[]LXX

ПУСТАЯ ТЯЖЕСТЬ ТЫСЯЧИ ПОКОЕВ КАБРА давила на меня, пока я обыскивал их в поисках всего, что могло пригодиться.

Я методично прочёсывал помещения, радуясь хотя бы тому, что наконец раздобыл достаточно одежды, чтобы защититься от наступающего ночного холода. Входя в каждое новое пространство, я с тревогой обшаривал его взглядом — в поисках тела. Знака того, что Каэрор не выжил. Но — к моей пока ещё сдержанной надежде — никаких следов моего друга не было. Именно в этой части катакомб мы расстались, и именно здесь жило большинство кабранцев — близко к садам, достаточно далеко от входа, чтобы при необходимости успеть спрятаться, — но я бывал здесь недостаточно часто, чтобы знать, какие именно гробницы использовались как жилые помещения. И, как и задумывалось, к сожалению, никакого очевидного способа это определить не существовало.

Но в явно обитаемых комнатах я нашёл кое-что полезное, припрятанное там и сям. Одежда. Остро заточенный каменный нож с кожаными ножнами, который я заткнул за новый пояс. Пара наполовину полных бурдюков с водой — впрочем, я решил, что это неприкосновенный запас на крайний случай. Понятия не имею, будет ли содержимое безопасным для питья спустя столько месяцев — особенно с учётом источника.

Вдвойне неприятно было рыться в личных вещах людей, которых я видел умирающими. В какой-то момент мне показалось, что я нашёл тунику получше — но она оказалась слишком маленькой. Я бережно положил её обратно. Детей здесь было немного, и единственным, кому она могла бы подойти, была Нофрет.

Я грустно огляделся в тёмной комнате. Ужасное место для жизни вообще — но для ребёнка, должно быть, настоящий кошмар. Мрачно, темно, пусто, и единственным волнением служил леденящий призрак Собирателей со всем, что они с собой несли. Я снова вспомнил отчаяние девочки, не желавшей, чтобы я открывал дверь муталис, и внезапно принялся обыскивать комнату с особой тщательностью. Словно где-то здесь она спрятала весомый довод, который заставил бы меня отказаться от своего плана.

Но уже через несколько минут я встряхнулся. Одежду я нашёл ещё час назад. Свет снаружи угасал.

Я сжал кулаки, вышел и двинулся обратно к саду по всё более тёмному ущелью.

[]Хотя прошло несколько месяцев, путь к золотой двери помнился мне с неудобной ясностью. При входе в узкий лабиринт туннелей я зажёг факел — благодарный за его мерцающую защиту от стремительно наступающей ночи. Пробирался сквозь длинные тёмные коридоры из камня и обсидиана, и снова камня. Всего несколько поворотов, всего несколько минут. Ноги, ещё ноющие после недавнего, и отяжелевшие ступни делали путь бесконечным.

Задолго до того, как я мог увидеть конец, я его услышал.

Волоски на затылке встали дыбом от ощущения ритмичного пульса в костях. Шаги замедлились сами собой. Я приходил сюда много раз до нападения Собирателей. Закалял себя. И в каком-то смысле это помогло. Я не собирался бежать. Я владел собой. Тем более что после Дуата я был уверен: соприкосновение с этой чудовищной силой меня не уничтожит.

И всё же сейчас было куда хуже, чем тогда, при бегстве в город почти шесть месяцев назад; без смертоносного давления Собирателей за спиной этот звук пробуждал что-то первобытное, и я отчаянно пытался совладать с поднимающимися воспоминаниями. Гул. Гул. Навмахия стояла перед глазами. Невзирая на все ужасы, пережитые с тех пор, того же чувства ужаса мне больше не доводилось испытывать. Всеобъемлющего, беспомощного, удушающего в своей чистоте страха, который охватил сотни тысяч нас разом, когда мы наблюдали, как один человек превращает целые толпы в алую дымку в грохочущей тьме.

Но это — воспоминание. Воспоминание. Я не могу не думать об этом, но меня там уже нет. Меня там нет. Это — боль прошлого.

Я завернул за последний угол. Мерцающее изображение скрещённых посоха и цепа на золотой двери дробилось, расплывалось и вновь собиралось: то призрачно освещённое, то поглощённое тьмой, которую мой факел не мог пронзить. И снова я остановился. Смотрел. Пытался разобрать эти глифы, зная наперёд, что не смогу их прочесть.

Затем — ногти впились в ладони — шаг. Вставил факел в скобу на стене. Ещё один. Ещё. Ближе, чем когда-либо, и теперь это ощущалось как физическое препятствие, отталкивающее меня назад, — но я продолжал. Десять футов. Пять. Я видел затейливую позолоту на поверхности двери. Слова Нофрет кричали в глубине моего сознания.

Я стоял рядом. Рука нависала над мягким металлом. Мои пальцы мерцали и расплывались перед глазами. Дыхание резко участилось.

Я толкнул.

Мягкое золото оказалось горячим под ладонью — но не до боли, и оно не дрожало так, как дрожал каменный стилос на навмахии. Дрожь прошла по руке в момент соприкосновения с металлом.

Дверь затвердела, на мгновение замерла — а потом распахнулась от моего прикосновения. Тотчас дикое, лихорадочное мерцание вокруг неё возобновилось.

Я ждал, чувствуя, как бьётся сердце, не зная, что и думать. Но ничего не произошло. Я был жив. Невредим.

Я шагнул внутрь.

Комната по ту сторону была залита тёплым золотым светом и оказалась такой же огромной, как предполагала массивная дверь. Стены мягко сужались кверху, сходясь в острие высоко над головой; замысловато вырезанный потолок был пронизан мерцающим сиянием, вплавленным в узор и выделявшим рельефы, покрывавшие и его, и стены. Повсюду были выгравированы ещё золотые символы, искрящиеся и переливающиеся в этом свечении.

Это было бы красиво — если бы не то, как всё пространство колыхалось, подрагивало и, казалось, в любой момент грозило рассыпаться на части.

Помимо затейливой резьбы, в комнате есть лишь одна вещь, притягивающая взгляд. В самом её центре — опущенная ниже входа на четыре концентрических треугольника, вырезанных в камне ступенями, — располагался бассейн, окружавший и погружавший в себя длинный золотой алтарь. Хотя здесь всё сотрясалось с неистовой силой, вода была особенно взбудоражена — океан мерцающего, пульсирующего движения, рассеивавшего и дробившего отражённый свет наверху. Она мерцала эфирной энергией, от которой кружилась голова даже при мимолётном взгляде. Даже отсюда, в нескольких футах, громадная сила этой энергии — незримый грохот и скрежет вокруг меня — вызывала тошноту и дезориентацию. Сквозь воду с перерывами прорезались вспышки скрывающей черноты, и вода вместе со всем, что в ней было, исчезала в полном и абсолютном мраке меньше чем на миг, а затем возвращалась.

Наконец я приспособился, успокоился достаточно, чтобы понять: ящикообразное золото в бассейне было вовсе не святилищем. Оно было немного сужено, оформлено. И хотя сотни замысловатых узоров покрывали его бока, сверху красовалось лишь одно изображение — но поразительно детальное.

Мужчина. Глаза закрыты. Руки сложены на груди. Длинный золотисто-синий полосатый головной убор ниспадал ниже плеч.

Это был саркофаг.

Я нахмурился на него, осторожно обходя края бассейна. Я немало видел подобных в других гробницах Кабра — даже спал в одном — но никогда и близко не встречал ничего столь пышного. Из-под яростно вибрирующей воды надписи на нём ползли моему взгляду навстречу, словно живые.

[]Мне было любопытно — и насчёт него самого, и насчёт того, кого все демоны занесло быть погребённым здесь вот так, — при условии, что там вообще было тело, — но дело в том, что это не имело значения. Невосприимчив я к его воздействию или нет, я не собирался лезть по пояс в это. Разве что от отчаяния.

К счастью, я уже понял, что это был не единственный примечательный предмет в гробнице.

Золотые посох и цеп висели скрещёнными на дальней стене. Настоящие, на этот раз, а не просто символы. Они наверняка были важны. И больше в комнате почти не было ничего, с чем можно было взаимодействовать.

Я обогнул бассейн с его мерцающей темнотой и встал перед ними. Превосходно изготовленные для столь простых орудий. Позолоченные глифы на рукоятях обоих, лазурит, инкрустированный в золото. Они не пульсировали, как дверь и бассейн за мной.

Я нерешительно протянул руку и взялся за посох.

Я был связан — в отчаянии, страхе, холоде и боли, — когда меня везли на лошади навстречу вою битвы.

Сердце колотилось, пока я пытался успокоить черноглазого мужчину, сжимавшего одной рукой голову испуганной, бьющейся в руках Аэквы.

Левая рука вопила от боли. Она была металлической. Её не было.

И тут с криком, в панике задыхаясь, я вернулся — и хотя со мной всё было по-прежнему, а предмет в руке казался инертным, я чувствовал вибрирующий гул внутри него.

Я едва не выронил посох, но всё же удержал хватку, опасаясь, что он отскочит в пульсирующий бассейн за мной. Я уставился на него на секунду. На пять. Больше ничего не было.

Облизнув губы, я взял цеп в левую руку. Был готов к реакции, но на этот раз — ничего. Что я только что видел? Это ощущалось как я сам. Не как воспоминание, которого у меня никогда не было, — а как нечто, что я подлинно переживал прямо тогда.

Другие версии меня? В конце — это была Аэква. Я был в этом уверен. Она выглядела старше. Измотаннее.

В беде.

Я ещё немного поразмыслил, но в итоге не нашёл способа узнать, и хотя я отпустил посох и цеп, а потом попытался ещё раз, повторить этот опыт не вышло. Тем не менее. Это должно было быть именно то, о чём говорил Каэрор — или его бывший наставник, во всяком случае. Это должно было быть как-то связано с тем, что я Синхронный.

Я бросил последний взгляд на погружённый саркофаг и вышел наружу, []неосознанное облегчение разжимало натянутые мышцы по мере того, как я оставлял за спиной неослабевающее зрительное давление комнаты. Через мгновение я затворил и дверь.

Каэрор, вероятно, был прав насчёт Нофрет и её «проклятия». Но лучше не рисковать.

Оказавшись в обсидиановом коридоре, я поднял оба орудия. Осмотрел их. Искусно изготовленные, совершенно непрактичные. Пожалуй, достаточно тяжёлые, чтобы служить хорошим тупым оружием, — но какой бы силой они ни обладали, она казалась… скрытой внутри.

Я постучал посохом по нерушимому чёрному камню коридора. Ничего не произошло.

— Будь прокляты боги. Ну же. — Я попробовал снова, сильнее. В награду получил лишь металлический стук и вибрацию, отдавшуюся по правой руке. Даже щербинки на поверхности. — Вэк.

Каэрор — или Юсеф, во всяком случае, — верил, что в той комнате есть оружие, способное с помощью муталис разбить даже эту поверхность. Лишь поэтому я и вернулся сюда.

Я прикусил губу. Осмотрел рукояти обоих орудий, попытался понять, шевелит ли какой-нибудь из глифов воспоминание. Моё понимание их оставалось шатким, но улучшилось после времени, проведённого в Дуате.

Я увидел символ единства. Глиф, обозначающий цифру три.

А затем, ниже, ещё один знакомый.

Кровь.

Я присмотрелся. Он был на обоих — и на посохе, и на цепе. Мы с Каэрором однажды долго говорили о возможной важности крови. О том, почему Клинок Наставления должен был пронзить сердце. О том, почему во время навмахии стилус нуждался в моей крови, чтобы защитить меня, — и почему потом человек из Военного ведомства взял немного её для проверки.

Я достал каменный нож, найденный раньше. Легонько надрезал кончик пальца, так что выступила красная капля. Неужели это сработает?

Я размазал её по рукояти посоха.

Раздалось шипение. Пар, словно рукоять была раскалена докрасна и жидкость испарялась.

Посох дрогнул и ожил в моей руке.

— Вэк! — Я выкрикнул это, вздрогнув от неожиданности, и инстинктивно в панике отшвырнул оружие от себя. Оно ударило о полированный чёрный камень стены.

Гул.

И коридор взорвался.

НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПРОШЛО, КОГДА Я ПРИХОЖУ В СЕБЯ, НАсильно откашливая пыль из лёгких и с трудом поднимаясь на колени. Меня засыпало обломками, и тонкая пыль ещё вьётся в угасающем свете факела, грозящего вот-вот погаснуть на стене в глубине коридора.

Я прикрываю рот рукавом туники и с трудом встаю на ноги. Осколки обсидиана изрезали мне руки и ноги, оставив неглубокие порезы, но всё это поверхностно, и лицо, кажется, уцелело. Я моргаю, выгоняя пыль из слезящихся глаз, и замечаю посох, торчащий из обломков чёрной стены. Он больше не мерцает. Я спотыкаясь подхожу к нему и с величайшей осторожностью касаюсь мерцающего золота.

Ничего не происходит.

— Гнилые боги, — хрипло бормочу я, осторожно поднимая посох, стараясь не задеть им многочисленные порезы. Он в пыли, но никаких следов повреждений. — Гнилые проклятые боги.

Что ж. Это, полагаю, именно то, что мне нужно.

Я нахожу дорогу обратно в сам Кабр и ещё час упражняюсь там. Сначала осторожно, но с нарастающей уверенностью, проверяя ограничения этого странного оружия. Оба предмета действуют независимо, но совершенно одинаково — поглощают кровь, чтобы активироваться. Похоже, количество крови имеет значение: чем её больше, тем дольше они активны, однако интенсивность воздействия от этого не возрастает. Вскоре я обнаруживаю, что если прижать к золоту открытый порез, оно продолжает пульсировать, гудеть и источать разрушительную силу ровно столько, сколько я держу его.

Мои опыты с обсидианом Кабра осторожны и дают ожидаемый результат: даже лёгкое скользящее касание поверхности тут же порождает паутину трещин, расходящихся от точки соприкосновения. При более сильном ударе посох и цеп рассекают его без малейшей задержки или усилия, почти не чувствуя сопротивления. После каждого удара остаётся лишь пыль.

То же самое происходит с обычным камнем, как я вскоре убеждаюсь. И с металлом. И с тканью. И с костью.

Насколько я могу судить, пока они активны, они уничтожают всё, чего касаются, — кроме меня самого.

Это пугает. И это именно то, на что я надеялся.

В конце концов я прячу золотые посох и цеп под плащом и выбираюсь из Кабра в ледяные, серебристые от лунного света пески ночной пустыни.

Держу курс на Дуат.

OceanofPDF.com