LXXII

МНЕ БЫЛО ВОСЕМЬ, КОГДА КОРАБЛЬ, НА КОТОРОМ ПЛЫЛ МОЙ ДЯДЯ, ПОГИБ в шторм, унеся всех, кто был на борту. Я хорошо помнил огромное горе отца, однако моё собственное было странным. Оно присутствовало — это несомненно, — но было каким-то спутанным, почти непостижимым, и потому я инстинктивно пытался отогнать его, пока оно не улеглось само собой.

Но спустя несколько недель я нашёл игрушку, подаренную дядей. Каменную лошадку, из которой я вырос так быстро, что она простояла за книгами на полке — забытая — до того самого дня. И когда я наткнулся на неё, когда вспомнил его радость от того, что он дарит подарок, я снова заплакал. Плакал свободнее, чем на его похоронах. Не готовый к внезапному осознанию гулкого, всеобъемлющего отсутствия.

Отец нашёл меня в таком состоянии, и мы немного поговорили. О жизни, о смерти, о том, как мы с ними справляемся. Когда я сказал, что больше не хочу чувствовать горя, он улыбнулся улыбкой, которая хотела бы забрать мою боль. Горе, мягко объяснил он мне, — это процесс, у которого есть только начало. Мы проходим его насквозь, а не перешагиваем через него. И потому попытка просто игнорировать его боль неизбежно оказывается бесполезным занятием.

Но сегодня ночью у меня нет выбора.

Я не чувствовал страха, осторожно спускаясь в глубины Южной тюрьмы Катена. Никакой тревоги. Я был сосредоточен на деле, но яростно подавляемые горе и гнев никуда не делись — густые, заглушающие всё остальное. Я обдумывал свои действия в отстранённой, пустой манере, словно ничто из происходящего не являлось реальным. Полагаю, именно это и делал мой разум. Притворялся, что всё это лишь кошмар — до тех пор, пока не придёт время позволить себе принять иное.

Как и многое другое, Катен строил свои тюрьмы по единообразному плану, и спуск по лестнице был тягостно знаком. Я был примерно на полпути вниз, когда запах ударил впервые. Я тут же прижал рукав к носу и рту. Здесь не должно было так вонять. Не на такой высоте.

Я шёл дальше. Добрался до подножия первого лестничного пролёта — воздух плотный и прогорклый, забивавший лёгкие. Ланистия должна была быть на этом уровне, за Сапперами, предназначенными для краткосрочных наказаний. Сначала нужно было найти её.

Мой свет коснулся первой открытой камеры, и я застыл — желчь подступила к горлу.

«Боги. Гнилые боги.» Липкая коричневая кровь покрывала белый камень. Стекла в жёлоб и забила его. Обнажённый мужчина, сейчас находившийся на Саппере, был жив и, судя по всему, не ранен — кожа бледная, дыхание хриплое. Значит, замена тому, кого убили здесь. Сделанная второпях. Никакой заботы о чистоте, никакой мысли о предотвращении болезней.

Наверное, какой-то Октав или Септим, которому не повезло изначально принадлежать к военной пирамиде. Я сомневался, что он вообще что-либо сделал не так.

Я брёл дальше, пошатываясь — от ужаса не меньше, чем из-за слабости ног; на ровной земле моя походка теперь требовала меньше усилий. Каждый третий или четвёртый Саппер нёс следы кровавой казни. Все заключённые на них были грязными, истощёнными. Не просто брошенными без ухода, а опасно близкими к тому, чтобы быть окончательно забытыми здесь, внизу.

Я ковылял сквозь вонь и страдание и пытался холодно оценить обстановку. По моему опыту, большинство Сапперов отводилось под военные пирамиды, а значит, если убийства были связаны с нынешним конфликтом — что было вполне разумным предположением, — то целью были Управление и Религия. До фестиваля тюрьмами ведало Военное ведомство. Когда они ушли, то, должно быть, поступили именно так, как Управление и Религия намеревались поступить этой ночью.

И тюрьмы тоже укомплектовывало Военное ведомство. Имело опыт их надлежащего содержания. Организовывало поставки еды и воды. Знало, что необходимо для поддержания здоровья и чистоты заключённых.

Я шёл дальше — между размазанной памятью о мёртвых и хриплым страданием остальных, — и с немалым облегчением наконец миновал последний хрипящий ужас и оказался в коридоре настоящих камер для заключённых. К тому времени, как я добрался до той, в которой числилась Ланистия, я успел вытерпеть отчаянные призывы о помощи или информации — тщательно проигнорированные — от целого множества людей. Но её камера молчала.

— Ланистия? — произнёс я её имя тихо сквозь толстые железные прутья в темноту. Ничего, и я настороженно сместился, прижался ближе и окликнул громче. — Ланистия? Это я. Вис.

Звон цепей во мраке. Движение теней.

— Наконец-то, боги прокляни.

Моя тревога разрешилась облегчённым выдохом, когда фигура Ланистии шагнула на тусклый свет, проникавший сквозь узкие щели её камеры. Она была измотана и худа, голос хрипел. Движения явно причиняли боль. Тень от того здоровья, каким она обладала каких-то пару месяцев назад.

Но выражение её лица было мрачным, а не сломленным. Физически ослабшая, но всё та же женщина.

— Если я сниму с тебя цепи, ты сможешь идти? — Я воспользовался ключом надзирателя, чтобы отпереть дверь её камеры. Распахнул её настежь. Этот жест был для самоободрения: в нынешнем состоянии она не представляла угрозы, но мне нужно было верить, что и не будет ею.

— Идти? Да. — Она сделала ещё один шаг ко мне. Осторожный. Левая рука вытянута, чтобы опереться. — Хотя ты, возможно, помнишь, что с направлением у меня могут возникнуть сложности. Что, во имя гнилых богов, вообще происходило? Меня должны были отправить на Саппер две недели назад, и той ночью вдалеке было много крика, а потом — ничего. С тех пор я получила три, может четыре скверных кормления, а последние несколько дней мне приходилось экономить воду для умывания, чтобы пить её.

Я поморщился, хотя то, что она была Октавой и сидела взаперти вот так, — вероятно, именно это её и спасло: при всём, что творилось, проще было не беспокоиться о ней, чем переводить её на Саппер. И я уже учёл, что доступа к Воле у неё не будет.

Хотя я также рассчитывал, что в этой части Аэква будет рядом со мной.

Я безжалостно подавил нахлынувшие чувства и сосредоточился на Ланистии. — Объясню по дороге, но мне нужна твоя помощь. Дай руку. — Ей нужно было видеть, и, вероятно, придётся нести Ульцискора. В лучшем мире я бы нашёл здесь что-нибудь пропитанное и Усвоил это, чтобы временно пополнить собственный запас. Но я ничего не нашёл, и даже если бы нашёл — не уверен, что сейчас у меня хватит остроты ума справиться с дополнительной умственной нагрузкой.

Она замерла. — Ты уверен?

— Проклятыми богами, конечно нет. И сразу предупреждаю: я и сам немного ранен. Так что, возможно, мне придётся забрать обратно раньше, чем хотелось бы. — Гармоническое пропитывание я освоил достаточно хорошо ещё в звании Секста, и даже с половиной Воли в ранге Квинта я всё равно буду с запасом. Я схватил её протянутое запястье, прежде чем успел передумать. Осторожно уменьшил самопропитывание, стиснув зубы от дополнительного напряжения, пока не убедился, что трачу не более половины своих возможностей. — Я свободно отдаю свою Волю.

Она ахнула, когда энергия хлынула из меня в неё; даже готовый к этому, я не смог устоять и пошатнулся от потрясения. Ноги тотчас взвыли от боли, и я едва не упал.

Ланистия подхватила меня. Поставила прямо. Когда я снова взглянул на неё, она казалась выше. Всё ещё худая, далеко не здоровая, но казалось, что муки последних нескольких месяцев остались лишь на поверхности, а не въелись в самые кости.

— Рад снова тебя видеть, — пробормотал я сквозь гримасу.

[]— Взаимно. — Она небрежно разорвала цепи, сковывавшие её запястья. — Вот так лучше.

— Хорошо. Двигаемся.

Её взгляд обратился ко мне. Слышала короткие слова, вырывавшиеся сквозь стиснутые зубы. — Мы в опасности, я так понимаю? Ты звучишь напряжённо. Даже для тебя. — Она устало и мимолётно улыбнулась, потом склонила голову набок. Резко втянула воздух. — Гнилые боги. Немного гнило-проклятыми богами ранен, Вис? Что происходит?

Комок подступил к горлу. Я подавил его. — Там снаружи всё скверно, Ланистия. Гражданская война. Принцепс Военного ведомства, Димидии и Тертии — все мертвы; Религия и Управление контролируют Катен пока что, и они провозгласили Кварта Лаврентия новым Принцепсом. Но есть трое претендентов с бо́льшим числом легионов, чем у него, и все они сожгли традиции, перестроили свои пирамиды и сами себя провозгласили Принцепсами тоже. — Я забыл, что её особое зрение позволяет видеть металл, удерживающий меня. Видеть распухшие обломки моих ног, скрытые складками тоги. Но я не мог заставить себя объяснять подробности. — Редивиус нападёт этой ночью. Все Сапперы, которые всё ещё отдают цедирование Военному ведомству, будут убиты.

Ланистия усваивала информацию так же быстро, как всегда. Выражение лица сменялось — от понимания к отвращению, к решительной благодарности, когда она осознала, зачем я пришёл невзирая на своё состояние. — Полагаю, нам стоит уходить.

— Ульцискор тоже здесь. В глубоких камерах. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить его.

Короткое замешательство, потом вздох и кивок. — Веди.

Мы двинулись обратно сквозь зловонный запах, фонарь теснил убогий мрак. Снова послышались крики, когда мой свет скользил мимо камер с крепко запертыми дверями; мы не обращали на них внимания, но я снова дал себе слово позаботиться о людях здесь должным образом. Та часть меня, что так долго работала в Тюрьме Летенс, особенно сострадала тому, через что им пришлось пройти. Но по крайней мере они переживут эту ночь.

С Сапперами дело обстояло иначе.

Ланистия, думаю, почувствовала моё колебание, когда мы начали проходить мимо первых из них. — Ты не можешь спасти всех, — тихо сказала она.

— Им не должно было требоваться спасение.

Она серьёзно кивнула. Услышала мою ненависть к тому, что нам приходится оставлять их, и разделила её. — Значит, вот из-за чего был весь тот шум.

Желудок снова перевернулся, когда мы прошли мимо очередного залитого кровью Саппера. — Не знаю, кто хуже. Те, кто это сделал, или те, кто отдавал приказы.

[]— Оба, — тихо произнесла Ланистия. — Чтобы такое могло случиться, Вис, нужна особая трусость и от командира, и от солдата. — Её голос был тяжёлым. — Там, должно быть, настоящий кошмар.

Я проигнорировал полувопрос. Не было ни сил, ни желания объяснять дальше. — Почему Военное ведомство не отпустило тебя, раз уж они потрудились устроить всё это? — Я указал на очередную залитую кровью открытую камеру, которую мы проходили.

— Здесь в любое время дежурили один Септим и один Октавус. Во время праздника? Скорее всего, даже не штатные. — Её лицо внезапно исказилось, но, думаю, не от того, о чём она говорила. Она запнулась. Помассировала лоб, потом продолжила: — Кто бы здесь ни был — они паниковали, это я могу сказать точно. Думаю, они просто сделали то, что им велели, как можно быстрее, и сбежали. Вряд ли тот, кто отдавал приказы, думал обо мне в первую очередь. — Она покачала головой. — Меня, честно говоря, удивляет, что это место оставили доступным.

— Не оставляли. В ту ночь была драка на Форуме, и Квинт Фериус был убит. — Квинт был сенатором, ответственным за тюрьмы по всему Катену. Именно его Воля изначально запирала двери.

— Хорошо. Омерзительный… омерзительный маленький человечишка. — Её лоб был нахмурен.

— Ты в порядке? — Я спросил рассеянно, больше сосредоточившись на осмотре окрестностей по мере приближения к лестнице, пытаясь найти поблизости другой источник Воли, которым мог бы воспользоваться. Но ничего не было.

— Давай сядем. Хоть на минуту. Мы можем себе это позволить? — Она указала на короткую каменную скамью у лестницы впереди. Я не возражал. Желания задерживаться не было, но ноги горели огнём. Мне отчаянно нужна была передышка.

Мы сели, и когда я беззвучно выдохнул с облегчением, Ланистия схватила мою руку. — Я свободно возвращаю твою Волю.

Поток хлынул обратно в меня прежде, чем я успел среагировать. Я дёрнулся прочь. — Что ты делаешь?

Она откинулась назад со вздохом. Несколько секунд молчала. — Я снова услышала голос, Вис. Как только ты уступил мне цедирование. И с каждым разом становилось хуже.

Я уставился на неё. Подавил порыв отодвинуться от неё; физическая боль снова стихала, пока я бессознательно самопропитывал всё, что она только что вернула. — Тот, что был, когда…

— Боюсь, что так. — Она устало улыбнулась в мою сторону. — Но теперь прошло. Думаю, пока у меня нет лишней Воли, это не сработает. И какое-то время было терпимо; я, наверное, смогу помочь поднять Ульцискора по лестнице отсюда, если хочешь рискнуть. Но ничего длиннее этого мне, думаю, не стоит пробовать. Прости.

Я молчал. Пытался сосредоточиться на настоящем, но не находил в себе движения вперёд — разум мой был разбит. Боль боролась с сердечной мукой, та — с тревогой, тревога — с яростью. Каждой из них в одиночку было достаточно, чтобы сломить человека.

— Ты что-то об этом знаешь.

Я заставил себя вернуться в настоящее. Помедлил — и тут же понял по собственной заминке, что уже всё признал. — Ты не предпочла бы услышать о том, что происходит там, снаружи?

— Это я скоро выясню сама. Ты тянешь время, — добавила она.

Я смотрел на влажную, поблёскивающую стену впереди. Вонь была гуще у лестницы, и я не опускал ткань ото рта. Я знал, что этот вопрос последует, и ещё сегодня днём обдумывал ответ. Что сказать, что утаить. Что могло бы её утешить, а что лишь сделало бы хуже.

Но теперь всё это казалось таким далёким. Таким бессмысленным. Как только мы уйдём отсюда — в зависимости от того, как долго продлится эта война и куда нас забросит судьба, — я могу не видеть её годами. Если вообще когда-нибудь увижу.

Возможностей для честности у меня не бесконечно.

И я рассказал ей.

Я не вдавался в те же подробности, что Веридиус; кроме всего прочего, времени не было. Но я объяснил в самых общих чертах про Соливагус, про другие миры и Катаклизмы. Про версию Веридиуса событий её собственного Юдициума. О том, что она пыталась спасти Каэрора. О том, что он, возможно, жив — в другом мире. Я искал скорость, а не ясность; тяжесть всего этого выжигала из голоса эмоции и интонации. Ланистия слушала, не перебивая. Я закончил меньше чем через десять минут.

— Не говори Ульцискору о Каэроре, — тихо добавил я, почти вскользь. Ланистии, как мне казалось, можно было доверить подходить к этой информации с известной осторожностью. Мой приёмный отец — другое дело. — Не думаю, что это ему поможет. Я даже не уверен, что это поможет тебе, но… мне казалось, ты должна знать.

— За семь лет это больше, чем мне удавалось узнать, Вис. Это помогает. Спасибо. — Она легонько толкнула меня плечом. — Говоря о твоём отце. Если ноги уже держат, я пару минут побуду здесь одна.

— Хорошо. — Я встал, и хотя боль вернулась мгновенно, благодаря дополнительной Воле и краткой передышке она была терпимой. — Никуда не уходи.

Она фыркнула. Я сделал несколько шагов, но прежде чем начать осторожный спуск вниз, она окликнула меня снова.

— И, Вис? — Голос её был твёрд. — Каэрор — его брат, а я — его подруга. Я скажу ему. Никогда больше не проси меня скрывать от него что-то подобное.

Я молча скривился. Подумал было возразить, но времени не было, да и смысла тоже.

Шагнул в зловонный мрак глубоких камер.

Я ПРОБИРАЛСЯ МИМО ОБНАЖЁННОГО ТЕЛА ЗА ОБНАЖЁННЫМ ТЕЛОМ, распластанных по отполированной белизне Сапперов, — слишком многие были поблёкшими и покрытыми разводами рыже-коричневого и чёрного. Свет моего фонаря поочерёдно освещал каждого, и хотя у меня был номер камеры Ульцискора, я не отрывал взгляда от лиц заключённых.

И всё же я едва узнал Релуцию.

Я споткнулся и остановился. Та сторона её лица, что мне была видна, опухла, длинные каштановые кудри слиплись на половине его. Пряди прилипли к пропитанному кровью Сапперу за её спиной. Запястья и лодыжки покрывали синяки. Зрелище, которое я знал слишком хорошо. Это было от того, как она в панике металась в оковах.

Я помедлил долгое мгновение. Осторожно поставил фонарь на пол и подошёл к рукоятке в её нише.

Это запустит таймер. Какой-то Септим из Религии или Управления получал от неё Волю, и если в обычных обстоятельствах её потеря могла бы вызвать официальный запрос в Военное ведомство, то это поднимет тревогу. Особенно так близко к нападению.

Я осторожно освободил её, провернув лебёдку.

Она пробыла на Саппере лишь несколько дней — это было очевидно; прошло немного времени, прежде чем её дыхание изменилось, в щёки вернулась краска, а в затуманенные глаза — осознанность, пока она висела на цепях. Раздался лязг — она проверяла оковы. Потом — судорожные рывки, когда она осознала, где находится.

— Уберите меня от этой штуки. — Она прохрипела, едва выдавила слова. Меня она ещё не видела и дико вертелась. — Вытащите меня отсюда.

Я зафиксировал лебёдку и обошёл, чтобы она меня увидела. Её глаза расширились.

— Диаго. — Я не знал, называла ли она моё настоящее имя намеренно, чтобы воззвать ко мне, или просто паниковала и оно первым пришло на ум. К счастью, других ушей рядом не было. — Диаго. Слава богам.

— Пока не благодари их. — Я подавил глубокий ужас при мысли о том, через что она прошла. Держал голос холодным, а взгляд — твёрдым, не отводя его от её глаз.

— Что? — Она смотрела на меня так, словно не понимала, а потом начала дрожать. В глазах стояла мольба — и на этот раз без притворства. — Нет. Ты не настолько жесток. Просто подними меня, и мы сможем—

— Расскажи мне всё, что знаешь об Ангвисе, о Юдициуме, о навмахии. Имена и планы. Оружие, которое применял Эстеван. Всё.

Она уставилась на меня. Широко раскрытые глаза. Дрожь. — Нет.

Я шагнул назад к лебёдке.

— Подожди. — Я сделал ещё шаг. — ПОДОЖДИ!

Я снова встал перед ней. Секунды уже тикали, но это был шанс, который я не мог упустить. — Начнём с чего-нибудь простого. Почему ты здесь?

— Я должна была помочь Ланистии выбраться из города, но что-то, видимо, пошло не так. Я слишком долго её ждала. Потеряла путь к отступлению. А потом ваш проклятый Терций отдал приказ меня задержать. Видимо, опасался, что я могу оказывать на тебя чрезмерное влияние. — Она выплюнула последнее слово.

Терций Эриций поместил её сюда? Если бы я не был уже настолько мёртв внутри, я был бы разочарован. — Кто ещё был причастен к нападению на Юдициум — из тех, кого ты знаешь? Либо при планировании, либо непосредственно там? — Я наклоняюсь вперёд. — Кое-что я уже знаю. Так что пойму, если ты лжёшь.

Я вижу, как она обдумывает, стоит ли отвечать. Делаю полшага назад, к лебёдке.

После этого — настоящий поток сведений. Яростных, полных самоненависти, и я не уверен, можно ли доверять им хоть в чём-то. Но я тщательно запоминаю — сквозь боль от ран и боль сердечную. Мысленно фиксирую имена, которых у меня ещё нет. Большинство из тех, что значились в списке Остия, она выдаёт — явно куда охотнее сдавая контакты из Военного ведомства, нежели из Ангвиса. Но по мере того как проходят секунды и я выгляжу всё менее впечатлённым, она добавляет ещё. Безвестные Октавы и Септимы, а затем — Магнус Квинт из Религии, который участвовал в некоторых встречах на Форуме на протяжении минувшей недели.

— Это всё, — говорит она наконец. — Это всё, Диаго. Клянусь. Все, кто знал о навмахии и Юдициуме.

Я запечатлеваю последние сведения в памяти и не ослабляю давления. — А оружие, которое ты применила на навмахии? — Я много думал об этом снова на прошедшей неделе. Не только о его разрушительной природе, но и о том, как оно полностью подавляло способность использовать Волю вокруг себя. Одно из немногого, что при должном применении могло бы остановить надвигающиеся кровопролития прежде, чем они начнутся.

— Только Эстеван знал все детали. Он говорил, что применение его было великим, необходимым злом. Он не хотел давать кому-либо возможность решить, что его следует использовать снова после его ухода. — Она замечает моё недовольство ответом. Запинается. — Остий! Остий помогал ему с некоторыми частями — теми, в которых Эстеван недостаточно разбирался, чтобы собрать в одиночку. Я однажды слышала, как он говорил, что это — сила, рождённая в схватке куда более древней и опасной, чем борьба против Иерархии. Но он никогда не говорил об этом со мной. Никогда. Я клянусь.

Я морщусь, но киваю, признавая честность её очевидного ужаса. Трудно не испытывать сочувствия. Трудно не думать, что она заслуживает каждой секунды этого.

— Объясни мне, почему я не должен оставить тебя здесь. — Я не отвожу взгляда от её умоляющих глаз. — Ты и Ангвис несут ответственность за столько смертей, Релуция. За столько боли. По моему суждению, если кто-то и заслуживает оказаться здесь — то это ты.

Она просто висит несколько мгновений. Вероятно, в отчаянии пытается решить: говорить ли честно или сказать то, что, по её мнению, я хочу услышать.

— Порой жизни, прожитые в страдании, приходится приносить в жертву, чтобы те, что последуют за ними, не оказались ещё хуже, Диаго, — произносит она наконец. — Я ненавижу это, ты знаешь. Так же, как ненавидел Эстеван. Но это работает. Разве ты не видел — там, снаружи? Недовольство? Брожение? Октавы и Септимы перешли от смирения со своим положением к осознанию его истинной природы. К пониманию того, что их роль в Республике — поскольку им не повезло родиться иначе — быть орудиями. Просто вещами для использования. Навмахия разбудила их ото сна. А затем Юдициум заставил их господ сосредоточиться больше друг на друге, нежели на них. Он показал им, что их правители мелочны, ограниченны и никогда не заслуживают доверия. Он показал им правду.

Я медленно качаю головой. Устало.

— Значит, несчастная жизнь сейчас стоит меньше, чем чья-то потенциально лучшая жизнь в будущем? — Я смотрю на неё. Даже здесь, даже сейчас она всё ещё не может этого понять. — Эти люди, быть может, несчастны, быть может, их используют, быть может, они и сами ответственны за это. Но это не значит, что они заслуживают смерти. И это никоим образом не даёт тебе права их убивать.

— Я никогда не говорила, что имею право, Диаго. — Теперь увереннее. Словно, продолжая разговор, она считает, что убеждает меня. — Только — обязанность. Мы делаем то, что необходимо для перемен. Ты же понимаешь это.

— Я понимаю это. Ты делала то, что считала наилучшим для мира. И была готова принять последствия. — Я приседаю рядом с ней. Позволяю ей встретить мой взгляд. — Так вот последствия. Мой друг была убита меньше часа назад. Её голову раздробил Терций. Отчасти это моя вина. В значительной мере — моя вина. Но она была бы сейчас рядом со мной, если бы не твоя проклятая война.

Тогда она видит это в моих глазах. Её цепи начинают звенеть. — Диаго. — Она качает головой. — Диаго, не делай этого. Я могу помочь тебе. Я тебе нужна.

— Нет, Релуция, — говорю я тихо. — Благодаря тому, что ты сделала там, снаружи, — нет.

— Освободи меня. — Она начинает биться. Её цепи кричат в темноту. — ОСВОБОДИ МЕНЯ, ДИАГО! ТРУСЛИВЫЙ ГНИЛЕЦ! ТЫ—

Я пинаю лебёдку. Цепь разматывается. Её крики смолкают.

УЛЬЦИСКОР В ПОЛУЗАБЫТЬИ, ПОЧТИ НЕСПОСОБЕН ИДТИ, КОГДА Я помогаю ему подняться по лестнице. Он даже не думает взглянуть в нишу Релуции, когда мы проходим мимо, — слишком поглощён попытками догнать самого себя, вернуть вялый разум в рабочее состояние. Спустя минуту-другую я с некоторым беспокойством понимаю, что дело не только в Саппере. Он лишился своей пирамиды из-за него. Он из Октавов, но привык быть Магнусом Квинтом. Должно быть, жизнь теперь кажется ему похожей на движение сквозь трясину.

Мы бредём в молчании, и Ульцискор в конце концов почти способен идти, не опираясь на меня. Мой приёмный отец почти не говорил, но, когда мы уже видим лестницу, он бросает на меня взгляд. — Ланистия?

— Она прямо впереди. Она всё объяснит.

— Как она?

— Усталая и сердитая.

Пауза, пока мы с трудом поднимаемся, а затем: — Есть шанс, что ты сможешь вернуть меня назад?

Мы тихо смеёмся, хотя у меня нет настроения для этого. Бредём дальше, но затем Ульцискор поднимает руку и оседает на стену. Я терпеливо жду. Я видел мужчин и женщин, освобождённых от Сапперов прежде. Никто из них никогда не добирался до двери без нескольких остановок на отдых.

Через несколько секунд дыхание Ульцискора выравнивается. Он смотрит на меня. — Почему?

Я качаю головой. — Что — почему?

— Это я заставил тебя пройти Лабиринт. Это я заставил тебя рисковать жизнью. — В его голосе звучит что-то, чего я прежде никогда не слышал. Стыд? — Я не посылал тебя на смерть, Вис — клянусь, — но… боги. Я знал, что это может случиться, и всё равно сделал. Ты мне ничего не должен.

— Я и альтернативы тебе тоже не был должен, — произнёс я тихо.

Он встретил мой взгляд, потом склонил голову. Искренний, благодарный жест.

Мы начали подниматься по лестнице. Мучительно медленно. Молча — не из страха быть услышанными, а потому что Ульцискору не хватало дыхания. Хотя я знал, что до намеченного нападения ещё оставалось время, здесь, внизу, оно казалось лишённым смысла. Лишь длина воска в моём фонаре убеждала меня, что прошли не часы.

Как только мы добрались до Ланистии, я осторожно снова уступил ей поддержку; несмотря на риск, я едва одолел первый пролёт вместе с Ульцискором. Их воссоединение после этого было почти комично кратким. Короткое объятие. Кивки взаимного узнавания, словно они встретились на ужин в Домус Телимус, а не были спасены из тюрьмы посреди вражеской территории.

— Ты ужасно выглядишь, — произнесла Ланистия ему как бы между делом, пока мы трое с трудом взбирались наверх.

— Награда за попытку тебя спасти, — выдохнул он между натужными вздохами.

— Надо было просто послать Виса. Он в этом лучше.

Ульцискор кашлянул чем-то средним между фырканьем и смехом. И хотя у меня не было сил улыбнуться привычной перепалке, что-то внутри меня слегка отпустило. Самую малость. Это помогало мне сосредоточиться на том, что я спасаю, а не на том, что потерял.

Вскоре я уже стучал в дверь комнаты охраны; последовала пауза, и я на мгновение запаниковал, что Септимы по ту сторону передумали, — но потом в замке повернулся ключ. Я придержал дверь. — Отвернитесь, Септимы. Как договаривались.

Раздражённое ворчание, ещё несколько секунд, и затем: — Хорошо. Проходите.

Оба Септима стояли лицом к стене, скрестив руки, когда я распахнул дверь. Мы прошли уже половину небольшой комнаты, когда Ланистия плавно нырнула в сторону. Подхватила нож — и прежде чем я успел понять, что она делает, перерезала горло ближайшему к нам мужчине.

Женщина наполовину повернулась на булькающий звук. Слишком поздно. Ланистия сделала ещё два шага и вскрыла ей яремную вену тоже.

— Что за… боги, чёрт возьми, Ланистия! — Я вложил силу в слова шёпотом вместо крика, хотя мне страстно хотелось именно второго. — Я же им сказал…

— Ты знаешь, что они собирались сделать, — произнесла она, бросив окровавленный кинжал на пол с лязгом. Холодно.

Ульцискор посмотрел на два тела, затем кивнул — если и не с одобрением, то по меньшей мере без осуждения.

Я только смотрел на них. Скорее уставший, чем потрясённый. Ненадолго это всё равно не спасёт людей в Сапперах. Скорее всего, это подорвёт наши шансы отразить нападение этой ночью. Я не мог понять, что чувствую по поводу двух убийств, которые только что видел. Я не чувствовал ничего.

Я медленно, с трудом подобрал ключ Воли Септима и открыл дверь в Катен.

— Ты что-нибудь знаешь о моих родителях? — Ульцискор снова обрёл голос, когда дверь тюрьмы закрылась за нами. — Или о Релуции? Или о Кадмосе? — Его разум нагонял происходящее.

— Кадмос дома. Они позволили мне занять Домус Телимус, и он теперь Диспенсатор, так что считается Управлением. И он уверен, что твои родители выбрались. — Я покачал головой. — Релуцию я не видел, но должен надеяться, что она тоже ускользнула. — Её крики отдавались эхом в глубине моего сознания.

— Есть идеи, как выбраться нам?

— Сегодня ночью будет атака Военного ведомства. Редивиус. Восточный Катен будет почти пуст, и я оставил Кадмосу запланированные маршруты патрулей там. Попроси его дать вам обоим своего чаю.

Ланистия склонила голову набок, уловив смысл на мгновение раньше Ульцискора. — А ты где будешь?

— Я провожу вас обратно. Но потом у меня есть кое-что ещё. — Я скупо улыбнулся.

— Ну конечно. — Ланистия выдохнула с недоверчивым смешком, и я видел, что её взгляд снова скользнул к моим ногам. Потом она внезапно застыла. Нахмурилась, побледнела, схватила мою руку и произнесла слова. Моя Воля хлынула обратно в меня.

— Снова?

Она только мрачно кивнула. Крепко держала мою здоровую руку. — Нам надо двигаться.

Дорога обратно к Домус Телимус была мучительной — почти час пробираться через тёмные переулки и опустошённые улицы. Шли по большей части молча: и чтобы сберечь дыхание, и ради скрытности, хотя лишь дважды мы оказывались вблизи бродячих отрядов, что «патрулировали» Катен после наступления темноты. Простая боль от ходьбы с поддержкой двух других, как ни странно, помогала мне отвлечься от боли более сложной. Когда каждый шаг требует усилия, трудно предаваться раздумьям.

Наконец мы добрались до огней фонарей Домус Телимус; Кадмос и Диаго встретили нас у двери, первый — с новой порцией чаю, как я и велел ему раньше. Я выпил его, пока он с тихим возгласом радостного облегчения обнимал моих спутников с неудержимым восторгом.

Болеутоляющее зелье я опустошил прежде, чем они трое успели разомкнуть объятия. — Удачи вам всем. — Я вернул пустую кружку. Кадмос знал, что делать дальше, а мне нужно было идти.

Губы Кадмоса дрогнули, и он неожиданно заключил меня в объятия, которые я принял с озадаченной улыбкой. Следом то же самое сделали Ланистия и Ульцискор. Тепло всем им — и я задержался в объятиях каждого чуть дольше, чем собирался. Вдруг почувствовал, что мне нет ничего нужнее, чем близость других людей.

— Береги себя, — пробормотал Ульцискор, отступая. — Мы у тебя в долгу, Сын. — Его взгляд был прикован к моему.

Впервые он произнёс это слово без лёгкости.

Я лишь кивнул, не зная, что ответить. Легко хлопнул его по плечу и направился к улице.

Диаго побежал следом, словно каким-то чутьём понимая, что на этот раз он нужен.

Я захромал обратно в темноту неосвещённых переулков, пока наши с Диаго тени не растворились в ней, и прислонился к стене. Рассеянно взъерошил шерсть на голове Диаго. Между моей Волей и чаем Кадмоса я смогу добраться до доков. Но уже за полночь. Нам придётся поспешить.

На ночном ветру — крики. Их стало меньше, чем ещё несколько дней назад. Более неожиданные, более резкие на фоне угрюмого оцепенения мёртвого Катена. Но стоит лишь несколько минут прислушаться в любом уголке города — и они достигают слуха.

Людей убивали. Насиловали. Тащили прочь — на потеху Сапперам.

И в немалой мере это было моих рук дело. Не моя вина, быть может — я не настолько самонадеян, чтобы думать, будто механизмы империи вращаются вокруг меня. Но я сыграл далеко не последнюю роль в том, чтобы положить начало этому кошмару.

Убедившись, что я один, я снял с шеи каменный медальон, который вручил мне Остий. Снова осмотрел его. Слабый отблеск Воли, пульсирующий от символа Иерархии, — как всегда. За минувшую неделю я много думал об этом. О том, что было сказано той ночью — между ним и Принцепсом Экзесием. О том, что всё это значит.

И снова в памяти всплыли последние, полные презрения слова Децима. В них звенела горькая правда.

Сила немногих — вот что имеет значение.

Я влил Волю в ладонь и сжал кулак. Когда разжал его, всё, что осталось, — была пыль.

Я стряхнул её на землю.

— Пойдём, Диаго, — тихо сказал я алупи. — Пора быть сильным.

Стиснув зубы, превозмогая боль, я двинулся навстречу войне.

OceanofPDF.com