[]LXXI

КАТЕН ОКУТАН ПРИЗРАЧНОЙ, ПРОНИЗАННОЙ ЛУЧАМИ дымчатой дымкой; густые зимние облака переливаются от золотого к оранжевому, когда солнце выглядывает сквозь них и касается горизонта. На улице между моей скрытой позицией на крыше и Южной тюрьмой Катена почти никого нет. Вообще людей почти не видно, насколько я могу судить. Тревога окутывает город, душит его улицы и обрывает привычные разговоры. Далеко не все знают о нападении, намеченном на эту ночь — его сведения держатся в относительной тайне, — но ощущение висит в воздухе.

Зловещее, тягостное настроение: солнце прожигает дым, а голодный ропот поднимается снизу. Сюрреально, как быстро это место пожирает само себя.

Я снова перевожу взгляд на тюрьму напротив. Не та, в которой в прошлый раз держали Ланистию, но планировка, несомненно, такая же. Снаружи она выглядит так же: приземистое здание с одним зарешечённым окном для осмотра прибывающих. Щель для бумаг и невозможно толстая каменная дверь, которая должна открываться только ключом Воли или печатью от Кварта Канифера. Снаружи никого.

Десять минут назад вышли пятеро, и они пропустили лишь двух сменщиков. Вероятно, только они и несут дежурство сегодня вечером. Впрочем, у них и не должно быть причин для большего. Тюрьмы Катена рассчитаны на то, чтобы сдержать целую армию, вне зависимости от численности персонала.

— Ты выглядишь вполне удобно устроившимся, — ухмыляется Аэква, и я вздрагиваю от её голоса у самого уха; затем она ложится ничком на крышу рядом со мной, плечом к плечу. — Привет, Вис. Вижу, ты свеж и бодр перед сегодняшней ночью.

— Я сосредотачивался, — ворчу я, хотя в её сторону всё же позволяю себе небольшую улыбку приветствия.

— Давно здесь?

— Фавст занимал меня около часа. Решил, что лучше исчезнуть пораньше, чем позже, пока меня не призвали к делу, от которого не отвертеться. — Её усмешка расширяется, пока я закатываю глаза. — Так что да. Давно.

— Диаго нет?

Я качаю головой. Я думал об этом. Но если что-то пойдёт не так, если нас поймают, я не могу позволить ему решить убить кого-нибудь из Религии, чтобы защитить нас. Это превратило бы сравнительно незначительный инцидент — пусть и катастрофический для Аэквы и меня — во что-то куда более разрушительное. — Домус Телимус лежит по дороге к докам. Подберём его после.

Она жизнерадостно кивает моей уверенной убеждённости в успехе. — Стража?

— Пятеро ушли, двое внутри. Этого им должно быть достаточно на сегодня.

Её оживлённый вид наконец меркнет, и она снова кивает — на этот раз мрачно. Там, возможно, всего двое, но эти двое наверняка готовы к кровавой работе.

— Тогда нам скоро надо идти, — тихо замечает она.

Я наблюдаю, как солнце скрывается за строениями. — Кому-то из нас следует проверить улицу перед тем, как двинуться. Учитывая их планы, возможно, они поставили дополнительного наблюдателя. Ты пойдёшь или я?

Она игриво прислоняется к моему плечу, указывая на меня. — Дам тебе размяться перед началом веселья.

Я встаю, оправляю несколько помявшуюся тогу и смотрю на неё. — Боги праотцов. Ты и правда ждёшь этого с нетерпением, не так ли?

Она перекатывается на бок, лениво глядя на меня снизу вверх. — Побег из тюрьмы с самим Катеником? О гниющие боги, ещё как. Эйдин будет так завидовать, и я буду напоминать ему об этом постоянно.

Я тихо смеюсь, шутливо толкаю её ногой и спускаюсь по лестнице. Улица ожидаемо пуста и тиха; достаточно нескольких минут и беглого обхода, чтобы убедиться: никаких нежелательных сюрпризов не притаилось. Поднимаюсь обратно через две ступеньки. Я полон энергии. Только что выпил свежую порцию чая Кадмоса и не чувствую своих многочисленных ранений совсем. При всех ужасах, которые, я знаю, грядут, у меня есть план. Узкий путь сквозь тьму впереди.

Я всё ещё думаю об этом, уже почти достигнув верха, когда слышу голоса.

— Это я. — Аэква, и, хотя она изо всех сил старается скрыть это, она встревожена. Говорит громко — явно предупреждая меня. — Я пришла сделать Вису одолжение и понаблюдать за тюрьмой. Его здесь нет.

— Наблюдать? Не верю. — Знакомый голос. Мужской. — И ради тебя же будем надеяться, что он скоро придёт тебя найти. — Мне требуется секунда, чтобы его узнать, и сердце падает, когда я узнаю.

Терций Децим.

Я замираю на лестнице. При всём отсутствии агрессии с его стороны на встречах, отец Иро не сочувствует мне и не задумываясь попытается помешать мне освободить Ланистию. Именно ли за этим он здесь?

[]— Отпустите меня, пожалуйста, Терций, — Аэква держится удивительно спокойно, но теперь в её голосе слышится нечто большее. — У вас нет полномочий задерживать меня. Я ничего не делаю…

Она умолкает — тихий, болезненный вскрик, и решение принято.

— Терций Децим. — Я выхожу на крышу и немедленно готовлюсь к вливанию, хотя против этого человека это бессмысленно. Глаза Децима совершенно чёрные, он с очевидным усилием сжимает плечо Аэквы. Она не двигается, но я вижу в её глазах дискомфорт — и она бросает на меня укоризненный взгляд. Ясно считает, что мне следовало остаться спрятанным. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Телимус. — Улыбка Децима расширяется до чего-то тревожного и насквозь фальшивого. Блеск в мёртвых глазах. — Я так рад, что вы здесь. Я хотел убедиться, что вы это поймёте.

— Что именно, сударь? — Я сдерживаю тревогу и принимаю слегка озадаченный, покладистый тон. Децим на взводе. Злить его незачем.

— Потерю. — Его безумная ухмылка гаснет, и он просто смотрит на меня. Аэква всё ещё в его железной хватке. — Беспомощность и потерю.

Сердце сжимается. Он знает, зачем я здесь. Он планирует меня остановить.

— Вис уже знает эти чувства, Терций. Поверьте. — Аэква тихо произносит это прежде, чем я успеваю найти ответ. — Его родителей убили, когда он был ребёнком. Его друг умер у него на руках на Юдициуме. Он был на навмахии, когда…

«Навмахия». Децим обрывает её, и по гримасе Аэквы видно, что она понимает свою оплошность — хотя я совершил бы ту же ошибку. «Вы оба там были, не правда ли? И ты спас её, пока тысячи умирали. Пока умирала моя дочь. Заперта там, как животное». Он встряхивает Аэкву, произнося «её», хотя тёмные глаза ни на миг не отрываются от меня. Она — Квинт и самовнушаемая, но всё равно бессильна остановить это непринуждённо жестокое движение. «И вот вы снова здесь. Оба. Явились спасти вашего… что? Бывшего наставника? Хотя она наш враг. Снова ставите личное выше интересов многих».

Тут я вижу это. Что-то в том, как он цедит слова — по спине пробегает настоящий холодок. Я вижу всю ту скорбь и ненависть, которые он скрывал при каждой нашей встрече, день за днём.

Прикован в темноте — так когда-то описывала это моя мать.

«Ланистия — моя подруга, Терций. Она моя подруга и не имеет никакого тактического значения, а если она в Саппере, они убьют её на всякий случай — мало ли, кому она цедирует». Вэк. Даже если бы он не держал Аэкву так угрожающе, я не могу придумать, как обойти его — не говоря уж о том, чтобы победить. Если он что-нибудь внушит, тогда, может, я смогу до этого добраться. Усвоить его собственную силу и обратить против него. Но он — самовнушаемый. Несколько месяцев назад я убедился, что не могу брать Волю напрямую от других людей, а оружие в моём распоряжении — металлические треугольники под туникой — разве что помнёт себя о него, заодно выдав меня. «Мне жаль. Мне жаль, что я не действовал быстрее во время навмахии. Мне жаль, что Иро получил ранение…»

«Иро мёртв». Бесстрастный голос Децима обрывает всё остальное, что я мог бы сказать. Замирает во мне — гулкая тишина. «Он умер три дня назад. Витаэриум не помог. Он просто перестал дышать». Кулак сжимается и разжимается. Слова звучат так спокойно, и всё же каждый дюйм этого человека кричит о боли и насилии. «Они знали, что так будет. Но я не мог пойти к нему. Не мог быть рядом, чтобы попрощаться, потому что у меня были. Обязанности».

Он смотрит на меня. Перехватывает хватку так, что рука ложится на голову Аэквы. «По крайней мере, я даю тебе возможность попрощаться, Телимус».

«Что?» Я замираю, поднимаю руку, видя внезапный ужас на лице Аэквы. Она бьёт его, пытается вырваться, но хватка на её голове крепка. Нет. Это испытание. Способ выжать из меня больше. «Чего бы ты ни хотел, Терций. Всё что угодно. Только скажи». Испытание или нет — я не стану рисковать.

«Я хочу вернуть своих детей», — тихо произносит Децим. «Или, за неимением этого, хочу, чтобы ты попрощался».

«Всё хорошо, Вис». Аэква дрожала. Перестала бороться — думаю, потому что это причиняло ей боль, не принося никакого результата. Но каким-то образом она всё же улыбается мне. «Всё хорошо. Что бы ни случилось, ни один из нас не может…»

Децим сжимает хватку.

Голова Аэквы проваливается внутрь.

Я просто стою. Ноги ватные, сердце остановилось, дыхание пропало. Хруст костей, а затем мерзкое чавканье. Этого не может быть. Лицо моей подруги смято между его пальцами. Тёмные прямые волосы — расплавленный пурпур в угасающем свете дня. Децим отпускает её. Стряхивает кровь и мозг с руки, пока её тело оседает на землю, не сводя с меня глаз.

Беззвучный крик. Я бросаюсь на него. Весь мой шок и ярость — узкий туннель, я не успеваю осознать, что делаю, пока это происходит. Я бью его по лицу, и он улыбается моей боли, пока мой кулак едва не разлетается в куски, столкнувшись с этим недвижимым препятствием. Я пытаюсь столкнуть его вниз за край, забывая, что двадцати с чем-то футов явно недостаточно, чтобы убить его. Он не сдвигается. Моя пульсирующая рука сжимает его горло. Он не моргает.

Затем он делает жест. Пренебрежительный. Пощёчина отбрасывает меня на десять футов в дальнюю стену, осыпая голову обломками. Лишь самовнушение спасает меня от смерти вместо боли.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и снова бегу, замахиваюсь, сквозь слёзы в глазах, но он движется так, словно я ребёнок, уклоняется от удара, а затем хватает меня за плечо. Он держит меня на весу, ноги болтаются в воздухе, так что моё лицо оказывается вровень с его. Бездушные глаза изучают мои.

«Ты думаешь, твои дети гордились бы этим?» Слова вырываются с трудом. Единственное, чем я могу причинить ему боль, прежде чем умру. «Боги. Теперь я вижу тебя таким, какой ты есть, Децим, — радуйся, что я позаботился о том, чтобы у них никогда не было такой возможности».

Я вижу, как это попадает в цель, хотя он старается скрыть. Подёргивание губы. Укороченное дыхание, дрожащий выдох. Я смотрю на него дерзко. Не буду сгибаться перед этим человеком.

Он бросает меня на землю и, прежде чем я успеваю пошевелиться, хватает мою левую ногу ниже колена обеими руками.

Я кричу, когда он ломает её.

Децим спокойно опускает перекошенную конечность, несмотря на мои судороги без труда удерживает правую ногу и делает то же самое. Я корчусь, стону и пытаюсь отползти, но он ставит один сапог мне на спину.

«Я оставлю тебя здесь, Телимус. Вот так». Его голос одновременно разговорчив и совершенно мёртв. «Может, ты и доползёшь до улицы своей единственной рукой, но даже если так — этой ночью ты не сможешь спасти никого в той тюрьме. Ты уйдёшь, или тебя уберут, и ты будешь знать, что происходит — по мере того как это происходит». Он смотрит на меня, пока я плачу. О том окровавленном и сломанном, что я вижу краем взгляда. Об агонии, которую чувствую. О Ланистии, Эйдине и обо всём этом бессилии. «И тогда ты поймёшь, каково было мне. Ты поймёшь, какое влияние ты оказал на мою жизнь».

Я едва соображаю. Хочу задеть его, осыпать оскорблениями, сделать хоть что-нибудь. Ярость почти душит меня.

Но какая-то далёкая часть разума кричит мне заткнуться. Не знаю — это страх, расчёт или и то и другое. Но Децим не знает о чае, притупляющем боль до просто невыносимой, а не парализующей. Он не знает о Карнифексе и Усвоении. Я мог бы спровоцировать его убить меня, и часть меня этого хочет — просто потому что ярость жаждет выхода.

Но мои другие друзья тоже мертвы. Поэтому я плачу и позволяю ему видеть меня полностью сломленным — именно таким, каким он хочет меня видеть. Таким, каким я почти, почти и являюсь.

«Интересно будет посмотреть, что ты расскажешь всем. Потому что даже если ты думаешь, что сможешь убедить Управление в том, что здесь произошло, — попытаешься ли ты? Будешь ли ты продолжать быть эгоистом и жертвовать жизнями тысяч? Ты знаешь, что Религия встанет на мою сторону. А если кто-то придёт за мной, я не сдамся». Он сплёвывает в сторону. На тело Аэквы. Новая волна ярости сотрясает меня, я рвусь к нему, но его каблук держит меня прижатым к камню. «Люди погибнут, а потом погибнут ещё люди — потому что первых не было, чтобы защититься от Военного ведомства. Ты можешь даже обречь Катен на одного из тех претендентов. Так что если ты всё же придёшь за мной, это лишь докажет то, что я и без того знаю».

«Ты трус». Я хриплю это. Разум едва достаточно ясен, чтобы понимать: ему необходимо это услышать. Нужно слышать, как я беспомощно бушую, бросаю в него бессмысленные оскорбления. Молчание лишь спровоцирует его. «И ты ошибаешься. Никто не станет защищать Терция, который вот так нарушает Право рождения. Со своими союзниками».

Он смеётся. Хватает меня за тогу, поднимая так, чтобы видеть моё лицо. «Ты был в Катене последние недели, Телимус? Секстии охотятся на Септимиев и Октавов каждую ночь. Люди ценят теперь лишь одно — и это то же самое, что они всегда ценили. Как там говорится? Нужды многих всегда будут громкими». Он наклоняется вперёд. Крючковатый нос в дюйме от моего. «Но в конечном счёте значение имеет лишь сила немногих».

Он снова роняет меня, так что моя голова бьётся о камень. Чёрные глаза полны презрения.

Уходит.

Я ЛЕЖУ ТАМ МИНУТАМИ, НЕ В СИЛАХ ПОШЕВЕЛИТЬСЯ. БОЛЬ — ФИЗИЧЕСКАЯ И эмоциональная — сковывает меня. Чай Кадмоса притупляет агонию в ногах, но я всё равно её чувствую. Ничто не может заглушить боль от вида разбитого тела Аэквы, лежащего в нескольких шагах от меня. Она была здесь только что. Только что. Улыбалась, шутила со мной в угасающем послеполуденном свете. Солнце только что зашло.

В конце концов, знание о том, что сейчас происходит через улицу, вторгается в мои страдания, и я позволяю своей беспомощной, гноящейся ярости перелиться через него. Чтобы заставить себя сосредоточиться. Децим был прав: я мог бы приволочься туда, но с какой целью? Стражники не поверят, что человек, неспособный стоять, был прислан за заключённым. А применение силы — даже как Квинт против двух Септимиев — сейчас сопряжено с неопределённостью. Кроме всего прочего, они вполне успеют поднять тревогу, прежде чем я с ними справлюсь.

А если меня поймают, если меня остановят — тогда я не смогу добраться и до Эйдина.

Я снова ощущаю металлические доспехи под туникой. Месяцы непрестанных упражнений — единственная причина, по которой я не утратил там имбуирование. Они поглотили значительную часть удара, вероятно спасли меня от перелома позвоночника, когда Децим бросил меня в стену.

Децим, должно быть, предположил, что мои ранения, ужасные хотя они и есть, намного хуже. И он понятия не имел о моём Гармоническом имбуировании.

Я снова бросаю взгляд на Аэкву, горло снова сжимается. Просто игнорировать её кажется неправильным. Оставить её здесь.

«Прости меня», — шепчу я её разбитому телу.

Я закрываю глаза, загоняю горе вглубь за яростью и сосредотачиваюсь на том, как не позволить Дециму отнять у меня всё.

Если я хочу добраться до Ланистии, мне нужно уметь ходить.

Первая часть — самая неприятная. Я вытягиваю правую ногу, стараясь не слишком пристально смотреть на уродливый угол, под которым она выступает чуть выше лодыжки. Выстраиваю треугольные осколки вокруг верхней части ноги и обматываю ещё больше вокруг ступни.

Дыхание учащается, паника в предвкушении боли. Я делаю это быстро. Рычу, когда использую имбуированный металл, чтобы вправить ногу на место. Почти теряю сознание.

Рыдая, делаю то же самое с другой ногой.

Как только я заканчиваю, я самоимбуирую ноги; это не позволит сломанным костям внезапно выдержать мой вес, но укрепит окружающие ткани. Вспышка дополнительной боли — я чувствую, как мышцы насильственно выравнивают кости, — а затем относительное облегчение до тупой, злобной пульсации.

Проходят минуты. Выступающие бугры кожи на ногах исчезли, их сменили ужасающий отёк и стремительно наливающиеся синяки. Я отгоняю надвигающийся шок, дышу, дышу снова. Думаю. Кадмос когда-то заставлял меня читать тексты по катенанской полевой медицине — ещё до Академии. Там были схемы. Основанные на Воле устройства для Секстиев с ранеными конечностями, сконструированные так, чтобы они могли продолжать сражаться. Имбуируемые каркасы, не позволяющие ноге нести вес и распределяющие его по упряжи, чтобы обеспечить подвижность.

Медленно я пытаюсь построить нечто подобное.

Скоба вокруг каждой ступни и под ней — основание открытого металлического башмака, расположенное на долю дюйма ниже подошвы. Затем своего рода упряжь под мышками. Ещё одна — вокруг бёдер и талии. Гармоническая связь позволяет мне равномерно распределить вес по всей конструкции, и когда я самоимбуирую эти области, дискомфорт от металла, впивающегося в плоть, угасает до простого раздражения.

Постепенно, шатаясь, я подтягиваюсь на ноги, опираясь о низкую стену. Отпускаю её. Пошатываюсь.

Делаю осторожный шаг. Спотыкаюсь и тут же болезненно падаю, сдерживая клокочущий крик, когда ударяюсь о камень.

Нужно ещё три мучительно неловких попытки, прежде чем я смогу неуклюже пройти больше нескольких шагов без падения. Это, по сути, как ходить на костылях-ходулях, но на ходулях, которые я могу формировать и контролировать на детальном уровне. Движение, однако, получается естественным: так же, как с моей искусственной рукой, когда я освоил основы, поддерживать движение самодельных башмаков как будто настоящих ног не требует умственных усилий. Каждый шаг лязгает, когда железо касается земли, поэтому, убедившись, что это сработает, я перемещаю сандалии так, чтобы они лежали поверх металла и ступни. После того как они перевязаны заново — и с металлическим каркасом, скрытым под измазанной тогой, — поразительно, но никаких явных признаков того, что я использую что-то для помощи при ходьбе, нет.

Я продолжал тренироваться, понимая, что мне необходима уверенность. Десять минут. Двадцать. Получалось скверно. Проклятая боль там, где железо врезалось в кожу из-за необходимой плотности крепления, и в местах изломов. Оставалось лишь догадываться, каково пришлось бы мне, не будь я Квинтом с дополнительной защитой от чая Кадмоса. Всё это время я направлял свой клокочущий гнев на то, чтобы сосредоточиться на задаче. Только на задаче. Сдерживая перехватывающие дыхание судороги — не от боли, а от непрестанных взглядов на недвижимое, изломанное тело моей подруги. Каждый раз я едва не останавливался. Каждый раз мне хотелось одного — сесть рядом с ней, обнять её, попросить прощения и рыдать до тех пор, пока скорбь не иссякнет.

Но пока сумерки сгущались в ночь, я снова и снова напоминал себе: Децим собирается отнять у меня куда больше, чем только её. Ланистия и Эйдин ещё живы.

И после получаса мучительных, стиснув зубы, тренировок я наконец смог идти, не выдавая неловкости.

Я двинулся вниз по лестнице, не давая себе времени передумать. Осторожно и методично, ступенька за ступенькой, каждый шаг давался с тревогой. Мне понадобилась не меньше целой минуты, чтобы добраться до земли. Вечерний полумрак сгущался над пустой улицей.

[]Я несколько раз глубоко вдохнул. Выпрямился. Не знаешь, не выглядывает ли кто-то из охранников в окно — я сам так часто делал. Я изобразил целеустремлённое безразличие и пошёл — медленно, по-прежнему медленно, но почти не выдавая того усилия и боли, которых мне это стоило — к входу в тюрьму.

Изнутри не доносилось ни звука. Я достал поддельный документ, составленный сегодня. Красная печать была пропитана моей собственной Волей, а не волей Канифера, но у тех, кто внутри, не было способа это проверить.

Внешняя дверь была привычно массивной, каменной. Я закрыл глаза, прижал к ней ладонь. Почувствовал Волю, удерживавшую её на месте.

Она стала моей. Я собрался с духом и резко постучал в дверь.

— Что за, гнилой… — Изнутри донеслась возня, и в окошке показалось круглое прищуренное лицо. Скорее озадаченное, нежели встревоженное — явно не ждавшее никого. Хорошо. — Кто вы?

— Катен. — Я деловито взмахнул бумагой в руке. — Приказ от Принцепса Лаврентия через Кварта Канифера. Мне немедленно нужно перевести отсюда одного заключённого.

Глаза человека скользнули к моей отсутствующей руке. Замешательство сменилось подозрением. — Нам не сообщали…

— Теперь сообщаю я, Септим. — Я закатил глаза. — Боги, человек. Я знаю, что из Управления, но у меня есть документы, и если ты хоть немного понимаешь, что происходит этой ночью, — шевелись. Тихо.

Послышалось ворчание в ответ на мою нетерпеливость, но он исчез, и несколько секунд спустя маленькое отделение рядом с дверью открылось. Я положил туда поддельную бумагу.

Сердце колотилось. Я сосредоточился на крупице своей Воли, пока отделение снова закрывалось. Она слегка поднялась в комнате по ту сторону — приказ изучали. Пауза, чуть более долгая, чем следовало, и сквозь боль я задумался, не зашёл ли я уже настолько далеко, насколько вообще возможно.

Затем моя вложенная печать двинулась к двери и уткнулась в её левую сторону.

Я сосредоточился на Принятой Воле в двери и плавно отодвинул её в сторону.

Охранник внутри хмурился, переводя взгляд с двери на паз её засова, и я засомневался, не слишком ли моя синхронизация была запоздалой. Но либо нет, либо — что вероятнее — человек объяснил любое незначительное несоответствие своим воображением. Я почувствовал, как Воля возвращается ко мне, когда он сломал печать и жестом пригласил меня войти. — За кем вы здесь?

[]— Не зря же в том приказе, что вы держите, нет имени. Где ваша книга? — Нетерпеливо и властно.

Женщина в углу выглядела недовольной, но мужчина принёс журнал заключённых и угрюмо протянул его мне. Им это не нравилось, и при обычных обстоятельствах, даже зная, кто я, меня бы задержали до проверки моих слов.

Но обстоятельства были не обычными. Они знали, что готовилось на эту ночь. Они молчали, пока я просматривал имена.

— Они актуальны? — Я задал вопрос с видом раздражённой рассеянности, хотя он был важен. Изо всех сил старался не покачнуться, пока ноги кричали от боли и металл впивался в мою пропитанную Волей кожу, удерживая мой вес.

— Не уверена, — призналась женщина.

Значит, нет. Неудивительно: за последние две недели сюда незаконно свезли слишком много людей, чтобы успевать вести записи. Но Индол знал о Ланистии; она должна была быть здесь, по крайней мере, если её не перевели. Или не сделали чего-то хуже.

Я нашёл её имя. Не в глубоких камерах — к моему приятному удивлению. Возможно, в праздничном хаосе суровость её приговора была временно отложена. Это не значило, что я рискну оставить её здесь, права запись или нет. Но если она не испытывала воздействия Саппера, вывести её отсюда будет значительно проще.

Я почти закрыл журнал, сделав лишь беглый последний просмотр, когда сердце у меня упало.

Ульцискор Телимус. Глубокие камеры, Северная 79.

Вэк.

Я перечитал имя, отчасти надеясь, что мой тревожный разум его выдумал. Вэк, вэк, вэк.

— Что-то не так, Квинт? — Женщина. Более подозрительная и менее запуганная, чем её товарищ.

— Нет. — Я захлопнул книгу и вернул её. — Откройте дверь, пожалуйста. Я постучу, когда вернусь.

— Мы не можем отпустить вас туда одного.

— Можете и отпустите, Септим. — В этот момент мои ноги выстрелили болью вверх по телу, и я едва сдержал очевидную судорогу следом. — И когда я вернусь, вы оба будете заняты вон за тем столом, — я кивнул в сторону стола у стены, — и не будете смотреть на лица заключённых.

[]— Я думал, вы сказали, что нужен только один.

Глаза мои уже заливала тьма, но я рискнул отвести часть Воли от ног к руке. Не обращая внимания на агонию, я сделал три намеренно уверенных шага к ней. Схватил её за плечо и использовал свой совершенно реальный гнев, чтобы швырнуть её на стену — она вскрикнула от боли. Не так уж отличалось от того, что Децим сделал со мной меньше часа назад.

— У меня нет времени на это, Септим, — прорычал я ей прямо в лицо. В её глазах вспыхнул внезапный испуг. Я понятия не имел, что затевает второй Септим, но оставалось лишь верить, что он притих, а не готовится напасть, — такой слабый, каким я был, я едва ли смог бы одолеть их обоих. — Я знаю, какое у вас дело этой ночью. Знаю, что вы собираетесь сделать. И Принцепс Лаврентий требует сведений, которыми располагают эти люди. Прямо сейчас. Неужели ты думаешь, что он и Кварт Канифер послали бы меня, если бы у них были варианты лучше и законнее? Мы ведём войну, и обычные правила здесь не действуют. Так что можешь пропустить меня — или я убью вас обоих. Как будет проще.

Видимо, она прочла что-то в моих глазах. Ярость, муку и боль, клокотавшие под поверхностью. Весь её боевой задор иссяк. — Конечно, Квинт. Конечно. Прошу прощения. Прошу прощения. Я не подумала.

Я буркнул что-то в ответ и отпустил её, давая соскользнуть вдоль стены, — всем видом изображая брезгливость. Нетерпеливо ждал, пока мужчина трясущимися руками отпирал дверь. Схватил свечу, ждавшую прямо за порогом, и зашагал вниз по лестнице, не оглядываясь.

Как только услышал, что дверь захлопнулась, я опустился на сырую каменную стену, выпустив сквозь стиснутые зубы тихое шипение. Осторожно сел, чтобы снять лишнюю нагрузку с тела. Лишь на несколько мгновений. Лишь пока не удастся восстановить дыхание.

А затем двинулся дальше.

OceanofPDF.com