[]XLIV

ПОТЕРЯ ВСЕГО ТЯЖЕЛЕЕ, КАК-ТО СКАЗАЛ МНЕ УЛЬЦИСКОР, КОГДА ВСЁ тихо.

Сегодня ночью я несу дозор. Густой, влажный холод лежит над землёй, словно подчёркивая конец лета, — пелена тумана, что клубится и стелется по холмам и среди тёмных деревьев за пределами досягаемости факельного света. Чёрные воды под кранногом движутся и плещутся. Беззвёздная тьма хмуро нависает сверху. Уже несколько часов всё тихо.

И впервые за долгое время, пока я опираюсь на перила и всматриваюсь в поглощающую темноту, я невольно думаю о мире, который оставил позади.

Праздные мысли сначала обращаются к семье. Не против воли — как ни странно. Такое одиночество напоминает мне больше всего о Суусе. Погода — его противоположность, обстоятельства — иные сверх всего, что я мог когда-либо вообразить. Но есть в этом покой. Ощущение, что время просто течёт, без паники в мыслях, без неистового планирования того, как пережить ближайшие дни. И вместо этого я думаю о родителях и сёстрах и задаюсь вопросом: что бы они подумали, увидев, где я теперь нахожусь.

И я знаю ответ. Здесь есть честь, которая уходит корнями глубже, чем всё, что я когда-либо видел в Иерархии. Они полюбили бы это место. Этих людей.

Боги, как я скучаю по ним. Не только по их помощи, советам или утешению — так, как я скучал последние несколько лет. Я скучаю по ним самим. Я хочу, чтобы они были здесь. Чтобы мы могли разделить это вместе. Чтобы проживали эту жизнь рядом со мной.

Минуты скользят мимо, и я неизбежно думаю о друзьях. Каллид, Эйдин, Аэква. Эмисса. Они были моими друзьями — несмотря ни на что. Странное чувство — знать, что они, должно быть, считают меня мёртвым. Знать, что они искали меня, скорбели и, вероятно, теперь продолжают жить своей жизнью в Катене. Я представляю, чем они заняты прямо сейчас. Жаль, что я не мог быть с ними честен.

Нежнейший ветерок шевелит мглистую тьму. Я рассеянно всматриваюсь в неё, откидывая назад каштановые волосы, отросшие длиннее, чем когда-либо прежде. Катен всё ещё где-то там, но, должно быть, так далеко, что это уже не имеет значения. Здесь нет карт, нет книг, и никто из тех, с кем я говорил, не слышал даже намёка об Иерархии.

[]Мир, похоже, куда больше, чем я когда-либо осознавал.

В конце концов я перехожу на другую сторону краннога, хотя в тумане это почти не меняет дела. Рука голая под плащом; я машинально вращаю её, крутя копьё в упражнении, которое хорошо нагружает мышцы. Я начал привыкать к здешнему холоду, но уже не могу растирать руки, чтобы согреться, — как делал раньше. Такая мелочь. Порой именно подобные мелочи кажутся самыми досадными лишениями.

Я всё ещё в движении, когда ощущаю пульс.

Я прекращаю упражнение и медленно опускаю древко копья на землю. Это слабо, но вот оно снова. То чувство. Не свет и не звук, а нечто, зудящее у меня в голове, — там, на дальнем берегу, скрытое туманом.

Прошло больше месяца с тех пор, как я почувствовал его в последний раз. Ровно столько, чтобы снова начать задаваться вопросом: не было ли это плодом воображения.

Я сосредоточиваюсь на минуту, затем бесшумно пересекаю мостки к освещённой факелами дамбе и иду по ней, стараясь казаться беспечным — хотя в тумане меня вряд ли заметит кто-либо, кроме ближайших наблюдателей. Ощущение в голове не перемещается. Под ногами скрипит дерево. Белизна окутывает всё вокруг.

Вот и берег. По-прежнему тишина. Я скользю к кромке деревьев и начинаю двигаться вдоль берега, напрягая взгляд. Видно почти ничего, но рисковать огнём нельзя.

Пульс в голове нарастает, когда до ушей долетает обрывок разговора — тихого, торопливого, приглушённого наползающим туманом.

— …нельзя медлить. — Мужской голос. Настойчивый.

— Мы даже не знаем, сколько их. — Другой мужчина, рычащий в ответ. — Нужно понаблюдать ещё.

— Это не будет иметь значения. Не для Галлхобара. — На этот раз женщина. Она звучит раздражённо. — Того, что у нас есть, достаточно. Если мы останемся, пока туман не рассеется, рискуем быть обнаруженными.

Пауза. Я затаиваю дыхание.

— Хорошо. — Снова второй мужчина, кажется, хотя туман искажает всё так, что я не уверен. Едва различимый шорох шагов. Быстро затихающий.

Вэк. Галлхобар. Тот человек, в изгнание которого меня, судя по всему, умело втянули. А те, кто докладывает ему, — они хотят остаться незамеченными. Их было не меньше трёх, и неизвестно, все ли присутствовавшие говорили. Даже с внезапностью на моей стороне я не в силах помешать им уйти.

[]Пульс всё ещё ощущается. Совсем немного дальше вдоль озера. Но именно ради этого меня поставили в дозор, и это важнее всего остального.

Я мчусь обратно к краннога. Не добежав до него, странное ощущение в голове гаснет. Я не останавливаюсь.

— Все подъём. — Я произношу слова шёпотом, входя в спальный покой старших учеников. Даже сквозь туман голоса разносятся над водой. — Здесь кто-то был.

Остальные на ногах уже через секунды — набрасывают плащи, хватают копья. Готовы. — Сколько их? — спрашивает Тара.

— Не меньше трёх.

— Не меньше?

— Туман был слишком густым. Я их не видел. Но судя по тому, что услышал, они знают, что мы здесь, и уходят доложить Галлхобару.

Мгновение раздумья при имени опального Чемпиона короля Ронана. — Тогда нужно их догнать, — мрачно произносит Конор.

— Фергус, буди Падрайга и предупреди его, потом нагони нас. — Тара уже движется к двери — очевидно, она согласна с Конором. — Леатфир, покажи нам точно, где они были. Вчера шёл дождь, земля мягкая. Найти их следы будет нетрудно.

— Не лучше ли подождать Падрайга?

— Падрайг останется, чтобы защитить младших, и пошлёт нас убить их. — Уверенность Тары незыблема.

— Убить? — Я знаю, что мы к этому готовились, но всё же. — Разве не лучше взять пленных? Выяснить, что происходит?

«Если сможем». Она видит мою нерешительность. «Если это Галлхобар и у него есть люди, значит, он теперь наверняка действует заодно с Фиахрой. Они будут умелыми, возможно, превзойдут нас числом и не сдадутся. А если кто-то из них уйдёт — вернётся с подкреплением. Погибнут многие. Мы, они. Все. Это путь к спасению жизней».

Я морщусь, но возразить нечего; киваю и следую за ней и остальными без возражений. Мы скользим вдоль гати бесшумно, камышовые светильники в свободных руках у всех, кроме меня, пока Фергус отделяется и направляется туда, где спит Пэдрейг. На лицах вокруг меня — возбуждение. Решимость. Но не страх.

Вскоре мы достигаем того места, где я слышал чужаков, и не проходит и тридцати секунд, как Шеанна подзывает нас, указывая на вмятины во влажной траве. «Трое или четверо», — тихо соглашается она с моей оценкой.

Взгляд Тары скользит от меня к краннуму — почти неразличимому, чуть более светлому пятну в белой дымке, накрывшей озеро. «Что именно они говорили? Дословно».

«Один хотел продолжать наблюдение, потому что они не знали, сколько нас. Другой сказал, что Галлхобару это не важно и что они и так узнали достаточно. Что оставаться до рассеивания тумана — значит рисковать быть обнаруженными». Пожимаю плечами. «Потом они ушли».

«Миах. Поведёшь?» Тара приняла сказанное и уже движется дальше.

Миах, лучший следопыт нашей группы, кивает. Его светлые волосы, небрежно перевязанные, качаются, пока он изучает землю в мерцающем свете. Он срывается в беззвучный бег. Мы следуем за ним.

Ночной воздух влажный и душный в лёгких, пока нас пятеро трусим сначала вдоль плещущейся воды, затем вверх по безлесному, пологому склону холма. Миах ведёт уверенно, ни разу не сбившись, лишь дважды ненадолго остановившись, чтобы присесть и осмотреть землю.

«К ним присоединились другие. Теперь их не меньше дюжины», — говорит он мрачно после второй остановки.

Мы продолжаем идти ещё десять минут. Фергус догоняет нас. Остальные зажигают новые камышовые светильники. Ещё десять минут. Вверх и вниз по склонам, через журчащие ручьи. Темп жёсткий. Направление преследуемых не меняется.

Пульсация в голове возвращается. Поначалу слабая, но всё усиливающаяся — точно в том направлении, куда мы движемся. Я уже собираюсь привлечь внимание Тары, но она сама поднимает руку, замедляя нас. «Звук впереди», — шепчет она между вдохами, облачко пара клубится вокруг её камышового светильника, затем она приседает и тычет горящий конец во влажную землю.

Мои уши ничего не уловили, но остальные без колебаний делают то же самое, погружая нас в почти полную темноту. Мы крадёмся вперёд, перебираемся через гребень холма. Туман чуть поредел, и в небольшой долине чуть ниже нас мерцает крошечный нимб света. Его покачивание говорит о том, что он движется прочь от нас, хотя и медленно. Те, кого мы преследуем, никуда не спешат.

Но пульсация в голове — не оттуда, где светится огонь. Она дальше.

«Фергус и Конор. Шеанна и Миах». Тара указывает каждой паре своё направление. Они растворяются в белом.

Тара не сводит взгляда с медленно движущегося огня впереди. «Ты будешь сражаться?»

Я единственный оставшийся, так что сомнений, к кому она обращается, нет. «Да». Её сомнения раздражают меня, но сейчас не время.

Она бросает на меня взгляд. Зрение моё достаточно привыкло к темноте, чтобы увидеть: её глаза стали совершенно чёрными.

Она кивает и бежит вперёд.

Я следую за ней.

Следующие минуты проходят в напряжённой тишине, пока свет впереди становится ярче сквозь туман. Мы замедляемся. Крадёмся следом за группой, чуть поодаль от достигающего нас света их факелов. Они переговариваются между собой. Их болтовня непринуждённа, пока они пробираются по каменистому руслу ручья. Ни намёка на то, что им грозит опасность. Журчание воды заглушает наше приближение. Спины наших жертв проступают из мрака.

Никакого предупреждения, никакого сигнала, которого я мог бы заметить. Тара поднимает оружие. Бросается вперёд.

Насаживает замыкающего мужчину на копьё сзади — окровавленный наконечник выходит из его груди, пока тот испускает последний тихий, мучительный вздох.

Ещё в то мгновение, когда остальные в отряде разворачиваются к нам с оружием наготове, из белой мглы с обеих сторон возникают тени — и смерть следует за ними. Трое оседают беззвучно на мягкую землю, ещё одна кричит от боли и падает, извиваясь, — копьё Фергуса пронзило её живот. Её смерть не будет быстрой.

Пятеро убиты, а они только начинают понимать, что подверглись нападению. Остаётся девятеро. Шестеро мужчин и три женщины. Растерянные, но вооружённые и готовые к бою. Все — воины.

Оружие сверкает и щиты лязгают, когда копья бьют наотмашь. Справа Фергус ревёт боевой клич, напирая вперёд в гущу схватки, его тяжёлое копьё скорее дубина — оно обрушивается с оглушительным треском, — а Конор хохочет как безумный, вступая в бой стремительно и гибко, его золотистые волосы хлещут по воздуху. Слева Шеанна бьёт высоко, и когда щит поднимается навстречу, Миах уходит низко — уже окровавленное копьё вспарывает колено. Несчастный защитник кричит и, опуская щит, открывает горло — Шеанна коротким движением перерезает его. Двое действуют слаженно. Не останавливаясь. Плавно, неумолимо, точно.

Прямо передо мной Тара несётся мимо убитого ею мужчины, уклоняется от выпада и крутится низко, изящно подрезая сухожилия воину, прежде чем выпрямиться и прижать его к земле. Короткий клинок сверкает в её сторону — она использует копьё, всё ещё воткнутое в извивающуюся женщину, как шест, перепрыгивает через атаку и отбивает ногой руку мужчины в сторону. Приземляясь, она разворачивается, вырывает копьё и хлещет его тёмно поблёскивающим краем — по лицу следующего противника. Тот кричит, падая и зажимая руками красную рану там, где было его oko.

Шестеро уцелевших — чётное число, — но Фергус ревёт и падает на одно колено: лезвие торчит из его ноги; Конор отрывается от схватки, чтобы помочь ему, едва отводя смертельный удар, сдерживая натиск сразу с двух сторон, пока Фергус скалится и пытается подняться на ноги. Шеанна и Миах по-прежнему движутся плавно, но они больше не наступают — противники осторожничают, видя их слаженные манёвры, и успешнее отражают атаки.

А бешеный вихревой напор Тары останавливает высокий, жилистый воин с куда более длинными руками, чем у невысокой девушки, — и его глаза почернели так же, как её. Их поединок завораживает. Кружит голову. Пугающе стремителен и неуловим.

Всё это чудовищно. Кошмар. Но времени думать нет. Я скользящим движением встаю между Тарой и ещё одним мужчиной, заходящим ей слева, — кровь грохочет в ушах. Блокирую его удар и вступаю в схватку.

Огненоволосый воин, чей удар копьём я только что отвёл, медленно улыбается, выравниваясь и оглядывая мой культяпый рукав — это явно задумано как запугивание. Хорошо. Тара и её противник уже скрещивают оружие в каких-то десяти футах от меня; моя задача здесь — просто не дать зайти ей во фланг и доверять, что она справится сама. Если этот человек хочет тратить время на позёрство, тем лучше.

Правда, он не тратит его долго: улыбка превращается в злобный оскал усилия, и он рубит мне влево серией быстрых, нащупывающих ударов. Предсказуемых, но от этого не менее опасных; я пускаю в ход несколько приёмов, которым учился эти месяцы, задействуя сочетания опоры, корпуса и инерции, чтобы выстроить защиту там, где прежде хватало левой руки. Это непросто и неестественно, несмотря на все тренировки. Движения кажутся торопливыми и грубыми. Отчаянными. Несколько раз я едва успеваю уклониться от острия копья.

И тут что-то меняется.

Моё копьё вдруг становится легче. Продолжением меня самого. Я управляю им, но движения мои внезапно стали точнее, тоньше. Я блокирую, и блокирую, и обнаруживаю на своём лице застывшую усмешку, когда ход боя начинает смещаться. Не в мою пользу — ещё нет. Но я держусь. Меня захлёстывает странная ясность, острая как бритва уверенность в том, что я делаю.

Рыжеволосый рычит и слегка отступает, тяжело дыша, раздражённый тем, что не может продвинуться. Неудержимый порыв нашей первоначальной атаки угасает, когда эти воины — бывалые и смелые — выстаивают в хаосе и встают спиной к спине. Изредка кто-то стонет от боли, но в остальном все боевые кличи смолкли. Лишь кряхтение, рычание и лязг оружия, пока мы колем, щупаем, отражаем удары и моргаем от жгучего пота. Факелы, наспех отброшенные в начале засады, начинают гаснуть, и клубящийся туман подползает всё ближе — такой густой, что остальные превращаются в мелькающие тени. Воздух пропитан солёным запахом горячей крови, и я сдерживаю внезапно нахлынувший ужас от навмахии.

Мне отчаянно хочется знать, как идёт бой вокруг, но я не отрываю взгляда от противника — как и он от меня. Мы кружим, и в мерцающем полумраке я замечаю, как напрягаются его мышцы. Улавливаю его намерение. Не от тренировок. Не от логики. Я просто знаю.

Я двигаюсь вместе с ним. Отклоняюсь в сторону, позволяя его выпаду скользнуть мимо. Разворачиваюсь и выношу копьё вперёд.

Едва ощутимое сопротивление, когда оно входит ему в живот.

Я иду следом, вгоняя глубже, насквозь, пока мы почти не оказываемся лицом к лицу. Его глаза широко распахнуты от боли и потрясения. Слюна стекает из уголка рта, когда он дрожит. Выпускает оружие. Я чувствую жар его дыхания на своей щеке, когда он клонится вперёд, будто хочет обнять меня.

С последним рывком я отшвыриваю его прочь — он падает навзничь на мелководье ручья. Плещет, корчится, слабеющими руками тянется к торчащему из него древку, а вода вокруг алеет. Я просто стою секунду, тяжело дыша, глядя на него. Рука дрожит.

— Не затягивай его муки.

Это Тара. На её плече — рваная рана. Человек, использовавший Волю, — смутный неподвижный силуэт на земле в десяти футах от неё. Я наконец собираюсь с силами, чтобы оглянуться и разглядеть остальных в тумане. Фергус ковыляет к нам, опираясь на Конора, — вид у него скорее раздражённый, чем страдающий. Шеанна и Миах оба присели на корточки и снимают с мертвецов нарукавные браслеты и торки.

Воин, которого я сразил, — единственный, кто ещё жив. Подавив ужас, я поднимаю один из последних ещё горящих факелов и опускаюсь рядом с ним на корточки.

— Где Галлхобар?

Он лишь слабо плюёт в мою сторону. Его зелёные глаза сверкают.

— Он не станет говорить с нами, Леатфеар, — произносит Конор.

Я оглядываю остальных. Они смотрят на меня выжидающе.

Я киваю — пусть и с неохотой. Они правы. У этого человека нет никакой причины сотрудничать. А рана в живот — скверный способ умереть.

Собравшись с духом, я выпрямляюсь, затем рывком выдёргиваю копьё — вырывая последний хрипящий вздох, — прежде чем снова вонзить его, прямо в сердце.

Он вздрагивает и замирает.

Я смотрю на него ещё несколько секунд, стоя над ним, рука всё ещё сжимает древко копья, погружённого в его грудь. При всех ужасах, что я видел, при всех опасностях, которым подвергался, я никогда прежде не отнимал чужой жизни. По-настоящему. Сколько бы я ни ощущал груз того, что произошло с Эстеваном на навмахии, сколько бы ни был ответственен за его гибель, — какая-то часть меня всегда знала, что Эстеван сам принял то последнее решение.

Чья-то рука ложится на моё плечо, и я выхожу из мрачного оцепенения: рядом стоит Тара. Она встречает мой взгляд и кивает. Один раз. — Нам не следует задерживаться.

Она права; неизвестно, как далеко мы от места назначения отряда. Когда я вытаскиваю оружие из мертвеца снова, Миах приседает рядом и осторожно снимает с его шеи железный торк, затем протягивает его мне.

Это похоже на кражу у мёртвых, но я знаю, что здесь так не принято думать. Это деяние, призванное одновременно чтить и прославлять. Показать не только, сколько ты убил, но и убедиться, что ты их помнишь.

Неохотно я беру торк и надеваю его на бицепс: рука — для трофея, шея — для статуса. Металл ещё тёплый там, где он лежал на прежнем хозяине. Миах одобрительно хлопает меня по спине, после чего вытаскивает короткий клинок, хватает мёртвеца за волосы и начинает пилить его горло.

— Зачем вы снимаете им головы? — спрашиваю я тихо, не желая смотреть, но не в силах отвести взгляд, пока остальные принимаются за столь же жуткие дела.

Тара смотрит на меня так, словно вопрос странный. — Чтобы они не могли встать снова, если граница с Потусторонним миром окажется слишком тонкой.

У меня нет особого выбора, кроме как принять это объяснение; Гройне упоминала Потусторонний мир раз или два, и я знаю, что это часть их верований, но мне никогда не было ясно его природы. Пока я через силу киваю, я замечаю, что присутствие в моей голове всё ещё пульсирует. Ближе, чем прежде. Я напрягаюсь, оглядываюсь на остальных. Говорю вполголоса. — Думаю, там снаружи кто-то есть.

Они прерывают свою мрачную работу и оборачиваются ко мне одновременно. — Почему ты так говоришь? — вполголоса спрашивает Конор, настороженный. С его рук и ножа капает.

Я мог бы уклониться, но знаю, что по меньшей мере Тара уже любопытствует, как я заметил лазутчиков с кранога. И, может быть, что ещё красноречивее — я просто не хочу лгать. — Я чую кое-что. Здесь. — Я касаюсь головы. — Трудно объяснить, и я не знаю, почему это происходит. Но именно так я узнал, что этот отряд был у озера. Это мне не кажется. И я не уверен, что это исходит от врага. — Пульс лишь помогал мне и, судя по всему, двигался вблизи этой группы, а не вместе с ней.

Воцаряется тишина, пока они осмысливают услышанное, затем Тара кивает. — Далеко?

— Может быть, в нескольких минутах отсюда.

Её взгляд скользит к Фергусу, затем на копьё в моей руке и снова ко мне. Она не хочет разделяться, не с нашими ранениями. — Туман рассеивается; в одиночку у тебя больше шансов остаться незамеченным. Оставляй следы там, где можешь. Если ты не вернёшься к тому времени, когда мы закончим здесь, мы пойдём следом.

Я подтверждаю и бегу через туман, вниз по пологому склону, вдоль ручья. Тара, Миах, Фергус и тела быстро исчезают в белизне. Я сосредотачиваюсь на пульсе. Как и прежде, в нём есть что-то физическое, нечто, что я могу отметить в пространстве, хотя это не соответствует никакому конкретному ощущению. Так я движусь ещё две минуты, затем забираю вправо. На корточках перебираюсь через короткий подъём.

Тара была права: здесь туман начал рассеиваться, и теперь лишь тонкий его слой покрывает вершины холмов. Долина внизу всё ещё окутана плывущими облаками, но мои глаза притягивает противоположный склон, футах в трёхстах. Ореол гаснущего костра и одинокий мужчина с лошадью, бросающий высокую тень в белой мгле рядом с ним.

Он останавливается, всматривается в мою сторону, но не видит меня. Садится в седло и пускается галопом, белый плащ развевается за ним, — через дальний подъём и в щупальца ночи.

Я выпрямляюсь. Смотрю ему вслед. Сердце гремит, пока ощущение пульса убывает и стремительно гаснет — слишком быстро, чтобы гнаться.

Расстояние было слишком велико, чтобы быть уверенным, слишком велико, чтобы как следует разглядеть его черты в туманном полумраке. Но было что-то. Его тёмные волосы и тёмная кожа, высокое, крепкое сложение. Знакомая фигура, когда он осматривался, когда вспрыгнул в седло. Болезненно слабое узнавание теперь. Призрак воспоминания.

И всё же — невозможно ошибиться. Даже стоя там, с перехваченным дыханием и не веря, я не могу не знать этого.

Он напомнил мне моего отца. Один в один.

OceanofPDF.com