[]LXI

ИМЕННО КОГДА Я СКИТАЮСЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ ТЁМНЕЙШИХ углов Дуата, мне наконец по-настоящему открывается, насколько это место скорее тюрьма, нежели убежище. Хотя я так и не сблизился с Ахмосе так, как сближаются легко, — он нередко казался мне мрачным, раздражительным, лишённым чувства юмора, — он был моим другом, и я ему доверял. Доверял его суждениям. По большей части я видел этот город его глазами. И теперь понимаю: даже когда ложь Ка была раскрыта перед ним совершенно явно, он так и не научился смотреть на свой дом как на нечто меньшее, чем дом.

Снаружи имелось три доступных выхода: два в Нетер-хертете и один на востоке — хорошо заметные пандусы, вырубленные в наружных стенах и ведущие к далёким, столь же заметным обсидиановым аркам. Охраняемые Надзирателями и служащие исключительно для иунктиев, отправлявшихся на рудники, или тех, кто вёз тележки с отходами, чтобы свалить их в ямы, вырытых в раскалённых песках. Я наблюдал за каждым из выходов больше суток. За первым прятался на крыше. Для второго нашёл дом с выходящим на него окном — предварительно выяснив, что живущий там иунктий служит слугой на востоке. Для третьего, восточного — наиболее открытого из всех, — мне пришлось рисковать и прохаживаться по соседним улицам, делая вид, что у меня есть цель. Руки дрожали от напряжения при каждом проходе. Без Ахмосе не было никакого способа отвлечь Надзирателя, вздумай он проверить моё лицо. Никакого способа приблизиться на расстояние прикосновения прежде, чем они поймут, кто я.

Меня не останавливали, не замечали. Но в итоге я узнал ненамного больше, чем уже знал. Каждый вход имел тамбур между Дуатом и внешним миром, открытый лишь с одной стороны за раз, — очевидно, чтобы загрязнённый воздух не вырвался внутрь. Иунктии, которых выпускали наружу, как правило, выглядели здоровыми, крепкими, приспособленными к тяжёлому труду. Немногие уходившие возвращались в тот же день. Те же, кто возвращался, везли в город тележки, нагружённые тем, что походило на необработанные металлы или камень. Кожа у них была красной, и двигались они с медленным усилием тех, кто живёт в непрестанной боли.

Взглядов, следивших за входящими и выходящими, никогда не было меньше полудюжины. Хуже того, я даже не мог разглядеть механизм, открывавший и закрывавший двери тамбура. По всей видимости, им управляли не рабочие и не охранники. Во всяком случае, не напрямую.

[]Через этот выход мне не выбраться.

Почти день после того, как я пришёл к такому выводу, я всерьёз думал о входе Жнецов. Я знал дорогу туда, мог без труда миновать ворота муталис. А у Жнецов были те комнаты, где они, кажется, … отдыхали. Если бы мне удалось добраться до одного из них, он мог бы просто вынести меня наружу.

Но это было нереально. Слишком большой риск. Туннели там узкие и длинные, и в любой момент навстречу мог выйти Жнец. Достаточно было одного взгляда.

Оставалась река.

Она маячила как возможный вариант с тех пор, как я бежал из храма Ка, пусть и самый неприятный из всех, какие только можно вообразить. Просто выплыть через Инфернис мне не удастся — я видел столбы, о которых говорил Каэрор, охраняющие выход реки из Дуата, и они в точности напоминали Морскую стену Соливагуса, — однако переливная зона под ними оставалась вариантом. Те трубы были достаточно широки, чтобы через них мог протиснуться человек. Едва-едва. А по словам Нетикрет, они не сливались обратно в реку вплоть до противоположной стороны городских стен.

Существовало две главных трудности. Первая: ремни, крепившие мои Витаэрии, не выдержат яда Инферниса, а значит, мне нужен способ удержать диски при себе без риска потерять их во время плавания. Можно было попробовать проглотить их — размером они, пожалуй, подходящие, — но была и вероятность, что они застрянут и причинят внутреннее повреждение, которое я никак не смогу исправить.

Вторая трудность состояла в том, что, помимо неизбежной боли, это всё равно было сопряжено со значительной опасностью. Давление кислотной воды в этих узких трубах было огромным. Сокрушительным. Если на пути окажется хоть одно сужение, решётка, любое место, куда я не смогу протиснуться, — выбраться оттуда не получится. Так же верно, как если бы я перемахнул Морскую стену, я рисковал оказаться заперт, захлёбываясь в едкой отраве… не знаю, на сколько. Часы? Дни? Боги, может, до самой смерти от старости.

Я очень, очень тщательно убедился в том, что другие выходы непригодны, прежде чем всерьёз обдумывать этот.

В ту ночь, когда решение было принято, я начал экспериментировать. Укромное место, скрытое от моста и улиц с обеих сторон. Я погружал ноги на десять секунд — кожа покалывала, потом зудела, потом жгло, пока я больше не мог терпеть. Выбирался на берег и тревожно оттирал её. Плоть оставалась нетронутой.

Тогда я попробовал снова. И ещё раз. Каждый раз чуть дольше.

[]На следующий день я сделал три надреза на руке и, шипя сквозь стиснутые зубы, раздвинул раны ножом и втолкнул тонкие как бритва Витаэрии под кожу. Как только лезвие вышло, плоть натянулась. Не зажила, но запечаталась. Диски образовали неудобные, заметные бугры вдоль руки, однако больше им уже не грозило выпасть.

В ту ночь у реки я начал погружаться.

Минута. Потом три. Потом пять. Кожа горела огнём, грудь казалась готовой разорваться, и я знал, что должен изо всех сил рваться к поверхности, — но удерживал себя неподвижным. Ждал, когда зрение начнёт расплываться, мысли — блуждать, когда навалится это неестественное спокойствие. Но Витаэрии, зарытые в моей руке, делали своё дело. Тело и разум кричали мне, что нужно остановить это, — но дышать мне было не нужно. Всё было именно так, как говорил Каэрор, что казалось уже целой жизнью назад.

На следующий день я пробыл под водой десять минут. На следующий — пятнадцать. Возможно, всё будет иначе, когда меня будет швырять нескончаемое давление отравленной воды, но проверить это было никак нельзя.

К концу ещё одной недели я понял: у меня больше не осталось достаточно отговорок, чтобы откладывать то, что мне необходимо сделать.

Я стою на вершине лестницы, ведущей вниз в огромный подземный грот, и слежу взглядом за светящейся зелёной водой, что низвергается из тьмы сверху и с грохотом несётся по каналу в даль. Всё остальное неподвижно. Туманы сегодня особенно густые — едкие и острые в лёгких. Но останавливаюсь я не из-за них. Не поэтому я не могу заставить себя спуститься.

В последний раз подобный страх перед предстоящим делом я испытывал, когда бежал через Лабиринт и оказался здесь.

Наконец я двигаюсь вперёд. Иду вдоль канала, перебираясь через небольшие мостики, к самому концу — туда, где из-под невозможно огромных обломков разбитого камня торчат искорёженные ржавые конструкции. Смотрю в пустоту, в которую уходит поток воды. Отверстие шириной в несколько футов, но вода свободно хлещет в него. По крайней мере дальше, внутри, оно не должно значительно сужаться.

Некоторое время я гляжу на воду, думая о другом. Едкая вонь, ядовитая зелень этой воды — совсем не похоже на ту ночь у Сууса.

Я всё ещё слышу голос сестры.

«Я не хочу.» Едва слышно. Протест ребёнка, который знает, что выбора у него нет. «Я боюсь.»

«Я бы не просил, если бы не был уверен.» Ложь. «Мы справимся.» Ложь. «Ты мне доверяешь?»

Последнее, что я ей говорю.

Я сижу. Потерявшись в воспоминании. Гляжу в темноту несколько минут. Боль от потери семьи и дома превратилась в старую ноющую рану, а не в открытую язву, какой была прежде. Горе никуда не уходит, но в какой-то момент оно становится воспоминанием, а не поглощающей тебя бездной. Возвращение в Суус и время исцелили эту рану — настолько, насколько это вообще возможно.

Я вытащил её на берег. Волосы разметались, призрачные, пока она не вышла из воды. Глаза открыты, грудь неподвижна. Я пытался вдохнуть в неё жизнь, как меня учили. Волны набегали, шипели и скользили взад-вперёд по песку, оставляя за собой хлопья умирающей пены — они касались нас и отступали. Я пытался пять минут. Десять. Плача. Встал, собираясь уйти, — и рухнул на колени, начав снова, не веря, что она умерла. Я не знал, что ещё делать.

Горло сжимается. Ей сейчас было бы шестнадцать.

— Не делай этого, Сиамун.

Голос Нетикрет разносится над водой справа. Плечи мои деревенеют — я оборачиваюсь. Она в ста футах. Одна.

— Я должен.

— Там тебя ничего не ждёт. — Она идёт ко мне, но медленно. Руки вытянуты, ладони смотрят вниз. Словно успокаивает испуганное животное. Она поняла, что я задумал, — пусть и не знает зачем. — Останься.

— Откуда ты знала, что я здесь?

— Кия сказала, что ты сразился с Надзирателем. Убил его в Инфернисе. — Она бросает взгляд в темноту, будто может разглядеть место, где это произошло. — Номарх видел твои Витаэрии. Он следил за рекой. Но я знала, что ты додумаешься вот до этого. И сама в последнюю неделю часто бывала здесь, — добавляет она с горькой усмешкой, останавливаясь. Осторожно, в пятидесяти футах. Не хочет спугнуть.

— Ахмосе мёртв.

— Знаю. Слышала. — В этом признании — что-то похожее на сожаление. — Он сам принял решение.

— За него его приняли.

Она кивает. Меланхоличное движение. — Все мы однажды просыпаемся в последний раз, Сиамун.

Тишина — мы поминаем Ахмосе. Потом Нетикрет выдыхает. — Кия — моя дочь.

Лишь шум воды в течение нескольких секунд. Я, пожалуй, подозревал это. Это было единственным, что имело смысл. — Ты не можешь спасти её, Нетикрет. — Не самый сочувственный ответ, но она должна это услышать. — Как давно?

— Двадцать лет.

Вэк. — Ты должна понять, что то, чего ты хочешь, невозможно.

Она снова кивает. Так медленно, словно это физически причиняет ей боль. — Знаешь, Сиамун. Я думала, что ты послан мне с какой-то целью. Последний дар, чтобы я наконец могла завершить своё дело и вернуть её. Я была так уверена. — Она тихо смеётся. Горько и с сожалением. — Но теперь я понимаю: задача была твоей, а я — даром. Поэтому останься. Останься, и клянусь тебе, я помогу — потому что мне нужно знать зачем.

Она делает ещё один шаг вперёд. Ещё один. Может, она говорит правду. Но, возможно, она просто намерена защитить свою новообретённую анонимность — убедиться, что я по-прежнему могу являться к Номарху каждый месяц. — Не подходи ближе, Нетикрет. — Я стою в воде. По колено. Яды раздирают плоть.

— Хорошо. — Она останавливается.

Я закрываю глаза. Даже после всего этого, я могу воспользоваться её помощью — если она искренна. Захожу глубже. — Жди меня здесь, когда я вернусь.

— Откуда я узнаю, когда это будет?

Я мрачно улыбаюсь, стискивая зубы сквозь жгучую боль, что полосует каждый дюйм кожи от живота вниз. — Ты чертовски узнаешь.

Разворачиваюсь. Хватаюсь руками за верхний край отверстия — и прежде чем она успевает ответить, прежде чем я успеваю передумать, бросаюсь в грохочущую, обжигающую тьму.

Моя кожа горит. Кажется, она слезает слой за слоем, и из-за мутной грязи, в которой я несусь, я не могу проверить, что это не так. Моё тело ударяется о стенку трубы, и я непроизвольно глотаю мерзкую жидкость — внутренности вспыхивают новым огнём. Как можно дольше я держу глаза закрытыми, но в конце концов понимаю, что нужно посмотреть — есть ли шанс остановиться, найти воздух. Кислотная агония ползёт по глазным яблокам. Я едва различаю достаточно, чтобы понять: узкий, вымытый водой тоннель, по которому я скольжу, не даст мне спасительного кармана воздуха.

Но пути назад из этого кошмара нет. Не вернуться. Я крепко прижимаю руки к бокам, сводю ноги вместе. Превращаю своё тело в стрелу и отдаюсь на волю мерзкого, обжигающего потока.

Я скользю слишком долго. Теряю сознание, на грани обморока. Это была ошибка. Я беспомощен. Меня охватывает паника: раны на руке открылись, и я потерял вживлённые в неё Витаэрии. Именно так это и ощущается. Всё сильнее и сильнее.

Я умираю.

Потом — воздух.

Я барахтался, скользил и слепо цеплялся, пытаясь остановиться, пока меня рвало и кашель сотрясал тело — ядовитая жидкость извергалась из лёгких. Зрение было размытым, мутным и неясным, но я различал свет. Я бросился к нему. Там был выступ. Мои ногти скребли по его гладкой поверхности, пока вода продолжала тащить меня слишком быстро. Достаточно кислой слизи стёрлось с моих рук, и мне удалось нащупать опору — узкая труба, кажется, — ровно столько, чтобы вытащить себя наружу, откатившись от потока в приступах плача и кашля.

Я яростно тёр глаза — это было больно, но не больнее, чем оставить их в покое. Рука задела что-то мокрое, мягкое и тёплое; я отдёрнулся, но ещё не мог разглядеть что. Оно никак не отреагировало на моё прикосновение. Дышать стало чуть легче. Голова прояснилась. Боль всё ещё была, но теперь она ушла на задний план, уже не такая острая, как постепенно отступающая паника.

Зрение медленно возвращалось. Я сжал руку, нащупал бугорки Витаэрии — они были на месте. Кожа под жжением оставалась целой. Без единого повреждения.

Наконец, после того что казалось минутами, пока я моргал, смывая оставшуюся грязь с глаз, я снова мог видеть. Я стоял на коленях у края узкого канала, вырубленного в каменном полу.

Я поднял глаза, встал и медленно повернулся — дыхание снова перехватило.

Я находился в комнате, настолько большой, что не видел её конца ни в одном направлении, кроме стены с отверстиями, откуда вытекала вода. Мой канал был не единственным; поток за потоком тёк в своих полуцилиндрических желобах, каждый второй окрашен в болезненно-зелёный цвет. Промежуточные светились мягким белым светом и несли лишь тонкие струйки воды. Вместе они давали тусклейший свет, едва достигавший низко нависшего потолка, неприятно близкого — от силы полфута над головой.

И ровно достаточно, чтобы обрисовать силуэты поверженных, дёргающихся тел.

Их были сотни. Или больше. Расположены между каналами на слегка приподнятых плитах, отдалённо напоминавших те, что в Номархе, только здесь без светящихся краёв. Мужчины и женщины, сотрясаемые постоянными конвульсиями и дрожью. Лишь незначительными. Своего рода дрожащее подёргивание, недостаточное, чтобы сдвинуть их в сторону. Они образовывали тёмное море безмолвной, извивающейся, трепещущей плоти.

Из каналов поднимались каменные трубы. Изгибались вверх и над телами.

В зияющие раны в их животах, пригвождая их на месте.

Я просто стоял там — растерянный, отвращённый и взволнованный одновременно. Гадал, не обман ли это яда, что тёк через меня, хотя и знал, что нет. Я шагнул ближе, нерешительно. Они были одеты как в Номархе, но здесь полотно оказалось потрёпанным, с обтрёпанными, крошащимися краями. На всех были ошейники — теперь я видел отчётливо. Вереницы маленьких тонких каменных дисков у горла.

В тусклом свете на каждом круге виднелось едва различимое изображение скарабея.

Я уставился на ближайшее тело, в оцепенении, затем коснулся трубы, за которую держался, выбираясь из канала. Она задрожала под моими пальцами. По ней мчалась ядовитая вода. Я присел и увидел другую трубу, выходившую из основания стола, под содрогающимся телом на нём.

Тонкая ровная струйка прозрачной жидкости вытекала из неё в белосветящийся канал.

Прежде чем я успел осмыслить увиденное, вдали мелькнуло косое движение — едва различимое, но выше уровня столов; я упал на колени, укрывшись за ближайшим дёргающимся трупом. Думаю, меня не заметили. Не при таком постоянном движении вокруг.

Меня передёрнуло, пока я выглядывал из-за своего жуткого укрытия. Силуэт женщины бродил между рядами столов, осматривая каждый содрогающийся труп, целиком поглощённый работой. Чёрная, потрёпанная одежда, а также её идеально повторяющиеся движения и неотступное сосредоточение выдавали в ней Надзирательницу — пусть и одетую значительно беднее всех, кого мне доводилось видеть. Никаких признаков того, что она заметила моё присутствие или что-то необычное. Сомневаюсь, что ей вообще велели смотреть. Где бы ни находилось это место, непрошеных гостей здесь, должно быть, почти не бывает.

Надзирательница подходила ближе, двигаясь влево от меня; я понемногу смещался вправо, держа между нами достаточно тел, затем вперёд, занимая позицию у неё за спиной. Она ни разу не обернулась, пока я подкрадывался.

Двадцать футов. Выхода отсюда я не видел, но он должен был быть — какой-то путь вниз, которым сюда доставляли этих иунктий. Десять футов. Два.

Я схватил её за руку. — Стой спокойно и не делай никаких необычных донесений. Если ты находишься в связи с другими иунктиями, продолжай её как ни в чём не бывало, будто здесь ничего не произошло и ты занимаешься своей работой. — Голос вышел хриплым, едва слышным шёпотом — огонь от токсинов в лёгких не утих.

Надзирательница замерла на месте.

Я отпустил её руку, болезненно поморщившись — вода, ещё оставшаяся на моей ладони, оставила на её коже красный, мокнущий отпечаток. — Теперь отвечай на мои вопросы — полно и правдиво. Что это за место? — Голос дрожал.

— Комната очистки.

— Что это значит? — Желчь подступала к горлу. Я знал ответ. И всё равно должен был это услышать.

— Загрязнённая вода поступает сюда. Здесь её очищают, затем перенаправляют в городские колодцы.

О, Вэк, нет. — Очищают?

— Внутренним способом. Это единственный известный метод удаления наиболее тяжёлых токсинов.

Я промолчал, глядя на ближайший труп, подёргивающийся на столе. Я пил из этих колодцев последние несколько месяцев.

Потом согнулся пополам и вырвал скудное содержимое желудка на грязный пол.

Желчь стекла в ближайший из зелёных каналов. Полы здесь были чуть наклонены в их сторону, понял я. Чтобы свести к минимуму риск загрязнить «чистую» воду, надо полагать.

Я сплюнул и вытер рот. — Сколько ещё таких иунктий, как ты, здесь внизу?

— Мне одной поручена эта комната.

— Других Надзирателей нет? Охраны?

— Нет.

Я огляделся. — Где выход? — Сам не собирался им пользоваться, но хорошо бы знать.

— Вход запечатан.

— Запечатан? — Сердце сжалось от нового приступа тревоги. — Когда?

«Шестьсот тридцать три года назад».

Несколько секунд я молчу. Закрываю глаза, пытаясь совладать с ужасом.

— Чёртовы боги, — шепчу я.

Я задаю ещё вопросы, но почти не получаю ответов, столь же полезных, как уже сказанное. Она уверена, что сточные каналы отсюда ведут наружу и впадают в реку к северу от Дуата; хотя она не может говорить о подробностях, она заверяет меня, что в «первые годы» иунктии, которые больше не могли выполнять свои задачи, избавлялись от них именно так.

Больше не могли выполнять свои задачи. Меня пробирает дрожь от этой холодной формулировки. Трубы достаточно широки, чтобы вместить тело, даже если из этой информации я не могу понять, полностью ли путь залит водой, или в конце долгое падение на скалы, или ещё что-нибудь полезное. Но это хоть что-то.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на вопросах и не замечать содрогающуюся массу вокруг. Никаких стонов боли, никаких звуков вообще — только бульканье воды. Как ни странно, это только ухудшает дело.

Наконец я заканчиваю. Не хочется двигаться дальше, но ещё больше не хочется оставаться. Это место — тёмный, отвратительный горячечный бред.

Я задерживаюсь ещё на мгновение. «Им больно?»

«Не знаю».

Я лишь киваю, хотя она всё равно не видит моей реакции. Я не знаю, чего ещё ожидал.

«Когда я закончу говорить, ты продолжишь исполнять свои обязанности. Ты не сообщишь о моём присутствии и об этих вопросах. Ты забудешь, что я вообще был здесь и что тебя прерывали».

Она стоит несколько мгновений, а затем, убедившись, что я закончил, снова начинает двигаться. Она даже не оглядывается в мою сторону.

Я смотрю ей вслед, потом возвращаю взгляд к судорожному танцу плоти вокруг. Нет никаких шансов, что им не больно. Я мог бы положить конец их мучениям. Боги, я бы и сам не отказался от нескольких таких ошейников, даже если цепи, которыми они скованы, почти наверняка рассыплются в прах.

Но я, скорее всего, поднял бы тревогу. Не говоря уже о том, что, насколько я знаю, вмешательство могло бы отрезать весь город от водоснабжения.

Я медленно иду вдоль одного из зелёных каналов, по-прежнему внимательно вглядываясь в темноту впереди — невзирая на слова Надзирателя о том, что здесь она работает одна. И всё же — ничего.

Почти через десять минут я вижу дальнюю стену. Вижу тёмные отверстия, в которых исчезает ядовитая вода. Освещённые белым светом каналы сюда не доходят — они лишь стекают в небольшие лужи, у которых, судя по всему, есть какой-то дренаж в основании.

Я не смотрю слишком пристально. В какой-то момент ужас берёт верх даже над болезненным любопытством.

На этот раз труднее шагать в обжигающую воду. Зная, что это такое. Зная, что будет дальше.

Но у меня нет выбора, и я делаю шаг.

Боль нарастает. Обвивает меня пальцами, сжимает мышцы, перехватывает дыхание.

И я снова погружаюсь в её жестокость.

OceanofPDF.com