LXVI

ДВЕРЬ В ЛИШЁННЫЙ ОКОН КАБИНЕТ УЛЬЦИСКОРА СКОЛЬЗИТ открытой по щелчку ключа Воли, открывая взору мужчину, удобно сидящего в кресле в углу. Он шевельнулся при моём настороженном появлении, поднял руки в жесте добродушной покорности, вставая. Крупный мужчина, выше меня, когда во весь рост. Широкоплечий и мускулистый, светлокожий и светловолосый. Плетёная борода. Серебряный торк на шее. «Катен. Меня зовут Бэйн Брэк. Вы знаете меня?»

Я смотрел на него. «Я знаю Эйдина. Также знаю, что вы Квинт в Военном ведомстве».

— Кварт, если точнее.

— Это была не главная часть.

Он чуть улыбнулся, кивнув. «Я здесь не ради них». Его Всеобщий был исключительным. Почти без следа акцента, какой есть у Эйдина. «Совсем напротив».

Я прищурился. Нельзя сказать, правдив ли он в остальном, но в каждой черте и жесте узнавался Эйдин. «Хорошо». Быстрое сосредоточение на ощущении Воли подтвердило: он Кварт. Во имя могил богов. Если он хочет причинить мне вред, я мало что смогу с этим поделать.

Бэйн помолчал, и у меня возникло ощущение, что его хладнокровная оценка многое замечает. «Мой сын говорил о вас. Немного, потому что мы мало разговариваем», — признал он с тяжестью. «Но он питает к вам восхищение. Уважение. Вот почему я здесь».

Прямо. Просто. Это так напоминало мне Эйдина. Это тот человек, который его воспитал. Который вырастил его таким, каков он есть.

И который, по словам моего друга, предал всё, во что верил, когда подчинился Иерархии.

«Но сначала, Катен», — добавил Бэйн, «вам, кажется, нужно позаботиться о ране».

Кадмос пробурчал что-то, заметив всё разраставшееся алое пятно на моей свежей тунике. «Проклятые боги, мастер Вис», — пробормотал он с отвращением, усаживая меня в кресло. «Только не пачкайте кресло. Я скоро вернусь».

Он исчез, и мы с Бэйном смотрели друг на друга. Я — настороженно, крупный мужчина — совершенно спокойно. Боль от раны уже скорее раздражала, нежели причиняла страдания: чай Кадмоса действовал так же надёжно, как всегда. «Вы говорили с Эйдином с тех пор, как всё это началось?» — спросил я наконец.

«Мельком. Мы оба находимся под командованием Принцепса Редивиуса». Он видел, что мне нужно больше. «Он жив, Катен. Пока».

Бэйн замолчал, когда вернулся Кадмос, явно желая сохранить этот разговор в тайне. Мне не хотелось показывать Бэйну всю степень своих ранений, но иначе пришлось бы снова оставить его одного, поэтому я ещё раз разделся и позволил Кадмосу орудовать иглой и ниткой.

Пока Диспенсатор хлопотал, бормоча что-то под нос, Бэйн принялся рассказывать новости из-за пределов Катена. Кое-что мне уже сообщил Терций Эриций, но не всё. Редивиус — один из четырёх бывших Кварт, объявивших себя законным Принцепсом Военного ведомства; он командует лишь одним легионом — пятью тысячами Секстов — однако занял наилучшую из возможных позиций, окопавшись менее чем в дне пути к северу от города. Лишь ничтожная часть Септимов и Октав в тех пирамидах расположилась лагерем вместе с армией, так что богатые поместья сенаторов там легко прокормят его войска ещё некоторое время.

Вскоре Кадмос закончил накладывать швы и перевязку — рана, в общем-то, оказалась не тяжёлой — и бросил на меня косой взгляд. Я протянул ему остатки своего чая с успокоительным кивком и отослал прочь.

«Значит, вы здесь потому, что Эйдин в опасности», — сказал я, как только дверь закрылась. Наш разговор не оставлял сомнений: Бэйн искренне хотел моей помощи. Как человек Терция Эриция, я был причастен ко многим обсуждениям нашей разведки, а сведения Бэйна оказались свежее всего, что имели Управление и Религия. Но если бы он пришёл перейти на нашу сторону, то говорил бы не со мной. Оставался лишь один настоящий вывод.

«Да. Редивиус намерен атаковать город завтра ночью. За несколько часов до рассвета. Он договорился, чтобы отвлекающий отряд сначала ударил по докам, и, хотя он будет отрицать это, он считает киммерийцев под своим командованием более расходным материалом, нежели катенцев. Эйдин будет в первой волне».

Вэк. Это не было совершенно неожиданным ходом от Редивиуса: он должен действовать прежде, чем сюда доберутся более крупные армии других Кварт, и понимает, что захват Катена даст ему укреплённый плацдарм с обширными запасами продовольствия, легитимность, а также — что, пожалуй, важнее всего — доступ к казне, чтобы в действительности платить своим людям. И хотя Управление и Религия поддержали Кварта Лаврентия, по существу лишь потому, что его единственный легион уже находился в Катене, и вдобавок он был готов к переговорам. Не будет иметь значения, что имя Редивиуса значится в списке предателей, подписанном его бывшим Принцепсом. Если он разобьёт силы Лаврентия и возьмёт Катен, Сенат почти наверняка предпочтёт признать его, а не смириться с альтернативой.

«Подождите. Доки? Как они туда доберутся, если цепь… о».

«Магнус Квинт Отон управляет цепью поперёк входа в гавань», — подтвердил Бэйн. «И Редивиус располагает флотом. Замысел состоит в том, чтобы на каждом корабле было лишь по одному-два солдата».

Я просчитал. Корабли на Воле быстры и почти бесшумны: неплохой план для вторжения, если бы это не было отвлекающим манёвром. Достаточно хорош, чтобы оттянуть большую часть оборонительных сил Катена к гавани, как только поднимется тревога, — а с растущей луной и вероятной облачностью в это время года это могло случиться довольно поздно. «Я мог бы использовать это. Скажу Сенату, что именно Эйдин сообщил мне о плане в обмен на убежище. Мы могли бы договориться, чтобы он…»

«Вы неправильно поняли». Бэйн поднял руку. «Он не собирается переходить на другую сторону. Он не знает, что я здесь».

Мы смотрели друг на друга; я был застигнут врасплох.

«Он… намерен сражаться?» — спросил я с сомнением. Эйдин очень мало думал о Редивиусе; эвакуация в его лагерь была бы правильным выбором, но я с трудом представлял его готовым отдать жизнь ради этого человека.

«Редивиус отправляет кимрийцев. Любого, кто откажется идти, казнят и заменят другим. А если кого-то захватят или перейдут на сторону врага — если их пирамиды не смогут перейти к кому-то полезному — эти пирамиды будут очищены. Чтобы убедиться, что ими “не воспользуются враги Катена”, — говорит Редивиус.» Отвращение Байна не скрыто.

Мои плечи опускаются, когда я понимаю. «И эти пирамиды заполнены твоими людьми. Людьми Эйдина.»

«Да.»

«Тогда что я могу сделать?»

«Ты мог бы перейти на другую сторону. Уйти вместе с Эйдином. Его отступление было бы оправданным, если бы он уводил тебя с собой.» Он видит моё выражение лица и слегка улыбается, явно понимая, что это не вариант. «Или же ты можешь встретить его у доков. Поговори с ним. Он не станет сражаться с тобой.»

Я гляжу на него, и меня постепенно охватывает ужас от невозможного положения, в которое он просит меня поставить друга. «Моё присутствие ничего не изменит. Он верит в ddram cyfraith. Он обратится в прах, как ты выражаешься, прежде чем осудит на это других.»

[]Байн помолчал, глядя на меня с лёгким удивлением, оценив мои познания. «Может быть. Но у него будет несколько дней, прежде чем Редивиус действительно приступит к очищению его пирамиды. Времени достаточно, чтобы хотя бы попытаться найти способ остановить его. Он не станет слушать меня, потому что я уже однажды поставил его жизнь выше его воли. Но он слушает тебя, Катеник. Ты должен убедить его.» Он выдохнул, и я увидел это — усталость и отчаяние, скрытые за спокойным обликом. У него не было никакого хитрого плана, и у него не было альтернатив. Просто отец, пытающийся спасти своего сына. «Он не спасает их своей смертью. Он передаёт их следующему человеку, чтобы тот использовал их точно так же — а если Редивиус падёт, может быть, и хуже. Скажи ему: если он всё ещё верит в наши законы, то их смерть во имя его свободы стоит больше, чем его смерть во имя их продолжающегося заточения.»

Я уставился в землю. Хорошие, красивые слова. Возможно, даже правдивые. Эйдин ни на секунду не поверит, что они исходят от меня. «Ты никак не можешь вытащить их, когда начнётся атака?»

«Нет. Я буду участвовать в главном штурме. Если только ты не решишь убить меня здесь, конечно.»

Я едва не поперхнулся. Не думаю, что это была шутка. «Эйдин бы не одобрил.» Я потёр лоб. «Где нанесёт удар основная сила?»

«Альта Семита. Жилые кварталы для Октавов и Септимов.» Он кивнул, увидев моё выражение лица. «Да, Редивиус знает. У него есть свои шпионы.»

«Но это же центр города. Даже когда легион Лаврентия рассредоточен, это нелёгкая цель.»

«Редивиус полностью контролирует Трансвект, а также узловые точки в Агерусе и Толверии.»

Я нахмурился, пытаясь представить себе картину. Толверия находится в Ликерии. «Но ведь этот путь не проходит через Катен.»

«Раньше он проходил немного южнее. Редивиус прямо сейчас перемещает толверийский якорь.»

После этого — тишина, на некоторое время. Мысли неслись вскачь. Мне нужно было передать эту информацию Эрицию, и быстро. Но я не мог рассказать ему об Эйдине. Это война. Жизни моего друга не позволят вмешаться в расчёты, если Терций не сочтёт его полезным.

«Как мне вообще найти Эйдина?» — спросил я с тяжестью в голосе. Это было согласие. Я не знал, смогу ли остановить смерть друга. Но, клянусь богами, я должен был попытаться.

Байн бросил мне что-то. Нарукавник с полированными бирюзовыми камнями в []узловых точках, серебро тонко выкованное в запутанный, бесконечный узел. «Он наденет это в бой. Символ нашего народа.»

Я кивнул. Тщательно запомнил один из камней, затем влил в него крупицу Воли и вернул нарукавник.

«Хорошо», — тихо произнёс я. «Расскажи мне всё, что знаешь.»

МЫ ПРОВЕЛИ СЛЕДУЮЩИЙ ЧАС В ГЛУБОКОЙ БЕСЕДЕ, И при всей моей неизменной настороженности к этому человеку, отец Эйдина держался вдумчиво, спокойно и был готов свободно делиться информацией. Он напоминал мне его сына больше, чем я ожидал, хотя и был значительно более невозмутимой версией. Не склонный к эмоциям, безусловно, но менее склонный полностью подавлять свои чувства, отдавая мне всё, что знал о Редивиусе и его плане. Численность, сроки. Цели. Тактика.

То, что он просил в ответ — негласно, я постепенно осознал, — было личным, а не стратегическим. По большей части его осторожные вопросы, умело вплетённые в беседу, вращались вокруг Эйдина — его времени в Академии, его дружбах и разочарованиях и успехах. Он хмурился вместе со мной, когда я описывал наше время под началом Прецептора Дултатиса. Невольно расцветал улыбкой, когда я рассказывал о его впечатляющих успехах в изучении Общего языка.

Поначалу я был скуп на откровения. Подозрителен. Но чем больше я говорил, тем отчётливее видел нетерпение, которое Байн пытался скрыть. Я чувствовал его в осторожных смешках при моём рассказе о наших первых встречах, или в том, как он излучал гордость, когда я описывал наши испытания в Лабиринте. За этим стояла не жажда информации, а жажда того, что за ней крылось. Простое желание лучше узнать своего сына.

И я говорил. Эйдин, пожалуй, не одобрил бы этого. Но я каждый день скучаю по своему отцу. Я не стану тем, кто встанет на пути к возможности наладить лучшую связь между ними.

Когда дошло до Каллида, Байн грустно кивнул — и не только потому, что услышал шрамы в моём голосе. «Эйдину тоже было тяжело», — тихо заметил он. «Он никогда не был открытым мальчиком, и я давно уже не жду, чтобы его радость была обращена ко мне. Но я наблюдал за ним эти последние месяцы. Больше, чем он думает. Я не думаю, что он улыбнулся хоть раз.»

Я задумался. Вэк. «Ты прав.» Он не был явно меланхоличен, но Эйдин вообще никогда не бывает явным. И хотя это вряд ли удивительно, после Юдициума он казался… []более угрюмым, пожалуй. Прежде он хотя бы иногда позволял себе усмешку. Сдержанную, когда она появлялась, — но тем ярче от своей редкости.

Быть может, именно потому, что он так мало выражал чувств, Эйдин всегда казался мне скалой посреди волн горя и уныния. Но теперь, разговаривая с его отцом, я задумался: не уделял ли я слишком много внимания собственным тяготам и слишком мало — тяготам своего друга.

— Он чувствует ответственность, потому что сам выбрал не участвовать в Юдициуме. Пусть и по правильным причинам. По благородным причинам, — произношу я наконец.

— Труднее всего на свете, Катеникус, — сожалеть о том, что было правильным. — Бэйн вздыхает. — Он так похож на своего брата.

Я моргаю. — Брата?

Бэйн делает паузу. Изучает меня, затем медленно кивает. Задумчивый жест. Скорее выражение собственного осознания, нежели ответ на моё удивление. — Катайр. — Он произносит имя так, словно оно может сломаться. — Старше Эйдина на несколько минут. Обратился в прах, когда Республика напала. Четыре года назад.

Сердце моё сжимается — за друга и за старую незажившую боль в голосе Бэйна. — Я не знал.

— Не принимай это как обиду. То, что Эйдин доверился тебе так, как доверился… — Бэйн грустно улыбается. Качает головой. — Мы потеряли Катайра, а потом Иерархия предложила мне выбор. Думаю, остальное тебе известно. — Он смотрит на меня печальными глазами. — Сын рассказал тебе, почему больше не разговаривает со мной?

Я выдыхаю. Киваю. — Он считает, что ты предал ddram cyfraith. Говорит, ты всю жизнь проповедовал о том, что нужно знать черту, которую не переступишь. А в конце концов переступил свою. — В моих словах нет обвинения.

Бэйн задумчиво молчит.

— Мы не перестаём учиться, когда стареем, — говорит он наконец. — «Знай свою черту». Это хороший совет для сына. Даже для мужчины. Но для отца? — Он наклоняется вперёд. — Чтобы защитить сыновей, Катеникус, нет черты, которую мы не переступим.

В том, как он это говорит, есть что-то особенное. Печаль и яростная, непоколебимая убеждённость. Хотя отец мой никогда не говорил ничего подобного, я вижу его в этот миг. Вижу отчаяние и решимость.

Я понимаю боль своего друга, пожалуй, даже лучше, чем прежде. Но зная то, что знаю, слыша то, что слышал здесь, мне трудно осуждать решения Бэйна.

После этого мы ещё немного говорим о том, что может произойти, если Эйдин согласится прекратить борьбу. Бэйн предлагает несколько способов тайно вывести его из города — в том числе через канализацию, именно так он сам сегодня ночью и проник сюда, — а также называет места, где тот может укрыться. Снова и снова он предупреждает меня: ни слова о его участии в этом деле. Зная Эйдина, я не спорю.

В конце концов, когда поздний час сменяется ранним, мы встаём. Разговор и торг исчерпаны, идеи иссякли.

Я протягиваю руку. — Надеюсь, мы сможем поговорить снова — после завтрашнего дня.

Его улыбка напряжённа при невысказанном остатке, когда он пожимает мне запястье. Он понимает: сведения, которые он мне передал, почти наверняка обернутся поражением для вторжения, а значит, есть все шансы, что ему самому не пережить этого. — Я не могу изменить то, как судьба взвешивает жизнь моего сына, Катеникус. Но я по крайней мере попытался положить палец на весы. И если это означает, что Катен не падёт перед Редивием — тем лучше. Какой бы ни оказалась моя собственная судьба.

Мы идём к двери. — Он настолько плох?

— Беспощадный и расчётливый человек. Впрочем, таковы большинство вождей в подобные времена. Гражданская война всегда о личной выгоде, что бы ни думала толпа, умирая. — Он делает паузу. Смотрит на меня. — Жаль, что у тебя нет собственного командования, Катеникус. Люди часто произносят твоё имя. Многие пойдут за тобой, если ты объявишь себя претендентом. Республике нужен вождь, стремящийся объединить, а не завоевать.

Я фыркаю, решив, что он шутит, и усмешка гаснет лишь до смутного веселья, когда понимаю: он всерьёз обдумывает эту мысль. — Я доволен тем, кто я есть. Благодарю.

— Довольные никогда не становятся великими, Катеникус. Знаю, ты не из Военного ведомства, но твоя семья — да. Ты был Домитором и получил бы поддержку Управления и Религии. Найди нескольких опытных генералов и легион-другой — и это не так уж глупо, как тебе кажется. — Он хлопает меня по спине, понимая невозможность этого, даже говоря всерьёз. — Может, не скоро, но через несколько лет. Не отвергай с ходу. Я не знаю, какой форму примет Республика, когда всё это закончится, но ей понадобятся вожди из лучшего теста, чем нынешние.

Мы проходим через атриум — пустой, Кадмос, видимо, уже спит — и достигаем входа. Бэйн накидывает капюшон плаща и шагает в темноту пустой улицы. Пульсирующий свет Колонны Авроры касается низких облаков вдали за его спиной.

— Катеникус. — Я останавливаюсь, уже готовый затворить дверь. — Эйдин доверяет тебе так, как, думал я, он уже никогда не сможет доверять. Я защитил сына тем, что сделал — но я и сломал его. И сколько бы мне ни хотелось возложить вину на Республику, это был не их долг — хранить его целым. Это был мой долг. — Он сглатывает. Признание даётся с трудом. — Это доверие теперь хрупко, как бы оно ни казалось тебе. Хрупко, как стекло. Если ты разобьёшь его — разобьёшь его снова. Может быть, навсегда на этот раз. Я знаю, что уже прошу о невозможном, но прошу ещё об одном чуде. Помоги ему, не предавая его. Спаси моего сына, не уничтожив его желание быть спасённым.

Он долго смотрит мне в глаза. Кивает.

И растворяется в малых часах мрачной тьмы Катена.

OceanofPDF.com