[]LXXX

ВОЙНА ЗА КАТЕН БУШУЕТ ВОКРУГ НАС ПОД объятым ночью небом, звёзды скрыты дымом и клубами пыли. Задыхающиеся от пыли улицы освещены лишь факелами в руках толп да редкими пожарами, которые разожгли снаряды Воли. Всё утопает в тенях и силуэтах на фоне глубоких, злобных оттенков красного. Отовсюду раздаются крики и лязг стали — то далёкие, то такие близкие и неожиданные, что нам приходится укрываться.

Мы с Эйдином шатаемся вперёд, сражаемся и снова шатаемся дальше. Я держу металлическую маску и лишь наполовину сформированную руку — едва достаточно деталей, чтобы поддерживать иллюзию и всё же иметь возможность идти. Мы прячемся от крупных отрядов обеих сторон, но вмешиваемся всякий раз, когда видим, что Октавы и Септимы оказываются под ударом одиночных легионеров. Показываемся на виду каждому, кто не представляет угрозы. Всякий раз я делаю вид, что не чувствую ни грызущей боли от того, что творю со своим телом, ни холодной ярости, которая гонит меня вперёд, ни горя, которое я намертво хороню под ней, — выпрямляюсь в полный рост и говорю всем, кто готов слушать, чтобы несли весть: Карнифекс сражается на их стороне.

Некоторые проклинают меня в ужасе за то, что я обрушил на город. Но куда меньше, чем я ожидал.

В перерывах мы отдыхаем, я посылаю пропитанные Волей осколки высоко в воздух — как сигнал для Ка — и, тревожно ожидая ответа, рассказываю другу о тех кусках своей жизни, которых ему не хватает. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как мы начали. Часы? Диаго, по крайней мере, получает помощь в Домусе Телимусе — короткая остановка и растерянный Кадмос остались позади. Я также успел отправить несколько посланий, предупреждая Терция Эриция о ложной информации, хотя понятия не имею, дошло ли хоть одно из них до него прежде, чем первые снаряды Воли начали падать на Форум.

— Что будет, если этот другой человек — Остий — найдёт нас первым? — задыхаясь, произносит Эйдин в какой-то момент, когда мы падаем на что-то похожее на сиденье в тёмном переулке, урывая несколько драгоценных минут отдыха после очередной схватки. Основная часть боя ложится на его плечи. Мои металлические клинки эффективны на расстоянии, но из-за отсутствия настоящей подвижности мне приходится держаться в стороне и лишь помогать ему в большинстве случаев.

— Не найдёт. — Я разрываю ещё одну полосу ткани и перевязываю новую рану у него на []ноге. Неглубокая, но кровоточит слишком сильно, чтобы игнорировать. — Я уничтожил амулет, который он использовал, чтобы следить за мной.

— Тот, что он дал тебе для защиты?

— Именно.

Эйдин набирает воздух, чтобы что-то сказать, смотрит на меня — и просто выдыхает. — Полагаю, это было бы неудобно, если бы он попытался убить Ка именно тогда, когда ты пытаешься с ним договориться, — уступает он с раздражённым бормотанием.

Мы сражаемся дальше. В какой-то момент мы подходим слишком близко к линии фронта, и вдруг в воздухе что-то смещается — дым расступается, и над нами с рёвом проносится Трансвект, его основание подсвечено оранжевым пламенем Катена. Секстии прыгают, с грохотом приземляясь вокруг нас, глаза темны, они крошат мостовую при падении. Мы бросаемся в тени ближайшего переулка — отряд нас не заметил, он уже несётся по усыпанной обломками улице к своей цели.

И тут секунды спустя — взрыв в небе. Трансвект падает; где-то в паре улиц гремит оглушительный, сотрясающий грохот. Волна пыли разлетается прочь от места удара. Стекло рассыпается осколками. Из-за рук, прикрывающих лица, мы видим столб огня, вздымающийся к небесам, — это взрываются остальные снаряды Воли на борту.

Мы уходим. Я потерял ориентиры, но Эйдин предполагает, что удар пришёлся неподалёку от Форума.

Я думаю об оставшихся друзьях и надеюсь, что они далеко отсюда.

Но наконец наступает предел. Даже с чаем Кадмоса, своей Волей, страхом и отчаянием, пульсирующими во мне, тело больше не выдерживает. Я замедляюсь, и вижу, что Эйдин, невзирая на всю свою стойкость, не лучше.

— Здесь можно отдохнуть. Ненадолго. — Кажется, мы снова в Альта Семите. Трудно сказать — улицы и здания выглядят одинаково, когда превращаются в обломки. — Вон тот дом, похоже, не собирается рушиться.

Эйдин едва слышно мычит в знак согласия, и мы ковыляем к строению. Задняя половина снесена, нам приходится карабкаться по камням вместо того, чтобы войти в дверь, но фасада достаточно, чтобы скрыться от взглядов прохожих. Я рухаю на землю, прислонившись спиной к стене. Эйдин приседает передо мной. Каким-то образом всё ещё способен стоять.

— Ты замедляешься. Даже с этими клинками, — произносит он резко. — Тебе нужно отдохнуть.

Я смотрю на его глаза — красные от усталости — и тихо смеюсь. — Конечно.

[]Он не улыбается. — У тебя два сломанных ноги, Вис. И этот «бандаж», на котором ты ходишь, оставляет за тобой дорожку крови. — Я опускаю взгляд и с удивлением обнаруживаю, что он прав: по обеим ногам тянутся кровавые следы, а низ моей изодранной и запачканной тоги насквозь пропитан красным. — Знаю, что ты Квинт, что ты зол, и что бы там ни сделал из тебя твой Диспенсатор — это, возможно, притупляет боль, но твоё тело не выдержит в таком состоянии. Оно не может. Поэтому отдохни хоть несколько минут, а я покараулю. Отдохни — или я заставлю тебя отдохнуть.

Я хмурюсь, но теперь, когда я сел, снова немедленно встать кажется невозможным. — Хорошо. Но я не буду спать. Я подниму сигнал ещё раз.

Я посылаю металлические осколки высоко в воздух, далеко выше крыш. Тщательно складываю их в единственную осмысленную форму, которую могу придумать. Перевёрнутый символ Иерархии — три линии, сходящиеся в одну точку.

Эйдин смотрит вверх с выражением, в котором смешаны восхищение и тревога. — Ты уверен, что он сможет их увидеть?

— Они пропитаны Волей. Если он похож на меня и находится поблизости, они привлекут его внимание. — По отдельности Воли в каждом осколке не хватило бы. Но собранные вместе, как сейчас, они пульсируют в моём сознании — отчётливо, даже сквозь дымную ночь.

Огромная стрела в небе, направленная прямо вниз, на нас.

— Они упадут на нас сверху, если ты потеряешь концентрацию? — Эйдин с тревогой смотрит вверх.

«Может быть. Наверное, нет. Не думаю», — отвечаю я в полузабытьи. Бешеный стук сердца стихает. Непосредственной опасности нет, и по мере того как страх отступает, на его место приходит лишь усталость.

Против воли я закрываю глаза.

«ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ, ВЫ СОВЕРШЕННО НЕ БДИТЕЛЬНЫ.»

Я вздрагиваю и просыпаюсь от грубого голоса у своего уха. «Проклятые боги.» Сажусь, сдерживая стон от этого движения. «Я думал.»

«А. Тренируетесь. Это хорошо.» Он хлопает меня по плечу. «Как вы себя чувствуете?»

Я обдумываю. «Лучше.» Не ложь, поскольку я не чувствую себя таким близким к смерти, каким был, когда закрыл глаза. Смотрю на пульсирующий символ высоко над нами. По-прежнему висит там, где я его оставил. «Сколько времени?»

«Полчаса.»

[]Слишком долго. Недостаточно долго. Я замечаю измотанное лицо Эйдина. «Теперь ваша очередь.»

«Мне не нужно—»

«Ваша очередь.» Я жестом указываю вверх. «Это большой город. Если он ищет меня, нам нужно дать ему время подобраться достаточно близко, чтобы увидеть символ. Я справлюсь.»

«Не справитесь, если не можете ходить и у вас нет оружия», — замечает Эйдин.

Я вздыхаю, ненавидя эту логику, но он прав. Командую парящим кускам вернуться, снова охватить мои ноги скобами. Иллюзия моей руки. Моя маска. Ничто из этого не удобно, но, раз установленное, будет держаться на месте. Лучше сделать это сейчас, чем быть вынужденным делать под давлением.

Мы сидим молча некоторое время, и хотя я вижу, что глаза Эйдина несколько раз опускаются, он не проваливается в сон так, как это сделал я.

«Что заставило вас передумать?» Вопрос вырывается неожиданно, почти прежде чем я понимаю, что задаю его. Я слабо улыбаюсь. «Это уж точно был не этот план.»

«Это, обещаю, правда.» Эйдин шевелится. Массирует плечо, которое получило удар от Секста раньше. «Нет. Мера человека не в том, совершает ли он неправильные поступки. А в том, признаёт ли он это. Когда вы сказали мне правду — показали эту маску…» Он тяжело вздыхает. «Я был зол. Я всё ещё зол. Но вы были правы. Насчёт того, что мы переступаем черту, потому что чувствуем себя вынужденными. Может быть, мы спасём мой народ от Редивиуса, может быть, нет — но если бы я продолжал, если бы оставался в ловушке, в конечном счёте всё кончилось бы последним.» Он хмурится, глядя в землю. Говорит медленно. «Но Вис? Это было ещё и потому, что вы пришли. Вы пришли на двух сломанных ногах и попросили. Вы не стали бы принуждать меня остановиться, но были готовы обнажить себя до самого нутра, чтобы спасти меня. Вы напомнили мне, что мы не друзья. Вы мой брат. Моя кровь. Бросить вас ради правого и узкого пути…»

Он замолкает. Тишина, и затем он с трудом поднимается на ноги. Медленно подходит и протягивает руку, чтобы помочь мне встать. «Если мы остаёмся здесь дольше, нам следует попытаться найти позицию с лучшим обзором.»

Я позволяю ему поднять меня на ноги, а затем обхватываю его в крепких объятиях прежде, чем он успевает воспротивиться. Невозможно передать словами, что значат для меня его слова.

Он кряхтит. Позволяет. Затем отстраняется. «Это всё равно ужасный план», — ворчит он.

Я смеюсь, закашлявшись, и мы начинаем пробираться обратно через завалы.

Я обхожу обломки стены и тут же отпрыгиваю назад, настойчиво жестикулируя, чтобы тот молчал. На улице кто-то стоит. Виден лишь силуэт.

[]Наблюдающий за домом.

«Карнифекс.» Голос разносится в темноте.

Я оглядываюсь на Эйдина, который жестом показывает, что обойдёт с другой стороны. Я киваю в знак согласия, собираюсь с духом и выхожу на безопасное расстояние. «Кто вы?»

«Тот, кого вы призывали.» Мужчина говорит на чётком, формальном Ветусианском, и мне нужна секунда, чтобы распознать и перевести это.

Я смотрю. Ничего не говорю, лихорадочно думаю. Черты разглядеть трудно, но силуэт неподвижен до жуткости.

Нет сомнений в том, кем он себя называет.

Наконец я поднимаю руки, с облегчением обнаруживая, что они явно не дрожат. «Тогда я хочу договориться.» Я говорю это по-Ветусиански тоже, хотя мой не такой плавный и изящный. Мысль всё ещё кажется нелепой, едва срывается с губ, но мы уже здесь. «Я полагаю, мы можем быть полезны друг другу.» Меня подмывает двигаться, делать хоть что-нибудь, чтобы чувствовать себя менее уязвимым. Но я должен доверять Эйдину: он найдёт хорошую позицию и вмешается, если дело дойдёт до насилия.

«Интересное предложение от человека, который столь многое разрушил.» Тень сдвигается. «Как вы считаете, как мы можем это сделать, Карнифекс?»

«Вам нужна замена Принцепсу Эксезию и конец этой войне.» Я произношу это так, будто это не предположение. Вглядываюсь в него, а затем, нехотя, позволяю металлической маске и руке раствориться. «Меня зовут Квинт Вис Телимус Катеникус, и я могу дать вам и то и другое. У меня есть законность и популярность, чтобы подчинить этих самозванцев себе. Но для этого мне нужно нечто, что вынудит их сесть за стол переговоров, невзирая на их легионы.» Я закрываю глаза. Боги, помогите мне. «Нечто, что заставит их достаточно бояться меня, чтобы умерить свои амбиции.»

Ещё долгое молчание. Полная неподвижность затенённой фигуры.

«Вы приняли это решение лишь несколько часов назад», — говорит он наконец.

Я хмурюсь. «Я думал об этом всю неделю, но… полагаю, так.»

«Почему?»

«Потому что мои возможности были ограничены.»

«И всё же вы, очевидно, знали, что я уже ищу вас. Намереваясь убить при случае. Так же, как, полагаю, тот, кто так неловко использовал вас в качестве наживки, намеревался убить меня.»

Я сглатываю. Выбитый из колеи этим странным и тревожным поворотом разговора. «Возможности были действительно ограничены.»

«Несомненно.» По-прежнему никаких эмоций, но мне мерещится сухая насмешка []в ответе на этот раз. «И всё же. Когда человек является Синхронным, иногда сквозь него просачиваются вещи. Мелкие вещи. Необъяснимые ощущения, инстинкты, которых у вас обычно нет. Шёпот памяти знания. И я думаю, возможно — если только это не невероятное совпадение — именно поэтому мы сейчас разговариваем.» Ещё пауза. Лицо по-прежнему в тени. «Вы знаете мою цель, Катеникус?»

«Вызвать ещё один Катаклизм.» Нет смысла притворяться.

— Нет. Это средство, а не цель. — Тёмный силуэт шевелится. — Более девяти из каждых десяти мертвы в этом мире. Это ужас и сердечная боль, которую нельзя выразить ни цифрами, ни словами. Но эта жертва нужна, чтобы спасти одного из десяти. Чтобы предотвратить уничтожение двух миров и порабощение того, который уцелеет. — Пауза. — И несколько часов назад ты стал единственным живым человеком, способным исполнить это предназначение.

Он выступает вперёд из тени, и мерцающий свет далёких пожаров освещает мужчину лет тридцати — изнурённого, неопрятного, с чёрными волосами до плеч. Кривой нос. Грязный и ничем не примечательный. — Я помогу тебе. Дам тебе то, что нужно. Этот юнктий проведёт тебя — и твоего друга, что прячется в тенях, если он того пожелает, — туда, куда вам нужно попасть, пока я буду готовиться. Всё, о чём я прошу взамен, — это чтобы ты действительно услышал то, что я тебе сказал. Выбор между многими жизнями и всеми ними, Катен. Это будет теперь твоим бременем.

С нескольких улиц доносится крик. Он разносится эхом — гулкий, пустой, жуткий — в тишине, а затем резко обрывается. Справа от меня Эйдин медленно выходит из темноты.

У меня кружится голова. Подступает тошнота. Очередной обман? Я не вижу в нём смысла. Поверить в это без доказательств — и весомых — я не готов.

Но от меня пока не просят ничего, кроме внимания.

И оно у него уже есть.

— Я слушаю, — произношу я наконец тихо.

ПЕРВЫЕ ЯРКИЕ ЛУЧИ РАССВЕТА КАСАЮТСЯ САМЫХ ВЕРХНИХ гробниц Агеруса, пока мы с Эйдином устало бредём следом за юнктием — Некрополь с тысячами и тысячами могил простирается вокруг, разделённый мерцающими оранжевыми огнями Вечного Пламени. Красиво — и совершенно пустынно. Никаких признаков военнослужащих Военного ведомства, которые обычно здесь несут службу.

Почти час потребовался юнктию, чтобы провести нас к докам сквозь пожары и кровь рушащегося Катена. Казалось, Ка отпустил контроль над мертвецом прежде, чем мы успели задать ещё хоть один вопрос; с самой Альта Семиты наш проводник полностью перестал откликаться на разговоры и команды — спокойный и механический, он безошибочно огибал баррикады и патрули и наконец вывел нас на пустую бирему, которая тут же заскользила в темноту гавани Катена.

Прошло несколько часов, прежде чем наш корабль снова повернул к берегу. Несмотря на мои слабые возражения, Эйдин большую часть начала плавания осматривал мои раны и накладывал свежие самодельные повязки, стараясь смягчить всё так, чтобы боль от костылей была не такой сильной, когда мне снова придётся идти. На мою благодарность он ответил привычным пренебрежительным хмыканьем и наконец занялся собственными ранами.

После этого я беспокойно дремал, осторожно лёжа на боку, металлическое крепление переложено так, чтобы придать ногам наилучшее положение. Слишком измотан, чтобы полностью не засыпать. Слишком злой, тревожный, убитый горем и охваченный болью, чтобы спать долго. Я задрёмывал, а потом резко просыпался от лёгкого покачивания лодки — и вспоминал Аэкву, и вся беспомощная несправедливость вновь обрушивалась на меня с громом, и я лежал, глядя в ночное небо, позволяя ярости, бившейся в сердце, добавлять мне решимости — секунда за секундой.

Эйдин, думаю, даже не пытался спать. Я то и дело просыпался и видел его у носа, облокотившегося на поручень, — он смотрел, как чернильные волны Моря Квуса разбиваются серебром о наш путь. В часы бодрствования мы иногда разговаривали. О том, что сказал Ка, может ли это быть правдой. О том, что будет дальше. Но по большей части мы молчали. Пленники собственных мыслей, тревог и скорбящего гнева. Мы делили тяжкое бремя, находясь рядом, даже если ни один из нас не произносил его вслух.

И теперь, следуя за мертвецом мимо могил и мавзолеев, я знаю, куда мы направляемся. Это подтверждается, когда мы сворачиваем на почти невидимую тропу, ведущую в гору, и проходим под аркой — надпись на ней едва различима в предрассветном сумраке.

Смерть — это дверь в жизнь.

— Сюда Эмисса привела меня, когда мы приходили к заключённому, — мрачно говорю я Эйдину.

Он беспокойно косится на юнктия. — Зачем Конкуренция привела нас сюда?

— Конкуренция не приводила вас сюда. — Мы оба вздрагиваем и чертыхаемся от этих слов мертвеца, резких в пустоте узкого ущелья. Он поворачивается к нам, и я вдруг вижу в его взгляде осознанность, которой не было с самого Катена. — Они — враги. Враги человечества, с которыми я сражался всю свою жизнь. Не путайте нас. — Снова произнесено без интонаций, но он делает паузу, глядя на каждого из нас, словно убеждаясь, что мы поняли, и двигается дальше.

Мы с Эйдином обмениваемся растерянными взглядами и следуем за ним. Это, пожалуй, предлагает ответ на главный вопрос, который мы обсуждали по дороге сюда. Если Катаклизмы действительно призваны предотвратить нечто худшее, что может быть причиной последнего?

Кажется, ответ у нас есть.

Мысли путаются, и я вижу, что Эйдин тоже молча пытается в этом разобраться. Значит, Веридиус работал с Конкуренцией? Нет. Ему явно незачем было так намеренно запутывать — и он сам признал, что сделал собственные выводы о древнем враге, описанном в руинах, и его роли в Катаклизмах.

И всё же. Это откровение выбивает меня из равновесия сильнее, чем должно, разрушая истину, в которой я почему-то был уверен. Меня тошнит. Странное, острое отвращение. Будто мне важно было, чтобы моё первоначальное понимание оказалось верным.

— Кто же тогда такая Конкуренция? — произношу я в тишину, пока юнктий зажигает фонарь и мы углубляемся в темноту тоннеля.

Юнктий ровно шагает впереди. — Не «кто». «Что». Самодостаточная решётка иунктиев. Остатки разрозненной системы, которая некогда управляла жизнями сотен миллионов людей по всему миру. По всему миру — до Раскола.

Я обмениваюсь взглядом с Эйдином, который чуть качает головой. Столь же ошеломлён. — Система?

«Великая, независимая машина, собранная из мёртвых. Взаимосвязанная, каждый элемент которой тщательно выверен. Более обширная, сложная и неодолимая, чем вы можете вообразить». Мы идём другим путём — не тем, которым вела меня Эмисса, — и вдруг перед нами вырастает тупик в виде огромной обсидиановой плиты, разделённой на три отдельные панели. По центральной сверху вниз рассекает золочёный символ Иерархии.

Юнктий жестом указывает мне вперёд, не давая расспросить о странном заявлении дальше. «В двух крайних секциях заключена Воля. Вам нужно перенести её в центральную. Но как только эта дверь откроется, у нас будет несколько часов — если не меньше — до прихода вашего Военного ведомства, которое постарается нас остановить. Поэтому нужно двигаться быстро».

[]Я киваю. Делаю глубокий вдох и выполняю его указание.

Отполированная чёрная поверхность вздрагивает и уходит в землю.

Мы с Эйдином стоим на месте, пока юнктий шагает вперёд.

— Вэк. — Я произношу это почти беззвучно.

— Вэк, — тихо соглашается Эйдин.

Мы находимся на самом нижнем уровне пространства глубиной в сотни футов и не меньшей высотой, залитого жутковатым зелёным светом. Впереди и позади пол полого поднимается, переходя в несколько ярусов, соединённых вырубленными в камне лестницами. Влево и вправо пространство простирается в обе стороны, насколько хватает глаз. Огромный, полуцилиндрический тоннель.

И он заполнен — не только вдоль дорожек нашего уровня, но и на ярусах выше — телами.

Я стою не двигаясь. Оцепенев. Даже притупившаяся, непрекращающаяся боль в ногах на миг забыта. Должно быть, весь горный массив — весь горный хребет Агерус — выдолблен изнутри, чтобы вместить этот огромный склеп. Поначалу я думаю, что это увеличенная копия руин близ Академии: те же нефритовые огни, те же тела, распростёртые вертикально на белых каменных плитах. Только ни одного клинка, пронзившего сердце. И они не обнажены — все облачены в одинаковые простые чёрные хитоны.

И — приглядываюсь к одному из ближайших — смотрят стеклянными глазами прямо перед собой. Мёртвые, несомненно, но у этих трупов глаза не вырваны.

Слабое утешение перед лицом чудовищного масштаба происходящего. Их тысячи. Десятки тысяч. Они тянутся до бесконечности.

— Что это за место? — шепчу я, почти себе под нос.

— Это Некрополь. — Юнктий манит нас следовать за ним, и мы трогаемся в путь по дорожке налево под давящей тяжестью тысяч пустых взглядов. По напряжённым плечам Эйдина видно, что он так же потрясён и встревожен, как и я, — хотя, по крайней мере, ни малейшего признака движения нет, ни проблеска неестественной жизни ни в ком из мужчин, женщин — а порой и детей, — мимо которых мы проходим. — Ваша эпоха обнаружила его совершенно пустым — больше века назад, я полагаю. Это наследие иных времён. Одна из наших первых попыток создать нечто, способное сравниться с Конкуренцией. Конечно, ваше Военное ведомство так и не разгадало этого; оно просто использует его для сохранения доступа к знаниям. В особенности к знаниям своих врагов.

Я смотрю вокруг в ошеломлённом ужасе. — Сколько их?

— Около восьмидесяти тысяч. — Никакой интонации в голосе. Никакой оценки. []— В этом зале содержатся самые последние, но есть ещё десятки подобных ему. Ваш народ заполнил это место убитыми за целый век завоеваний. Все — от великих вождей до последних слуг, которые однажды случайно услышали нечто важное. Все без исключения, в чьих умах всё ещё хранится что-то ценное.

Я едва успеваю осмыслить это, пока наш путь слегка забирает вверх — к возвышению в центре огромного тоннеля. Двадцатифутовый обсидиановый треугольник, поднятый над рядами трупов по обе стороны. «Вы хотите, чтобы я пробудил некоторых из них». Это единственный логический вывод.

Юнктий начинает подниматься. — Я хочу, чтобы вы пробудили всех их, Катен.

Его слова висят в воздухе, пока мы поднимаемся. Я открываю рот. Закрываю и бросаю взгляд на Эйдина — нахмуренные брови говорят о том, что он так же растерян, как и я, и не знает, что ответить.

— Как? — спрашиваю я в конце концов, когда мы достигаем помоста. Его поверхность — не единый кусок, как мне казалось снизу, а четыре части: три треугольных камня по каждому углу и один перевёрнутый в центре. В каждом из внешних треугольников лежит труп. Они выглядели бы почти мирно в своём покое, если бы не тонкие двухфутовые шипы из обсидиана, торчащие из их грудей.

— Вам нужно лишь оживить этих троих — им не требуется больше, чем Воля двух-трёх человек на каждого. Механизмы этого места сделают всё остальное. — Он замечает моё недовольство объяснением. — Юнктий способен уступить куда больше, чем нужно для их пробуждения, а это означает, что одно из главных свойств Синхронической Воли — способность производить то, что называется Каскадом. Эти первые три иунктии уступят вам свою Волю, а затем используют её остаток, чтобы пробудить других. Те уступят её следующим и разбудят ещё больше. И так далее, и так далее. Учитывая масштаб происходящего, им дано предписание максимизировать эффективность и начать создавать внешние пирамиды, как только семь уровней под вами будут заполнены. В итоге вы обретёте мощь Принцепса и армию, которую можно будет принудить следовать вашим приказам.

Я стою. Голова идёт кругом, сердце колотится, пока я пытаюсь осмыслить сказанное. Это безумие. — Восемьдесят тысяч. — Всё ещё недостаточно, чтобы сравниться с легионом — для создания пяти тысяч Сексты нужно вчетверо больше, — но… боги.

— Восемьдесят тысяч, которым не нужны ни пища, ни сон. И которые могут умножать свои ряды, если вас вынудят сражаться.

Я бледнею, осознавая его слова. Медленный, ползучий ужас охватывает меня, когда я представляю мощь армии, способной на то, что он описывает. Мёртвые каждого []врага пополняют её ряды. Она растёт и растёт. Каждая битва делает её сильнее, больше и неодолимее.

Странным образом — совсем не иначе, чем Иерархия покорила мир.

— Не делай этого, Вис. — В голосе Эйдина слышится неподдельный ужас, пока он оглядывает три тела, пригвождённые к помосту. — Это… больно. Неправильно. Ничем не отличается от того, о чём мы говорили после твоего визита сюда с Эмиссой. Когда человек умирает, а его тело — его разум — используют вот так. Быть в ловушке, где даже смерть не является концом… — Он оборачивается ко мне и кладёт тяжёлую руку мне на плечо. Серьёзные синие глаза смотрят прямо в мои. — Не. Делай. Этого.

Долгие мгновения я молчу. — А твои родичи в лагере Редивиуса?

— Мы найдём другой путь.

Я медленно киваю. Странно успокаивает сила его безнадёжного убеждения.

— Катенец. Я допускаю, что тебе это кажется отвратительным, но пойми: такова жертва, которую неизбежно приходится приносить таким людям, как мы с тобой. Вместо лёгкого дара — нашей жизни — мы обязаны претерпевать сотни маленьких смертей собственного «я», чтобы защитить этот мир. Не потому что то, что мы делаем, — хорошо, а потому что само добро перестанет существовать, если мы этого не сделаем. — Юнктий делает шаг вперёд. — Ты был прав тогда, в Катене. Мне нужно, чтобы ты остановил эту войну. И сверх того — мне нужно то, на что ты способен, ибо теперь только ты способен на это. Думай хорошенько. Прими решение без сожалений, но знай: если ты хочешь по-настоящему что-то изменить, впереди ещё немало таких же — куда труднее и куда значимее.

Его голос затихает в эхе зелёного тоннеля, и наконец мы трое смотрим друг на друга в молчании.

Я медлю, затем закрываю глаза. Меня качает от усталости, от пульсирующей боли в ногах и раздражающей ломоты под скобами. Чай Кадмоса почти перестал действовать.

Сила немногих — это всё, что имеет значение.

Отец когда-то говорил мне, что люди становятся тем, что выбирают, а не тем, что намереваются. Интересно, что бы он сказал мне сейчас.

Прежде чем я успеваю передумать, делаю два шага, приседаю рядом с первым телом, кладу руку на лоб мертвеца и наделяю его имбуацией.

Тонкое обсидиановое острие, торчащее из его груди, втягивается, медленно уходит вниз и исчезает в теле. Он садится, и его рука находит мою прежде, чем я успеваю отдёрнуть её. Ни слова, но я сразу ощущаю, как небольшая доля Воли перетекает ко мне. Он разжимает хватку. Каждое движение скованное, намеренное. Ни интереса, ни узнавания в глазах.

[]Я вздрагиваю и не останавливаюсь смотреть, что будет дальше. Перехожу ко второму холодному телу. Имбуирую. Вся моя подготовка делает это таким лёгким теперь.

— Вис? — Голос Эйдина. Далёкий сквозь стук моего сердца.

— Он сделал свой выбор, — тихо отвечает юнктий.

Как только второй иунктий уступает мне, я перехожу к третьей пригвождённой фигуре. В углу зрения — движение. Первый уже на ногах, спускается с помоста со спокойной, механической целеустремлённостью.

Я имбуирую третьего. Смотрю, как чёрный мерцающий осколок камня втягивается. Позволяю ему отдать мне половину своей Воли.

Затем устало опускаюсь на место, пока он встаёт и целенаправленно следует за двумя другими.

Минуты текут в оцепенелом, смутно тошнотворном молчании. Поначалу движутся только три иунктия. Затем шесть. Затем дюжина. И так дальше — расширяющаяся рябь пробуждающихся мертвецов. Воля, уступаемая мне, нарастает всё большими приращениями. Усталость начинает уходить, хотя сомнения — нет.

— Они будут продолжать, пока каждый узел не заполнится до своего наиболее эффективного уровня, — говорит юнктий за моей спиной. — Когда их пирамиды будут выстроены, они не смогут нападать друг на друга, на тебя или покидать этот тоннель — но в остальном вернут контроль над собой. Над своей памятью. Любые дальнейшие ограничения — на твоё усмотрение.

Теперь пустых белых плит больше, чем занятых. Целые группы иунктиев начинают исчезать дальше по тоннелю в обоих направлениях.

Через какое-то время Эйдин наконец спускается ко мне. Его глаза полны грусти, пока мы смотрим вместе.

— Страх — это отсутствие контроля, Эйдин, — говорю я ему наконец. — И я устал бояться. Я хочу снова видеть справедливость в этом мире.

Он смотрит на меня с печалью. Кивает.

— Я всё равно с тобой, — тихо обещает он.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем начали звучать первые голоса. Вопросы, расходящиеся эхом. Тревожные, скорее, чем гневные. Я вижу, как иунктии замедляются, качают головами и оглядываются в растерянности, словно пробуждаясь от сна. Вскоре тоннель наполняется не медленным шарканьем ног, а приглушённым гулом сбитых с толку голосов.

Я снова встаю. Обвожу взглядом толпу. Некоторые начинают собираться у подножия нашего помоста, хотя никто не поднимается по лестнице. Но мы — естественный центр внимания здесь, наверху. И очень скоро мне придётся объяснять, что происходит. Ради чего я всех их пробудил.

[]— Диаго?

Сердце моё замирает от женского голоса, прорезающего низкий гул слева внизу. Я медленно оборачиваюсь. Не веря. Обшариваю взглядом волнующуюся толпу.

Я вижу их. Рядов за несколько, но пробирающихся вперёд и сквозь. Тёмные вьющиеся волосы и золотистая от солнца кожа. У младшей длинные волосы растрёпаны, дики — совсем не так, как обычно. У старшей — те же, точь-в-точь такие, какими я их помню.

Их глубокие карие глаза — зеркало друг друга и моих собственных — смотрят на меня. Я не двигаюсь. Не дышу. Не могу говорить.

И вот я уже сбегаю по лестнице так быстро, как позволяют мои сломанные ноги, — навстречу матери и сестре.

Растерянная толпа расступается передо мной, и вдруг я уже здесь. Стою перед ними. Это они.

На обеих улыбающихся щеках — слёзы.

Я не спрашиваю об Отце, о Кари, о том, как. Я держу их. Рыдаю вместе с ними. Смеюсь с ними. Никаких объяснений, никаких слов — только наши имена, снова и снова, в ошеломлённой радости. Я забываю о том, что только что сделал, и о том, что непременно будет. Забываю о ногах. О боли. О войне. Последние пять лет спали, и я укутан в безопасность и безусловную любовь их объятий, и этого достаточно.

Этого достаточно.

Когда слёзы высыхают достаточно, чтобы снова сфокусироваться, я вижу, что Эйдин спустился вслед за мной. Он смотрит. Сначала я думаю, что на Ису, но потом понимаю: его взгляд устремлён за мою спину.

Впервые с самого Юдициума я вижу, как он улыбается.

И прежде чем я успеваю обернуться, прежде чем успеваю осознать происходящее, из гула голосов за спиной раздаётся знакомый голос. Насмешливый, тихий и совершенно растерянный.

«Привет, Вис.»

OceanofPDF.com