[]XLII

ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ Я СЛЫШАЛ И ГОВОРИЛ ЛЖИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МОГ БЫ СОСЧИТАТЬ, и, как ни парадоксально это звучит, ложь нередко выигрывает от своей чрезмерности. Порой убедительность выдумки — в её нелепости, в том, чтобы сделать её настолько невероятной, что она непременно должна оказаться правдой: по самой своей природе никто не осмелился бы и не был бы столь безрассуден, чтобы её сфабриковать.

Я знаю это. Я сам так поступал. И всё равно не могу поверить, что Веридиус лжёт.

Сумерки, а вместе с ними — прохлада и размытые очертания — опускаются на замкнутое святилище Квадрума Академии. Мы медленно кружим вдоль его белых, безмолвных краёв. Мимо освещённой факелами Библиотеки, и гимнасия, и снова Курии Доктрины. Эта тишина превращает всё вокруг в пустую оболочку того времени, что я здесь провёл. Веридиус, Аэква и Эйдин держатся со мной рядом, шаг в шаг. Наблюдают за мной. Словно я вот-вот сломаюсь.

— Остановись, если нужно, — мягко говорит Веридиус, заметив, как я споткнулся.

— Я в порядке. — Голос звучит раздражённее, чем я намеревался, но это правда. По крайней мере физически. Именно я попросил выйти на свежий воздух и немного пройтись. Голова больше не болит. Слова, вырванные у меня насильно там, в руинах, больше не отдаются в черепе. Я по-прежнему ощущаю, как Диаго ждёт за стенами, и признаю, что немного скован и ноет тело, — но в остальном у меня нет ничего необычного, кроме царапин, оставшихся от того, как Аэква тащила меня, и усталости. — Кстати, вам, пожалуй, стоит освободить Ливию. Её отец будет недоволен, что вы заперли её в дортуаре. — Мы выяснили немного раньше, что её отсутствие объяснялось вовсе не безразличием.

— Её отец будет ещё менее доволен тем, что ты ускользнул от неё. К тому же он и без того меня не особо жалует. Немного подождёт. — В голосе Веридиуса слышится лёгкая хрипотца. Неудивительно. Последние несколько часов он говорил очень много.

Вот ещё одна причина, по которой мне была нужна эта прогулка, эта пауза. Мне необходимо было прочистить голову. Попытаться осмыслить всё, что он только что на меня обрушил.

Принципалис начал с самого начала. Местами с запинками. Осторожно и неловко — рассказ, который ему не часто приходилось рассказывать. О том, как он, Каэрор и Ланистия подружились вопреки соперничеству Класса Три. О том, как блестящие успехи Каэрора в первом []триместре побудили тогдашнего Принципалиса тайно привлечь его к расшифровке светящихся надписей в обнаруженных поблизости руинах эпохи до Катаклизма. О том, как Каэрор в конце концов потребовал привлечь к делу и своих друзей, — а затем последовало открытие за открытием: вместе они установили местонахождение Лабиринта и нашли способ открыть туда путь. Расшифровали инструкции по строительству собственного Лабиринта для тренировок. Узнали, как отключить охраняющие его защитные механизмы.

А вскоре после этого — зачем всё это вообще было нужно.

Прошло долгое предрассветное время расспросов со стороны Аэквы, Эйдина и меня, прежде чем я вообще начал верить его утверждениям. Смутная, древняя война с врагом, которого Каэрор перевёл как «Конкуренция». Затем нечто, именуемое Расколом — этот термин я узнал из речитативов иунктиев, — свершившийся, чтобы предотвратить их победу: он расколол мир на три почти идентичные версии, но оставил Волю раздробленной на осколки. Сила, снова цельная лишь тогда, когда кто-то существует одновременно во всех трёх мирах, — «Синхронный». Ещё один термин, с которым я знаком слишком хорошо и это меня не радует.

Состояние, которое, по убеждению Веридиуса, теперь обрёл я. И единственное, что, по его мнению, способно предотвратить новый надвигающийся Катаклизм.

Я снова набираю полные лёгкие вечернего воздуха. С тех пор прошли часы осторожного обмена. Мой опыт прохождения Лабиринта сопоставлялся с его объяснениями того, что, по его мнению, произошло, — долгий, осторожный и напряжённый диалог, каких у меня было немного. Судьба мира на одной чаше весов — и недоверие такой глубины, что я всё ещё не знаю, как отдать первой должное.

— Вы уверены, что нет никакой возможности привлечь Ульцискора и Ланистию? — спрашиваю я резко. Не впервые поднимаю эту тему; из всего, о чём мы говорили, именно это — как ни странно — беспокоит меня сильнее всего. Несмотря на всё, через что меня провёл Ульцискор, Каэрор был — а возможно, является — его братом. — Каэрор даже пытался рассказать Ульцискору, что происходит, перед тем как пройти Лабиринт. Посылал ему записки. И, боги. Они оба его любили. Если есть хоть малейший шанс, что он жив, если я убедил бы их подписать Силенциум…

— Нет.

— Это сломало их, Веридиус.

— Я знаю. — На лице Веридиуса — неподдельная боль. В рамках своей сделки о переходе в Религию он представил гибель Каэрора как самоубийство: те дали ему должность непосредственно под старым Принципалисом, и Академия избежала расследования и скандала. Его замысел. Его цена. Никогда ещё я не видел на лице человека такого обнажённого стыда, []как в тот момент, когда он сделал мне это признание. — Знаю. Но дело в том, что сломленным людям нельзя доверять нечто столь грандиозное. Каэрор мёртв в этом мире, и даже если надпись на твоей руке означает то, что я думаю, добраться до него в других мирах нет никакой возможности. Быть может, им стало бы легче, узнай они, что он где-то там существует. Или Ульцискор откажется слушать меня — так же, как отказался слушать тебя. Или решит, что ресурсы Военного ведомства дают ему наилучший шанс спасти брата.

— Не думаю, что он так поступил бы.

— Но уверен ты не можешь быть. — Веридиус смотрит мне в глаза. — И потом — ты же знаешь Ланистию. Попробуй удержать её, если она узнает правду…

— О, боги. Верно.

Мы смеёмся. Коротко, но искренне.

— Силенциум или нет, я не могу помешать тебе рассказать им, — говорит наконец Веридиус. — И я знаю, что ты хочешь им помочь. Но это не поможет — ни практически, ни душевно. Думаю, ты и сам знаешь, каков правильный путь.

Я бросаю взгляд на Аэкву и Эйдина. Аэква кивает — едва заметно, лишь давая понять, что согласна с Принципалисом. После паузы Эйдин медленно делает то же самое. На протяжении последних нескольких часов оба в основном держали мысли при себе, вступая в разговор лишь тогда, когда считали это необходимым — с вопросом или замечанием. Но я опирался на них, чтобы осмыслить всё услышанное. Использовал наш общий опыт, чтобы принять слова Веридиуса, зная, что впереди ещё немало разговоров — куда менее рациональных — обо всём, что мы узнали этой ночью.

Они никогда не узнают, как я им благодарен за то, что мне не приходится проходить через это одному.

— Хорошо. — Больше, пожалуй, и не скажешь.

Мы сидим на холодных каменных ступенях Курии Доктрины. На краткий миг кажется, что ничего не изменилось — несмотря на жуткую тишину. Краем глаза я почти вижу Каллида, сидящего рядом с Эйдином и Аэквой. Кажется, стоит обернуться — и увидишь его улыбку.

Но я не оборачиваюсь. Взгляд устремлён вперёд — сквозь искрящуюся завесу треугольного фонтана в центре Квадрума — и останавливается на Претории. Мысли уходят дальше, за пределы этого возведённого Волей сооружения. Туда, где, как я знаю, находится Лабиринт — Лабиринт Академии.

— Значит, ты думаешь, что Лабиринт изначально был задуман как нечто вроде испытательного полигона для солдат. Что их отправляли туда продолжать сражаться с Конкуренцией в Луцеуме и Обитеуме уже после того, как мы победили её здесь. — Продолжаю с того, на чём мы остановились, прежде чем я попросил сменить обстановку. — И эти солдаты должны были пожертвовать собой здесь, на Ресе, чтобы не стать Синхронными?

— Я думаю. Я же говорил: перевод непрост, а текст больше сосредоточен на механике обхода этой жертвы, нежели на объяснении её предпосылок. Там сотни слов, встречающихся лишь единожды. Даже с учётом того, что нам удалось сопоставить с переводами Альта Семиты, многое по-прежнему приходится угадывать по контексту. И даже так написанное, похоже, предполагает знание множества вещей, которых у нас попросту нет. — Он уже несколько раз подчёркивал это. Я до сих пор не могу решить: то ли это правда, то ли удобный способ скрыть информацию.

— Но если ты прав, то выходит, что тот, кто это написал, действовал против людей, сражавшихся с Конкуренцией.

— Они стремились обойти систему, созданную тысячи лет до них; причин для этого могло быть множество. Но они определённо не были за Конкуренцию. Это ясно. — Веридиус разводит руками. — Хотел бы я знать больше. Искренне. Единственное, что нам известно точно: Катаклизмы случались не раз, новый неизбежен, и авторы были уверены, что лишь Синхронный способен его предотвратить.

Я изучаю Веридиуса. Он кажется открытым, кажется честным. Рассказал нам многое, и при всём безумии это складывается в единую картину. Объясняет так многое.

Я не доверяю ему. Я верю в то, что он говорит, но не в то, что это всё.

— Тогда как Вис остановит его? — Эйдин наконец задаёт вопрос, который я отчаянно хотел и боялся задать с самого начала.

Веридиус морщится. Долго молчит — достаточно долго, чтобы я успел переглянуться с остальными двумя.

— Боги гнилые. Ты не знаешь?

— Дело не в этом. — В голосе — невольная защитная нотка. — Судя по записям, Катаклизмы вызывает один человек. «Ка» — так его называли. Но речь шла об использовании уязвимости в Обитеуме, не здесь. Никаких указаний на то, как найти его в нашем мире.

Аэква замечает это раньше меня. — Один человек? Устраивает Катаклизмы на протяжении тысяч лет? — с недоверием перебивает она.

— Возможно, он юнктий. — В ответе меньше уверенности, чем хотелось бы. — Или Синхронность продлевает жизнь до бесконечности — кто знает. Что-то вроде ещё более действенного варианта того, что мы наблюдаем у Принцепса. И Воля явно умеет действовать способами, которые нам непонятны, — взять хотя бы Витаэрии. Понимаю, это звучит нелепо, но всё остальное, что там записано, подтвердилось как истина.

Я машинально сжимаю культю отсутствующей руки. Принимаю это как данность — так же, как принял многое этой ночью. — Тогда нам нужно его найти.

— Нам нужно обеспечить тебе безопасность. Каэрор тоже всё это знал.

Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что он имеет в виду. — Ты хочешь, чтобы я ничего не делал?

— Знаю, что это не твоя привычная позиция, — сухо замечает Принципалис. — И я не говорю, что мы не будем действовать, если представится случай. Но Вис… у меня просто недостаточно информации. Где бы ни находился Ка в нашем мире, я понятия не имею, где искать. С чего вообще начинать поиск. — Он устало трёт лоб. — Мне тоже ненавистна эта пассивность, но сейчас лучшее, что ты можешь сделать, — оставаться в тени. Не позволяй никому знать, на что ты способен. Если Ка узнает, что ты Синхронный, я не сомневаюсь: он попытается тебя убить. — Он смотрит на Аэкву и Эйдина. — Вам двоим нужно ему помочь. Присматривайте за ним, где только можете.

Оба — к моему лёгкому раздражению — серьёзно кивают. Даже зная, что он сделал, Веридиус своим спокойным, властным присутствием порой подавляет всё остальное. Так легко забыть, что он больше не командует нами.

Веридиус смотрит на звёзды, усыпавшие потемневшее небо на западе. — Пожалуй, это всё, что я пока могу тебе сообщить, Вис. Если вспомню что-то ещё, скажу до прихода Трансвекта завтра. — Он встаёт. — Сожалею, что не могу дать тебе ни лучших ответов, ни более ясной цели. Из всех, кто причастен к этому, у тебя, пожалуй, самая тяжёлая доля. Тебе нужно ждать и надеяться.

Говорит он это с мягкой, скорбной заботой. Меланхолия в его голосе добавляет: он слишком хорошо знает, как это трудно на самом деле.

Я киваю. Уважительный ответ — и я имею его в виду. Я не доверяю, что он рассказал мне всё, и не сомневаюсь, что он чувствует то же самое в отношении меня. Не могу сказать и того, что меня устраивает его подход ко всему этому. Но я верю ему. Верю, что Катаклизм грядёт, и верю, что он хочет его остановить.

По цели, если не по методу, мы, похоже, на одной стороне.

«Отдохни. Дормиторий открыт. И Вис?» Он позволяет себе едва заметную улыбку. «Только ради всех богов, оставайся сегодня ночью на территории, прошу тебя.»

Я смеюсь сквозь кашель. «Да, Принципалис.»

Он с кривой усмешкой кивает и уходит.

Все трое молча смотрим ему вслед, пока он не скрывается в Претории. Потом Аэква вдруг глубоко выдыхает. «Я голодна.»

«Да», — гудит Эйдин.

Я тихо смеюсь, чувствуя, как напряжение спадает. «Встретимся там? Мне сначала нужно немного пройтись, чтобы голова прояснилась.» Я потягиваюсь. «Может, после ужина заглянем к Диаго?»

Аэква морщится. «Ты хочешь, чтобы нас съели?»

«Хочу посмотреть, есть ли у него такое желание.»

Они смотрят на меня с осуждающим видом, и тогда Эйдин хмыкает. «Думаю, нам всё равно нечем больше заняться.»

Аэква закатывает глаза, соглашаясь, и они направляются к Курии Доктрине.

ПУТЬ К ИЗВИВАЮЩЕЙСЯ, КЛИНООБРАЗНОЙ БАШНЕ дормитория оказывается одиноким. Академия, быть может, никогда не была домом, но была по крайней мере привычной; теперь же, лишённая суеты и смеха и споров, она — труп, а я вторгаюсь в её гробницу.

Дормиторий не заперт — так же пугающе пуст, как и снаружи. Все кровати без постелей. Все столы голые. Пол безупречно чист. Словно наше время здесь было сметено начисто, стёрто.

Воспоминания отягощают мои шаги, когда я вхожу.

Я медленно иду внутрь, к кровати через два места от той, где спал Каллид. Осторожно откручиваю тумбу спинки и нащупываю внутри полость. Оно всё ещё там. Документы, которыми Белли его шантажировал, те самые, которые он так отчаянно хотел вернуть своему отцу. Я достаю их и прячу в карман. Возвращаю тумбу на место.

Выполняю последнее обещание, данное другу.

Собираюсь уходить. Останавливаюсь. Смотрю на место Каллида. Ком встаёт в горле вопреки моей решимости. Такое же стерильное, как всё вокруг, — но вдруг я вижу его, сгорбившегося над своим столом. Пишущего на восковой табличке. Засыпающего позже и встающего раньше всех остальных. Перелистывающего книги, слишком сложные для меня, не говоря уже о Седьмом.

В моей голове он поворачивается ко мне и ухмыляется.

Давление в горле, за глазами, становится невыносимым. Я избегал думать о нём. С самых похорон. Уклонялся от боли этих воспоминаний, потому что у меня были более насущные заботы. Более важные дела.

Каким другом это делает меня?

Горе, однажды сказала мне мать, — это самое честное выражение любви. Последний и самый тяжкий аспект того, чтобы по-настоящему, искренне кого-то любить. Она говорила это на похоронах своей матери, со слезами на глазах, даже пытаясь утешить мальчика, слишком маленького, чтобы понять, почему ему так грустно и почему бабушки больше нет рядом. Она объясняла сквозь рыдания, что без горя любовь была бы лишена смысла. Потому что невозможно по-настоящему любить то, что нельзя потерять.

Я вспоминаю тот день, вспоминаю своего друга — и плачу.

Это бесформенная, беспорядочная боль, которая выжимает меня, душит рыданиями, пока я сижу на краю кровати, держа голову в ладонях. Я не знаю, то ли слёзы мои — о мальчике, чьё время было оборвано, то ли о себе самом, вынужденном нести груз его отсутствия. Но это помогает. Я насильно вызываю воспоминания. Над некоторыми даже улыбаюсь, хотя и шмыгаю носом.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда слышу шарканье ног по камню.

Я яростно утираю лицо и встаю, быстро беря себя в руки. Когда оборачиваюсь, Ливия стоит в нескольких шагах, неловко переминаясь.

«Меня только что нашёл Принципалис. Он сказал, что ты можешь быть здесь», — говорит она тихо. В этом есть вопрос, но смягчённый тем, что она видела меня в таком состоянии. Она знает, что мы приехали сюда, чтобы я мог поговорить с Веридиусом — якобы узнать всё, что можно об атаке на Юдициум, — но тот держал её вдали от нас весь день, и ей хочется знать почему.

Я хмыкаю. Не доверяю себе говорить какое-то время, а потом: «Это для твоего отца.» Я хрипло протягиваю страницы, которые достал из тумбы спинки.

Ливия хмурится, берёт их. Бледнеет, вчитываясь в написанное, забыв о своём первоначальном намерении разыскать меня. «Как…»

«Каллид отдал их одному из студентов — пытался помочь. Вместо этого тот стал шантажировать его.» Я встречаю её взгляд. «Вот почему он оказался в Седьмом.»

Ливия несколько секунд молчит. Страницы в её руках чуть дрожат, пока она читает.

«Он всегда был идиотом.» Слова сопровождаются коротким смешком. Нежным и раздражённым одновременно. «Кто это был?»

«Неважно. Он мёртв.»

Она коротко кивает. Оглядывается. Рассматривает пространство по-настоящему. «Здесь он спал?»

Я улыбаюсь. С трудом сдерживаю новую волну чувств. «Каждую ночь сидел за тем столом. Читал часами, когда все уже ложились спать.»

«Похоже на него.» Её взгляд прикован к стулу. Улыбка задумчивая. Она тоже представляет это. Через некоторое время она стряхивает оцепенение, постукивая страницами по ладони. «Спасибо.»

Я чуть заметно киваю. Она говорит это искренне.

«Остальные ждут в столовой. Мы мало что нового узнали от Принципалиса за сегодня, но можем поговорить об этом за ужином.» По дороге я разберусь, что ей рассказать.

Я делаю пару шагов к двери, потом понимаю, что она не идёт следом.

«Я уже поела. Думаю, побуду здесь.» Ливия стоит ко мне спиной. Смотрит на стол брата. «Просто немного.»

Я киваю с пониманием, хотя она не видит.

Оставляю её наедине с мыслями.

OceanofPDF.com