LXXV

ВСЁ ДВИЖЕТСЯ МЕДЛЕННО. ОТДАЛЁННО. ЭТО СМЕРТЕЛЬНЫЙ удар. Даже если бы я не чувствовал этого по жгучей боли в животе или по беспомощному стону, вырывающемуся из моих губ, я слышал бы это в яростных криках со стен. Мне удаётся взглянуть сквозь туман. Там Тара, кажется мне. Её поддерживал Фергус. На её лице — смертоносная ярость.

Её отец, напротив, смотрел бесстрастно. Я не знал, ничего ли он не чувствовал при виде происходящего, или же просто не позволял себе показать слабость перед Галлхобаром и его людьми, — но это был верный выбор.

— Ты видишь, Ронан. — Галлхобар дышал тяжело. Сталь ещё сидела в ране, рука его лежала на рукояти. — Такова судьба всех, кому ты благоволишь. — Он притянул меня к себе, положив руку за голову, и улыбнулся мне в лицо; его дыхание горячим зловонием ударило в ноздри.

Затем он рванул меч и взмахнул им. Серебристая дуга, разбрызгивавшая багровое в чистом рассветном свете.

Голова Ронана покатилась в сторону, когда его труп осел на доски у нас под ногами, и из перерезанной шеи хлынула пузырящаяся кровь.

Секунда тишины. Две. Затем со стен поднялся гневный крик — ярость и проклятия посыпались градом, — и даже окружавшие нас воины побледнели: потрясённые взгляды метались от обезглавленного трупа Ронана друг к другу и обратно. Я ещё многого не знал об этой культуре, но Ронан сдался Фиахре, и я понимал: король — по Старым Путям или нет, враг или нет — мог рассчитывать на куда большее уважение в смерти. Даже от Галлхобара.

Изнутри стен доносились крики; я не мог разобрать их сквозь боль, но казалось, будто воины рвутся в бой. Видимо, того и хотел Галлхобар. Выманить их, пока Фиахра не вернулся. Присвоить себе победу. Всё было смутным, далёким. Тяжесть серебряной руки тянула плечо, тянула мышцы, клонила меня набок. Где-то на краю сознания я, кажется, услышал, как открываются ворота Каэра. Боевые кличи и лязг стали.

Когда первые лучи рассвета коснулись озера, Галлхобар пинком сбросил меня через край — в воду.

Она была ледяной. Я был так измотан и так ранен, что потрясение едва ощущалось. Серебряная рука — как наковальня; я слабо забился, пытаясь освободить настоящую руку от пут, но Галлхобар затянул их слишком хорошо. Я тонул. Чистый солнечный свет, казалось, следовал за мной — всегда чуть выше. Достаточно светло, чтобы видеть, хотя поверхность вскоре исчезла из виду. Вода была пресной и прозрачной, но на дне были лишь тростник и ил. Вниз, вниз. Слишком глубоко. Я опустился на дно — серебряной рукой первым — в грязь. Ещё задерживал дыхание, хотя уже не понимал зачем. Инстинкт, должно быть.

И тогда рядом оказался мой отец.

Потребовалась секунда, чтобы осознать происходящее: он присел рядом со мной, его движения были подчёркнуто медленными из-за воды. В мути его почти нельзя было узнать — волосы колыхались вокруг головы. Я увидел отражение Кари и едва не выдохнул остаток воздуха в беззвучном рыдании.

Но это был он. Никакого толчка Воли от него — и всё же он был здесь, в конце. Кровь текла из моего живота, как дым. Я едва держался. Он распутывал путы, удерживавшие мою здоровую руку за спиной. Освобождал её. Но видел, что я угасаю — и угасаю быстро. В его движениях была срочность. Я по-прежнему верил, что он спасёт меня.

Он вырвал верёвку. Присел рядом, пока я оставался на коленях, серебряная рука по-прежнему якорила меня к мягкому озёрному дну.

Он снял медальон со своей руки и застегнул его на моей шее.

Толчок в воде, рывок — медальон лёг на грудь. Энергия. Жизнь. Агония в животе чуть отпустила. Лёгкие больше не казались готовыми лопнуть. Прошло мгновение, прежде чем я понял — а когда понял, принялся яростно мотать головой. Нет. Я не хотел, чтобы он делал это. Не ради меня. Не снова. Я стал нашаривать медальон, чтобы снять его и вернуть.

Он улыбнулся мне и твёрдо удержал мою руку. Тёмные синяки проступали вокруг его шеи. Невозможно — едва различимо в мутной воде — он улыбался. Утешал меня. Он утешал меня.

Я снова стал ребёнком, и всё, чего я хотел, — чтобы отец был рядом. Всё, чего я хотел, — чтобы он остался.

Его объятие было долгим и нежным. Ладонь — у меня за затылком, лоб — прижат к моему. Я смотрел на него умоляюще. Всё ещё прикованный своей рукой ко дну. Я хотел сказать ему то, что должен был сказать три ночи назад. Он говорил мне, что всё, чего он хотел, — это чтобы я стал самим собой.

Но всё, чего я когда-либо хотел, всё, чего я хочу по сей день, — это быть похожим на него.

Я хотел сказать ему, что люблю его. Хотел сказать, как сильно люблю его. В последний раз. Я беззвучно произнёс слова.

Его глаза потеплели, и он беззвучно повторил их в ответ. Его руки ослабли. Он стиснул зубы и сделал последнее усилие, сжав моё плечо.

Мужества, добавил он. Всё ещё улыбаясь.

Затем он отпустил меня — и свет угас в его глазах.

Я взвыл от боли в воду, когда он стал уплывать в темноту, унесённый течением к устью реки. Я сжал кулаки, борясь с волной горя, с болью, с кошмарной безнадёжностью всего происходящего.

Воздух вышел из лёгких, но я всё ещё был в сознании, всё ещё ощущал себя. Кровь, вытекавшая из живота, кажется, унялась. Рана болела, не исцелилась чудесным образом. Но медальон отца заливал меня Волей, удерживая жизнь. Сохранял меня — так, как он и говорил. Не позволял мне умереть, пока я сидел, убитый горем, на дне озера.

Через несколько секунд я ощутил слабейший из толчков. Незаметный, если бы он не был так близко. Прямо за глазами.

И я понял, что держу голову руками.

Рассветный свет прожигал путь ко мне, пока я поднял левую руку перед лицом. Медленно поворачивал её туда-сюда с изумлением. Медленно, не веря себе, шевелил пальцами — они поблёскивали серебром в косых лучах.

Я чувствовал свою руку.

Тяжесть исчезла. Дело было не только в воде. Я чувствовал её — так же, как чувствовал копьё, когда пользовался насцеанн. И всё же это было ещё глубже. Нечто большее. Я потянулся и ослабил болезненные кожаные ремни, которыми рука была прикреплена к плечу. Она не упала.

Я вложил в него Волю. Я знаю, что это правда — чувствую её незыблемую достоверность, хотя сама невозможность этого сражает меня. Как в Форнаксе. Какой-то дальний инстинкт, а не знание, рефлекс, которого у меня быть не должно, — и всё же он есть. Образ руки, запечатлённый в моём разуме.

Наконец — сквозь всё замешательство, неверие и не утихающую боль — я встаю. Отодвигаю горе в сторону и понимаю: что бы ни происходило, сейчас не время задавать вопросы. На одно дикое мгновение я думаю о том, чтобы броситься за течением, найти тело отца и вернуть амулет, подаривший ему жизнь. Но я знаю: если попытаюсь, не выживу. Знаю, что он сам не захотел бы этого.

И я знаю из того, что услышал прежде, чем Галлхобар попытался утопить меня: битва за Каэр Арас начинается там, наверху.

Я иду обратно к берегу; может быть, я и не чувствую веса руки, но понятия не имею, как поплыву с ней. Вокруг светлеет. Вода становится прозрачнее по мере того, как я поднимаюсь. Зелень и муть остались позади. Впереди, сквозь колышущееся мелководье озера, мерцают вспышки стали.

Я иду вперёд ровным, решительным шагом. Голова пробивает поверхность. Едва рот достигает воздуха, я вдыхаю. Не потому что нуждаюсь в этом — медальон на мне. Но не дышать — тревожно, и тело сразу ощущает себя сильнее от этого простого действия.

Поначалу никто меня не замечает. Большинство воинов смотрят в сторону ворот, где бой наиболее жаркий; сами ворота открыты, и за теснящейся толпой мне не видно, что происходит, но я представляю себе кровавую и жестокую схватку. Галлхобар отступил к берегу, но стоит там со своими людьми, наблюдает. Меч в одной огромной руке, копьё в другой. Довольное выражение на лице.

— Галлхобар! — Я ору это, имя вырывается из горла, пока я бреду по мелководью. Грудь выходит из воды. Звуки боя громки, но мы ещё достаточно далеко от самого пекла, чтобы мой голос прокатился над водой эхом.

Он оборачивается. Вместе с ним — большинство людей на берегу. Несколько мгновений уходит у них на то, чтобы разглядеть меня. Я слежу за реакцией Галлхобара. Его взгляд встречается с моим, и он на секунду просто смотрит — пусто. Не понимая.

Я делаю ещё шаг. Ещё. По рядам его людей прокатываются тревожные перешёптывания, и всё больше и больше бойцов отворачиваются от ворот — ко мне. Я делаю ещё шаг. Ещё. Длинные волосы свисают вокруг лица, с них стекает вода. Кончик моей сверкающей серебряной руки выходит из воды — и в толпе слышится явственный выдох.

Я продолжаю идти. Взгляд прикован к Галлхобару. Я понимаю, как это выглядит для этих людей — я выхожу из озера на рассвете, каким-то чудом живой, — и часть меня не хочет этим пользоваться, но я знаю, что должен. Для этих людей битва — меньше о стратегии и больше о мужестве. О убеждённости. Когда гнев от предательства Галлхобара иссякнет, те, кто в Каэр Арасе, вспомнят, что сражались за мёртвого человека.

Но теперь? Теперь им будет казаться, что сами боги избрали их для победы.

Вода достигает моего пояса, и я высоко поднимаю серебряную руку. Нарочито сжимаю её в кулак, чтобы все могли видеть.

По зрителям проходит стон. Всё как будто затихает. Металл ещё звенит о металл, но теперь это звучит отрывистее; с обеих сторон раздаются окрики к сражающимся. Они медленно расходятся. Отступают.

Прежде чем кто-нибудь придёт в себя от изумления, мне нужно оружие. У берега, на краю дамбы, в нескольких шагах отсюда, я чувствую пульс. Я направляюсь туда; если меня снова отвергнут как недостойного, я просто сделаю то, что сделал в Форнаксе, и заберу из него Волю сам.

Я вижу причину пульса. Рядом с окровавленной головой Лира — застывшей, с остекленевшим взглядом — лежит его посох.

Я колеблюсь, затем наклоняюсь и поднимаю его.

Битва исчезает.

Огромный ротонд из белых колонн и белого камня, а за ним — белые горные вершины. Ледяной ветер режет лицо, пронизывает сочащуюся рану в животе. Я спотыкаюсь, едва не роняю посох от потрясения при этом мгновенном переходе. Передо мной мужчина в белом плаще усмехается.

— Ты не перестаёшь удивлять, Деаглан, — говорит Лир.

— Лир? — Я озираюсь, дезориентированный, хотя и узнаю это место; позади него стоят другие люди — мужчины и женщины, тоже в белых плащах. Они молча держатся в тени колонн, наблюдают. Мой взгляд возвращается к друиду. Я видел, как он умер.

— Успокойся. Я привёл тебя в темпеалл альбиос. У нас не много времени, и я… — Он умолкает, разглядывая меня. Выражение решительности сменяется растерянностью, затем печалью.

— О, мальчик. Сколько горя ты несёшь, Деаглан, — говорит он тихо. — Мне очень жаль.

Я делаю шаткий шаг. Позволяю ему шагнуть вперёд и поддержать меня. Его рука крепка. — Я не понимаю. Как я оказался здесь? — Замешательство заглушает всё остальное, что бурлит внутри, — по крайней мере пока.

— Ты по-прежнему в Каэр Арасе. Это место разума. И хотя этот разговор займёт лишь мгновения там, в Каэре, эти мгновения важны. — Он берёт меня за плечи. Спокойно, в раздумье. — Продолжай то, что намеревался делать. Брось вызов Галлхобару. Но сначала объяви, что его жертвоприношение отвергнуто. Скажи всем, кто может слышать, что вместо этого ты помазан драои насцеанн самим Диа Домхайном и что они не должны биться. Скажи им, что те, кто на стороне Фиахры, обесчестили Старые пути и будут прокляты богами, если продолжат свой нынешний путь.

Я опираюсь на него, стараясь осмыслить услышанное. Не знаю, откуда ему известно, что происходит, но он прав: я как раз собирался бросить вызов Галлхобару. — А если люди Фиахры не послушают?

Он мрачно улыбается. — Они послушают, Деаглан. А когда ты убьёшь Галлхобара, они сдадутся.

Я киваю в знак согласия — не зная, как иначе ответить. — Лир. Ты… мёртв? — После отца я должен допускать такую возможность.

— Вопрос, требующий непростого ответа. Я знал, что сделает Галлхобар; он всегда был грубияном, считавшим себя благословлённым и защищённым богами, потому что ему было даровано насцеанн. Но да. Моё тело, по крайней мере, ушло. — Он вздыхает с сожалением. — Время идёт, Деаглан. Тебе нужно идти. Спаси народ Ронана, и я всё объясню. Спаси их, и даю тебе слово, что обучу тебя, и вместе мы найдём смысл твоего пути сюда.

Он делает шаг назад и сжимает мою руку в своей.

— Моя сила — твоей, Деаглан, — тихо произносит он.

Всё обостряется. Рана — менее болезненная. В членах — обновлённая сила.

И вот я снова на берегу озера Арас, и сражение почти прекратилось, и все смотрят.

Мгновение — и я беру себя в руки. Не время предаваться растерянности. Я снова нахожу Галлхобара взглядом — он стоит, глядя с неверием.

— Галлхобар ап Дрин, я вызываю тебя. — Мой голос твёрдый и громкий, кажется, звучит громче, чем должен, разнося звук над полем боя. Голова ясная, боль в животе — не более чем досадная помеха. И всё же. Я держусь на эмоциях. На ярости, горе и отчаянии, вопреки всем усилиям сохранять внешнее спокойствие. Я высоко поднимаю посох Лира. — Боги отвергли твою жертву. Диа Домхайн помазал меня драои насцеанн и послал назад осудить тебя и всех, кто следует за Фиахрой, за поругание Старых путей. — Я оборачиваюсь к наблюдающим воинам и воительницам и потрясаю серебряной рукой. — Воины! По этому знаку знайте, что ваши вожди обманули вас. Бросьте оружие и принесите искупление, или же примите гнев богов за ваше неповиновение им.

Последние схватки прекратились. Над всем висит жуткая тишина. Я иду к Галлхобару. Моя смелость действует. Воины Фиахры не преграждают мне путь. Больше того — когда я прохожу мимо, срывая с себя мокрую тунику, оставаясь лишь в штанах, как и они, — они отступают. Расступаются передо мной.

Галлхобар впервые выглядит растерянным. Он злится, но не понимает почему, не в состоянии осмыслить, как такое возможно. Губа его скривилась, пока он разглядывает меня. Видит открытую рану у меня на животе. Видит, как серебряная рука не тянет меня вниз, как движется так же плавно, как любая другая часть тела.

И он видит, что всё замерло — все смотрят на нас. Видит, как его люди пятятся при моём приближении.

Он рычит, изготавливает оружие и бросается вперёд.

Я снова подвижен, снова в полной готовности, но бежать мне не по силам. Поэтому я жду. Он кричит, налетая на меня. В его чёрных глазах — отчаяние. Он понимает, что я значу для этой битвы теперь.

Он обрушивает клинок со всей силой.

Дрожащий звон разлетается над молчаливым полем боя. Я почти так же удивлён, как и Галлхобар, когда мы застываем оба — его клинок давит на мою серебряную руку. Железо должно было хотя бы поцарапать её. Но нет — несмотря на бешеную мощь удара, не оставило ни следа.

И я не отступил ни на шаг. Галлхобар крупнее и сильнее, он должен был смять меня, но мы стоим, он давит, а я не двигаюсь.

Он ревёт, отдёргивает руку и рубит снова — всей силой. На этот раз я поднимаю ладонь и пытаюсь поймать клинок. Тот раскалывается, сверкающие осколки разлетаются в солнечном свете. Галлхобар вскрикивает, когда один из них впивается ему в щёку.

Я ошеломлён не меньше, чем он, но слежу, чтобы это не проявилось. Теперь это — представление. Галлхобар выбит из равновесия, и с этим медальоном на шее, с тем, что сделал для меня Лир, я, пожалуй, смогу его одолеть. Но это не будет иметь значения, если его армия тоже не дрогнет.

— Беги, Галлхобар. — Интересно, как далеко я могу зайти. — Беги, или умри с позором.

На мгновение мне кажется, что это сработает. Глаза Галлхобара широко раскрыты, и я вижу, что он обдумывает это. Вижу, как он подёргивается, как отчаянно хочет повернуться и вырваться из безумия, которое внезапно обрушилось на него с моим появлением.

Но нет.

— Сражайтесь! — Он поднимает копьё и ревёт на окружающих его людей, его рычание прокатывается до самых ворот и перекатывается над Каэр Арасом. — Не стойте! Сражайтесь!

Те не двигаются.

Обе стороны продолжают отступать друг от друга, и всё больше воинов Фиахры оборачиваются к нам. Наблюдают. Лица мрачные. Оружие они не бросили. Наверное, я и не ожидал этого — ещё не сейчас. Если я не смогу одолеть Галлхобара, мои слова всё равно окажутся ложью.

Галлхобар тоже это понимает.

Он бросается на меня, и всё начинается снова.

Я не знаю, сколько длится этот бой. До меня доходят лишь отрывочные образы немой, смыкающейся толпы, окружившей нас кольцом. Я не так хорош, как Тара, но Галлхобар — уже не тот, кто сражался с ней. Его уверенность превратилась в растерянную злость, удары — из рассчитанных в сокрушительные и беспорядочные. Моя серебряная рука для защиты куда эффективнее любого клинка. И хотя я ранен, жизнь, которую дал мне отец, сила, которую дал мне Лир, — этого достаточно. Это больно. Всё это больно. Но я не останавливаюсь.

Через какое-то время я вижу, как вера Галлхобара начинает гаснуть. Его боевые кличи становятся всё более отчаянными. Удары — всё более беспорядочными. Трижды он попадает, нанося глубокие раны, которые свалили бы обычного человека. Но не меня. Не сегодня.

И вот он открывается, я прохожу в эту брешь, и он шатается — колено уже не держит его.

Он смотрит на подломившуюся ногу. Не верит. Сокрушительный удар. Даже для него.

Посох снова мелькает и бьёт его по запястью; он роняет оружие, спотыкается и падает навзничь, и вдруг тьма вытекает из его глаз. Оставляя только растерянность и ярость.

— Ты не насцеанн. Ты никогда не был достоин, — рычит он.

Я наклоняюсь. Подбираю его копьё серебряной рукой. — И ты тоже, — тихо говорю я ему.

Я вгоняю копьё ему в сердце.

Он смотрит на меня снизу. Издаёт тихий удивлённый хрип. Почти печальный звук.

Он замирает.

Я оставляю копьё в нём. Пустые глаза его устремлены в светлеющее небо. Важно, чтобы его воины видели его именно таким.

Я двинулся к воротам — шагом, не бегом, — и люди Фиахры расступались передо мной, как вода. Многие уже обратились в бегство: мужчины и женщины разбегались по полям и укрывались в окрестных лесах, боевое безумие сменилось паникой.

Сначала — ручеёк. Потом — поток. Потом — настоящий потоп. Те, кто стоял слишком далеко, чтобы видеть падение Галлхобара, теперь замечали меня, отрывали взгляды от настороженного наблюдения за врагом — и видели его огромное тело на земле, с торчащим из груди копьём. Он не был их королём, не был любим ими, но он всё же оставался величайшим воином среди них.

Фиахра, быть может, и не здесь, но последствий этого дня ему не пережить — в этом я был уверен.

[]Я был так тяжело ранен, что едва мог двигаться: новые раны, нанесённые Галлхобаром, сковывали меня. Даже с медальоном отца, даже с той силой, которую занял мне Лир, я не знал, как долго смогу продержаться в сознании. Я из последних сил заставлял себя идти твёрдым шагом, держать уверенный вид, не показывать, как близок к тому, чтобы рухнуть. Даже сейчас я понимал: стоит обману раскрыться — и всё может перемениться.

Но я добрался до ворот. Последние воины Фиахры либо сдавались, либо отступали, преследуемые ликующими, улюлюкающими защитниками. Меня быстро провели внутрь — незнакомые мне люди, обращавшиеся со мной с почтением. Я был слишком измотан, чтобы просить их этого не делать.

Я нашёл угол в стороне от всех, укрылся от чужих глаз. Опустился спиной к стене.

Закрыл глаза — и больше ничего не знал.

OceanofPDF.com