сказал, но мы предполагаем, что Роща от него отвернулась. — Миах, тихий, как всегда.

— Но у него было одно условие. — Снова Тара, часть её первоначального оживления []сменяется серьёзностью. — Он сказал, что должен поговорить с тобой, прежде чем с ним что-либо сделают.

Я хмурюсь. — Он знал, что я в таком состоянии? — Я жестом обвожу все свои повязки.

— Знал. Но верил, что ты выживешь. — Тара смотрит на меня, и улыбка возвращается к ней. — В этом я была с ним заодно.

— Мы все, — быстро говорит Шеанна. Остальные тут же разражаются возмущёнными криками, и она поднимает руки, вспыхивая румянцем, хотя сама смеётся. — Я никогда ещё не была так рада своей ошибке, Деаглан. Честное слово.

Я смеюсь вместе с ними — пусть это и больно, — их неудержимый восторг невозможно не подхватить. Я и сам рад, понимаю я. Все остальные на улице собираются, заглядывают, тянутся посмотреть на мою серебряную руку. На меня. Какая-то часть меня уже боялась, что и друзья станут смотреть на меня иначе.

Меня провожают обратно, заставляют сесть.

— Полагаю, вы хотите знать про руку? — спрашиваю я, когда все устраиваются поудобнее.

— Нет, — тут же отвечает Конор, мотая головой.

Фергус вздыхает. — Зачем нам это знать?

— Скучно, — добавляет Тара.

Я оглядываю их, несколько секунд молча, а потом: — Ладно, но что насчёт…

Их крики заглушают мои слова: все разом требуют, чтобы я немедленно рассказал про эту проклятую богами руку, а не то они закончат дело, которое Галлхобар оказался слишком бездарен, чтобы довести до конца.

Вот я им и рассказываю. Всё, что случилось после нашего расставания, всю правду — за исключением времени в Форнаксе, от которого Тара аккуратно меня уводит. Я и сам не собирался касаться той части. Я знаю, что Лир не хотел бы этого.

Я умолкаю, закончив рассказ об отце. Должно быть, он подслушал, что Галлхобар намеревается принести меня в жертву озеру, и потому спрятался под водой. Наверное, пролежал там часами. Зная, что с ним будет. Зная, что если меня бросят туда, значит, я пренебрёг его предупреждениями.

— Мы нашли его тело, я думаю, — мягко вступает Тара в тишину. Когда я смотрю на неё, она кивает. — Его прибило к берегу ниже по течению. Белые одежды.

Я сглатываю. — Его уже отпели?

— Ещё нет. — Она теребит что-то в руках. — В эти несколько дней все похоронные хлопоты были сосредоточены вокруг моего отца.

Я киваю. Во взгляде, который я бросаю на неё, — сочувствие, боль и понимание, хотя я знаю, что слов она не захочет.

— Но сегодня вечером. Ты должен проститься с ним сегодня вечером. — Она говорит это резко и переходит дальше, а я снова киваю. Комок вдруг встаёт в горле, но она права. Прошло четыре дня. Больше ждать нельзя.

— Мне нужно увидеть его. — Сердце вдруг не выдерживает, и я встаю, не обращая внимания на головокружение, накатившее на меня.

Конор хватает меня за руку. Удерживает.

— Мы проводим тебя, — говорит он.

Пока мы бредём мучительно медленным шагом — я поочерёдно опираюсь то на Тару, то на Конора, — они рассказывают мне, как Галлхобар опустошил столько деревень в округе, что это сделало попытки короля Ронана найти поддержку почти невозможными. О том, как они сами в безумной скачке мчались к замку, успев чуть раньше осаждающих войск Фиахры, в отчаянном последнем бою лишь для того, чтобы добраться до ворот вместе с дюжиной уцелевших воинов, которых успели собрать по дороге. Конор и Шеанна описывают этот последний бросок большей частью сами, придавая ему звучание великого, славного эпоса, полного чудом избегнутых гибелей и невозможной доблести. Я верю каждому слову.

Пока мы идём по замку, разговоры стихают при нашем приближении. Дважды я пытаюсь спрятать серебряную руку под плащом. Оба раза Тара мягко выставляет её обратно на всеобщее обозрение. За нами следует шёпот, и я не раз слышу имя «Среброрукий».

Тело отца покоится в прохладной тёмной пещере. Свет факелов позволяет мне разглядеть его черты и убедиться, что это он — в неподвижности склепа.

Я прижимаю медальон к его щеке. Пять секунд. Десять.

Он так и не шевелится.

Я сглатываю слёзы, наклоняюсь и целую его в холодный лоб.

Когда мы возвращаемся в замок, нас ожидает небольшая толпа. Поначалу я не обращаю на неё внимания, зная, что большинство собралось лишь поглазеть на диковину моей руки. Но вот в толпе появляется движение, кто-то машет, и я замечаю светловолосую фигуру, пробирающуюся сквозь людей.

— Гройне? — Сердце подпрыгивает, и я бегу навстречу женщине, которая спасла меня все эти месяцы назад. Она широко улыбается, пробравшись наконец в первый ряд. Мгновением позже рядом появляются Ройшин и Тадг. Они выросли, в глазах появилась взрослость. Но в них всё ещё живёт детская радость, когда они бросаются ко мне с улыбками, разрывающими их молодые лица, и взгляды их, неизбежно и бесстыдно, устремлены на странность моей руки.

Я улыбаюсь в ответ, хотя улыбка окрашена печалью осознания, когда я смотрю на них.

— Деаглан Среброрукий. Великий герой. — Гройне останавливается передо мной в нерешительности, хмурясь, заметив моё выражение лица. — Что случилось? — Она по-прежнему говорит тем же осторожным образом, что и полгода назад, хотя я больше не нуждаюсь в этом.

— Ончу, — говорю я тихо.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Что насчёт Ончу? — раздаётся грубый голос рядом.

Я оборачиваюсь. Ончу стоит в нескольких шагах. Целый и невредимый. Руки скрещены, он изучает меня.

— Ончу! — Улыбка на моём лице расцветает в чистейший восторг, и я стискиваю этого человека в крепких, ликующих объятиях, отрывая от земли. Он стонет и вырывается, застигнутый врасплох, пока остальные смеются; мгновение спустя я обнимаю и их тоже, сам смеясь. Ошеломлённый. Счастливый.

— Я был в Дидеане, — объясняю я. — Я видел курган у вашей хижины и подумал…

Гройне широко раскрывает глаза, а Ончу, всё ещё не оправившись от силы моих объятий, давится смешком.

— Что?

Они смотрят друг на друга.

— Это была овца, — говорит Гройне.

Я гляжу на неё, пока она не может сдержать ухмылку.

— Это случилось за несколько недель до нападения. Она заболела. Тадг выхаживал её почти месяц, один. Он очень привязался к ней, и когда она умерла…

— Овца, — повторяю я мрачно.

— Овца, — подтверждает Ончу.

Я закрываю глаза и после долгого, недоверчивого выдоха снова смеюсь. В этом смехе — облегчение, радость, отпущенное горе и сотня других чувств, которые я даже не могу назвать.

— Это совсем не смешно, — обиженно говорит Тадг в стороне.

Я оборачиваюсь к нему и обхватываю его голову в объятиях, хотя он и пытается вырваться. — Мне очень жаль об овце, Тадг. Но я так рад тебя видеть.

Он ещё секунду борется с моей хваткой, потом сдаётся и обнимает меня в ответ.

— Мы хотели увидеть тебя, прежде чем уйдём. Мы уходим через несколько часов, — говорит Гройне слегка извиняющимся тоном. Она пожимает плечами в ответ на мой взгляд. — Ферму нужно отстраивать. И теперь, когда войска Фиахры разбиты, опасности нет. — Она делает паузу. — Ты мог бы вернуться с нами, если хочешь.

— Ты мог бы делать всю нашу работу теперь, когда у тебя две руки, — добавляет Ройшин.

Я показываю ей язык в ответ на её ухмылку. Медлю, бросая взгляд на Тару, которая уже поняла, что я занят, и непринуждённо болтает с парой старших воинов неподалёку. В этом предложении есть смысл и некоторый соблазн. Обещание более простой жизни. Более счастливой жизни.

И всё же я не могу не вспомнить тот последний разговор с отцом. Плохая удача — это знать об этих течениях, но уметь лишь тонуть в них.

— Мне нужно быть здесь, — говорю я Гройне. В этом есть печаль, но и уверенность тоже.

Она чуть улыбается и кивает. Она уже знала ответ.

— Но мы все здесь сейчас, сегодня, — добавляю я. — И ничто не мешает нам разделить трапезу вместе, прежде чем вы уйдёте.

Улыбка Гройне расцветает в нечто тёплое, и Ончу хлопает меня по спине. — Мне бы это понравилось, — говорит он грубовато. Дети также с готовностью кивают в знак согласия.

И мы вместе возвращаемся в замок.

ПОХОРОНЫ ОТЦА ТОРЖЕСТВЕННЫ, МНОГОЛЮДНЫ И ПРЕКРАСны.

Жители Каэр Арас не знали его, но Тара сказала им, что он был королём, и потому они относятся к нему соответственно. Мы выступаем в сумерках. Он завёрнут в белую ткань. На шее — единственный витиеватый золотой торк. Я помогаю медленно нести его по улице от центра Каэра, поддерживая на плече, удерживая настоящей рукой. Напротив — Тара, позади нас — Конор, Миах, Фергус и Шеанна. Сквозь ткань я чувствую его тело, и хоть оно холодное и застывшее, я всё равно несу его с любовью. Я знаю, что его больше нет, что он ничего не чувствует. Но я всё равно веду себя так, словно может.

Пока мы идём, люди выстраиваются вдоль дороги и поют. Плач низкий и скорбный, пронзительно красивый. Нет слёз, нет рыданий — они были бы неуместны, ведь они не знали этого человека. Это зрелище — для живых. Это зрелище — для меня. Оно значит больше, чем я могу выразить словами. Снова и снова оно приносит слёзы на мои глаза, пока мы медленно спускаемся с холма и выходим за ворота.

[]Зажжены факелы, выстроившиеся вдоль пути к озеру. Небо окрашено золотом и пурпуром, клочья облаков ловят этот цвет и отражаются в недвижной воде. Погребальный костёр — у берега. Мы кладём на него тело моего отца. Мне вручают факел. Я стою. Знаю, что все смотрят, но не хочу этого делать. Не хочу отпускать.

Я тянусь вперёд, наклоняюсь и сжимаю его плечо. Так же, как он сделал со мной — в конце.

Я подношу факел к хворосту и отступаю, чтобы встать рядом с Тарой и остальными.

Пение не прекращалось, и по мере того, как пламя поднимается выше, оно достигает апогея — печальная, сильная мелодия, уносящаяся эхом над темнеющей водой.

Я плачу. Я не хотел. Хотел быть сильным перед всеми. Хотел показать этим людям их стойкого драои насцеанна. Но я ничего не могу с собой поделать. Голова опускается, я задыхаюсь, и слёзы текут, пока музыка нарастает.

Рука в моей. Тары. Я сжимаю её, держу крепко среди боли.

А потом вокруг меня мои друзья. Образуют защитный круг. Склонив головы близко к моей. Руки вокруг меня. И я отпускаю. Я плачу. Я плачу по отцу, которого считал потерянным много лет назад, а теперь потерял по-настоящему. Я плачу так, как никогда не плакал после Суус, потому что мне так и не выпало возможности попрощаться. И прощаться вот так — больно. Это больно.

Мои друзья держат меня. Терпеливо. Просто будучи рядом.

Когда я наконец заканчиваю, пение умолкло, огонь догорел и большинство разошлись. Я вытираю глаза и смеюсь с лёгким смущением и улыбаюсь друзьям, стараясь показать, как много они для меня значат. Тара всё ещё держит мою руку. Я обнимаю её долгую минуту, затем нехотя расплетаю наши пальцы.

Мы убираем пепел и собираем кости отца, сожжённые дочиста и белые. Затем нас шестеро идём в тишине вдоль берега. Прочь с тропинок, меж деревьев — теперь путь нам освещают лишь наши факелы.

Мы идём двадцать минут. Роща застаёт меня врасплох, когда мы входим в неё. Большая, тихая и живописная, совершенно оторванная от внешнего мира, несмотря на близость к Каэр Арас. Каирны возвышаются на расстоянии друг от друга. Над их входами — красиво украшенная каменная кладка.

Тара ведёт меня к одному, немного в стороне. Над его аркой вырезан символ, выполненный с тщанием и мастерством. Три завитка, соединённых в центре.

Я бережно кладу его кости в их последнее пристанище. Мы закрываем каирн и запечатываем его. Остальные отходят, но Тара и я стоим там, просто глядя на него.

[]— Я видел это прежде, — говорю я тихо, касаясь завитков серебряной рукой. — Что это означает?

— Трискелес? Многое, в зависимости от толкования. — Тара смотрит на символ. — Здесь? Что он был не от мира сего, но принадлежал ему. Я выбрала его как знак чести и уважения. Я, возможно, никогда не говорила с твоим отцом, но я знаю его по его поступкам и через тебя. Этого вполне достаточно.

Снова комок в горле. Я одариваю её слабой улыбкой, хотя она не видит её — её взгляд остановился на каирне неподалёку.

— Твой отец? — спрашиваю я.

Она просто кивает.

Мы подходим. Тара кладёт руку на камень у входа, словно лаская его. — Он пожертвовал собой ради меня.

— Он был твоим отцом.

Она медленно кивает. — Он был моим отцом, — повторяет она тихо. — Ты бы ему понравился. Боги. Он бы полюбил тебя за то, что ты сделал.

Я смеюсь. — Если он был хоть немного похож на моего отца, он бы полюбил любого, кто готов сражаться за его народ.

— За наш народ, — рассеянно поправляет Тара.

Я смотрю на неё. Киваю.

— За наш народ, — тихо соглашаюсь я.

РУАРК СОДЕРЖИТСЯ В ТОЙ ЖЕ ХИЖИНЕ, ЧТО И Я, В первый визит в Каэр Арас. Надёжно, но чисто, не слишком неудобно. Я не уверен, стоит ли удивляться этому. Он причинил этим людям столько боли. По его приказам погибли сотни их родных и друзей, опустошена округа.

Я знаю, что они не простили его. Осыплют презрением и насмешками, когда придёт время вынести приговор. Но они не мелочны. Они лучше этого, и я неожиданно горжусь тем, что принят среди них.

Меня впускают незадолго до рассвета два стражника, которые отвешивают мне глубокие почтительные поклоны, прежде чем запереть дверь за мной. Я один, как того просил Руарк, хотя Тара была недовольна моей уступкой. Я буду осторожен, но не могу представить, что мне грозит какая-либо опасность.

— Сереброрукий. — Друид сидит в углу, черты скрыты в тени. []Раннее утро, но мой приход явно не разбудил его. Голос спокоен. Почти насмешлив, хотя совсем без издёвки.

— Как вы догадались?

Тихий смешок. «Шутишь, но трудно не узнать попутчика». Он делает шаг вперёд, в свет. Руарк старше меня, но не настолько, насколько я ожидал — самое большее лет на десять, и это я определяю лишь по усталости в его глазах. Гладко выбритый, смуглый и поджарый, мышцы рельефно проступают под татуировками. На шее одиночный железный торк, завершения — затейливые трискели, похожие на те, что на кайрне моего отца и в Форнаксе. Символы слабо светятся в моём восприятии. Наполненные. Его привлекательность портят шрамы, тянущиеся по левой стороне лица — от щеки до того места, где должно быть ухо. Он касается этой массы. «“Проход в Луцеум требует пошлины для подтверждения законности”. Знал ли ты, что именно поэтому Старые пути гласят, что властвовать могут лишь незапятнанные? Даже спустя всё это время». Он рассеянно качает головой. Скорее задумчиво, чем горько.

Я смотрю. Узнаю слова прежде, чем успеваю осознать язык. Древний ветусианский, начертанный над теми символами за Лабиринтом. Теми, куда я вложил руки, пытаясь спастись. Теми, что стоили мне руки.

— Кто вы? — Я не знал, чего ожидать, но не этого.

— Меня звали Каэрор. — Он произносит это на Общем, резко звучащем для моих ушей после столь долгого времени. — Я оказался здесь почти восемь лет назад — так же, как ты.

Мне требуется мгновение, чтобы осмыслить это. Перевести слова на язык, которым я теперь думаю.

Затем — озноб. Я вижу сходство. «Ты брат Ульцискора», — выдыхаю я, тоже на Общем.

Руарк замирает. По-настоящему ошеломлённый. — Ты знал его? — Первый раз за всё это время он выглядит не полностью владеющим собой.

— Это он… — Я умолкаю, беспомощно махая рукой перед лицом необъятности попытки объяснить все события, что привели меня сюда. — Он послал меня в Академию расследовать твоё убийство.

Мимолётная тень печали. Руарк сглатывает. Кивает, собираясь с духом. — Да. Что ж. Я предполагал, что другие версии меня не выжили. Я никогда не мог сделать ничего подобного. — Он указывает на мою мерцающую руку. — Во многом мне повезло. Если бы они выжили, я, возможно, никогда не узнал бы правды. Меня бы преследовали. Как мне пришлось делать с тобой.

Он оставляет последнее повисеть в воздухе.

— Почему? — Я не скрываю растерянного недоумения перед этим признанием. — И почему ты сдался сейчас, после всего этого?

— Я сдался, потому что всё изменилось. Одна из твоих копий совершила ужасную ошибку, Серебряная Рука, и стало необходимо, чтобы мы поговорили. Любой ценой для меня. — Он подносит руки к горлу и снимает торк. Протягивает мне. — Что до остального? Ответы, если ты готова их принять. Правда о войне, которую мы ведём, и причины того, что мне пришлось сделать. И того, что ещё предстоит сделать.

Я смотрю на него. До сих пор я был спокоен, но этот человек принёс столько разрушений, столько смертей в мир, который даже не является его собственным. Я думаю о всех телах, лежавших рядом с телом моего отца, всё ещё ожидающих погребальных обрядов. О сотнях мужчин и женщин, которых, как я теперь знаю, перебили в окрестных деревнях. Он пришёл в Луцеум, это место, которое я успел полюбить, и попытался разорвать его на куски.

Я наклоняюсь и беру торк из его рук. Поднимаю, чтобы рассмотреть в моей серебряной руке. Вблизи нет никаких сомнений в мягком свечении наполнения.

Одним сжатием я его сминаю.

— НЕТ! — Крик вырывается из горла Руарка, и он бросается вперёд, удержанный оковами. Свет наполнения гаснет в смятом металле у меня в руке, трискели едва узнаваемы. — Зачем?

— Я не знал, чем это было, Руарк. Ловушкой или чем-то, что и вправду просветило бы меня. В любом случае я никогда бы его не надел. — Руки дрожат от гнева, но голос холодный и спокойный. — Я готов, со временем, выслушать твою историю. От тебя. Но не сегодня ночью. Ещё не сейчас.

Руарк хмурится. — Почему нет?

Я поднимаю смятый железный торк. Делаю паузу, давая ему осознать это зрелище. — Потому что сегодня ночью я не могу гарантировать, что не сделаю то же самое с тобой.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

— Драои. Не говори им, кто ты такой, Серебряная Рука. Не говори никому, кто ты есть на самом деле, иначе можешь оказаться виновным в куда худшем, чем несколько сотен мертвецов. — Он кричит мне вслед. Умоляющее. — Ничего не говори, ничего не делай, пока я не объяснил тебе всё. Обещай мне.

Меня бросает в дрожь и от уверенности в его словах, и от их значимости. Медленно киваю. — Не раньше, чем я выслушаю тебя, Руарк.

Я закрываю за собой дверь и иду навстречу занимающемуся рассвету.