XLI

Я ИГНОРИРУЮ НЕТИКРЕТ. СЕРДЦЕ КОЛОТИТСЯ.

Закрываю глаза и сосредотачиваюсь.

Я нахожусь в полутёмном доме Нетикрет; я поднимаю Ахмосе с места и заставляю его сделать несколько шагов, пока его спина не окажется обращена к углу комнаты.

— Прости, Ахмосе. — Я заставляю его прошептать это. — Нетикрет посылает кого-то убить тебя. Есть что-нибудь, что ты хочешь мне сказать? — Снизу доносятся тихие шаги. Приказываю ему отвечать как можно тише.

— Я не умею драться. — Он произносит это еле слышно.

Я призываю его успокоиться. Взять себя в руки. Мне ненавистно управлять им вот так, и он тоже это возненавидит — но это лучше, чем альтернатива. — Я умею. Я буду драться за тебя. Ты доверяешь мне?

Долгую минуту он не двигается, затем кивает.

Я трачу полсекунды, чтобы вернуться в себя, открываю глаза. Нетикрет сидит на корточках передо мной. Смотрит с напряжённым любопытством.

— Отзови их.

— Как? — спрашивает она просто.

Я смотрю на неё. Она меня не останавливает. Просто… наблюдает.

Вэк.

Ей нет никакого дела до того, чтобы устранить угрозу, которую представляет Ахмосе, — или по крайней мере, это не единственная её цель.

Я рычу и снова закрываю глаза. На лестнице уже слышны шаги. Сердце Ахмосе бешено бьётся, но он держится.

Приказываю ему отдать мне управление его конечностями, затем гашу ближайшие свечи и отступаю в самую глубокую тень.

Вскоре в полутьме появляются фигуры — не более чем силуэты на фоне окна. Трое. Крупнее Ахмосе, все облачены в белое иунктиев. В руках — длинные тонкие предметы, поблёскивающие медью. Они осматривают комнату, но тьма скрывает меня, и ближайший мужчина стоит ко мне спиной.

Мысли стремительно работают. Я вложил в Ахмосе лишь малую толику Воли — он с неохотой согласился на это как на экстренную меру для общения в первый день, когда мы оказались в доме Нетикрет, — но я также попросил его хранить одну из моих Витаэрий на случай, если ему придётся бежать через туннели мимо ядовитых туманов под Инфернисом. И я знаю от Кабра, что могу использовать юнктия для вложения Воли в предмет — независимо от того, прошёл ли тот через Колонны Авроры.

Я бесшумно шагаю вперёд, касаюсь ближайшего нарушителя за шею и через Ахмосе гармонически вливаю в него Волю.

— Отдай мне меч, — шепчу я голосом Ахмосе, звучащим странно в моих — его — ушах. — И защити меня.

Привычного ощущения связи нет, и на миг меня охватывает паника. Но ведь при обычном вложении я его тоже не чувствовал. Сейчас работает разум Ахмосе, а не мой.

Остальные уже оборачиваются, когда юнктий без колебаний протягивает мне клинок. Это сабля с изогнутым лезвием. Я не привык к подобному стилю, но хоть что-то.

Двое оставшихся иунктиев видят меня, однако я не даю им перейти в наступление; я ныряю и рублю по ближайшему, пока юнктий, которому я только что отдал приказ, с силой бросается на второго, и оба катятся по полу в яростном клубке мечущихся конечностей. Сквозь спину моего временного союзника вдруг проступает металл. Он продолжает бороться.

Дальнейшая схватка — нервирующая. Неловкая и почти беззвучная. Я медлительнее обычного — не привык к пропорциям и силе Ахмосе, — но иунктии не умеют драться. Тот, что против меня, делает прямой выпад без всякой хитрости; я вижу его заблаговременно, уклоняюсь и резко рублю по запястью. Рука и клинок падают на пол вместе.

Я быстро сближаюсь, не давая изувеченному человеку опомниться — лишь стон, — и вонзаю клинок снизу вверх, через рот в мозг. Тот оседает. Я не медлю: извлекаю саблю и, нагнувшись, со всей силы бью по иунктию, что катается по полу рядом. Бронза впивается в щёку, в глаз; он бьётся и стонет, я рублю снова — без искусства, лишь с намерением. На этот раз металл проходит насквозь. Тот падает и замирает.

Последний иунктий — тот, сквозь которого торчит клинок, — лежит на полу. Смотрит на меня снизу, наполовину отрубленная голова другого покоится у него на плече; в полутьме из раны сочится на удивление мало крови.

Я торопливо приказываю Ахмосе снова подчинить его. — Отвечай честно и полно. Есть ещё кто-то из ваших?

— Нет.

— Грозит ли мне ещё какая-нибудь опасность?

— Нет.

Я выдыхаю.

— Ахмосе, — произношу я в конце концов устами Ахмосе вслух, — я сейчас отпускаю управление. Скоро вернусь. Найди, где спрятаться, до тех пор. — Я направляю его руку с бронзовой саблей и вонзаю клинок последнему иунктию в ухо.

Я открываю глаза.

НЕТИКРЕТ НЕВЫНОСИМО НЕВОЗМУТИМА, ПОКА МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ к её дому.

Кровь ещё пульсирует в такт гулкому биению сердца Ахмосе. Всё, на что меня хватает, — следить за движениями моего проводника, за его темпом, пока мы скользим сквозь толпу. Всё, на что меня хватает, — не выдать нашей анонимности и не обрушиться на неё с упрёками.

— Испытание, Сиамун. Просто испытание, — только и сказала она мне, пока я смотрел на неё, сжимая руки в кулаки, а за её спиной плыл болезненно-зелёный цвет Инферниса. — Мне нужно было убедиться в некоторых вещах, прежде чем продолжать.

Растерянность, ярость и жар схватки рвались наружу, и я едва сдержался — будь что будет. Но она слишком внимательно наблюдала за мной. Слишком ожидающе. Да, испытание. Но оно ещё не закончилось. Это было столь же проверкой моего характера. Моей выдержки. А с тем, что Надзиратель мог оказаться за каждым углом, даже громкое возражение было риском.

— Мне пришлось их убить, — процедил я наконец.

— Они уже были мертвы, юный, — был её серьёзный ответ.

Год назад я бы ушёл. Забрал Ахмосе и ушёл, и пропади всё пропадом — будучи уверен, что справлюсь сам.

Но Обитеум превратил меня в нечто менее гордое и более практичное. А ответственность научила меня сдерживать ярость. Ответственность перед Ахмосе. Перед Каэрором. Перед друзьями в Ресе. Боги, даже перед врагами там.

— Мне нужно твоё слово, Нетикрет. — Я произнёс это в пространство между нами, не в силах смотреть на неё. Почти на грани срыва. — Ахмосе остаётся невредимым. Если ты попытаешься причинить ему вред снова, любая сделка, которая тебе нужна со мной, будет закончена.

Закуй свой гнев в темноте, и он лишь вырастет.

Но иногда цепи — единственный выход.

Она медленно кивнула. Задумчиво. — Ты имеешь моё слово. — Она наклонилась вперёд, и впервые за время нашего знакомства в её царственной улыбке я увидел её призвание, отпечатавшееся в карих глазах. — Но, Сиамун? Больше никогда не говори мне «нет».

Я наблюдаю за ней сейчас, пока мы незримо скользим сквозь толпу. Женщина, привыкшая к власти. Женщина, которая нуждается в ней, думаю я. Это понятно, учитывая её занятие. Именно поэтому я ответил на её последнее требование достаточно неохотным кивком. Она привыкла добиваться своего. У меня нет намерения позволять ей это, но пока она будет считать, что её слова достигли цели.

— Наверняка существовали лучшие способы испытать меня. — Мы почти вернулись. Достаточно времени, чтобы она думала, что я кипю от злости, задыхаясь в этой ситуации. Если я буду слишком молчалив, слишком покорен — она усомнится в искренности моих чувств.

— Ни один не был таким быстрым или таким показательным.

— Возможно. Но это не строит доверие.

— Мне не нужно, чтобы ты доверял мне. У меня есть положение в этом городе. Ты — чужак, а твой юнктий — беглец. Ты существуешь лишь благодаря моей доброй воле. — Она говорит это с тихой уверенностью, направляя нас вправо, в стороне от широкого взгляда Надзирателя впереди. Мне кажется, я начинаю видеть те закономерности, что видит она, хотя и с опозданием. — Мы не союзники. Мы не друзья. Твои способности меня интересуют, но мне была нужна более полная демонстрация, прежде чем двигаться дальше.

Вэк. Такая спокойная и холодная.

— Чего же ты хочешь от Номарха? — Я приподнимаю бровь, поймав её взгляд. — В конечном счёте мне нужно это знать.

Она смотрит так, словно не намерена отвечать. Затем вздыхает. — Анонимности. Мне так же необходимо избежать проверки лица Надзирателями, как и тебе. Я хочу быть забытой Ка.

Она говорит это почти с неловкостью. Встречает мой взгляд слегка виноватым пожатием плеч.

Хороший спектакль. Я делаю вид, что верю. — Почему бы тогда просто не уничтожить Номарха, раз у тебя есть доступ?

Она фыркает. — Существуют защитные механизмы. Замещающие группы иунктиев, размещённые в других городах, всегда связанные с основным. Всегда знающие то, что знает Номарх. Уничтожь здешний — и Ка просто переправит дубликат на его место. — Она хмурится. — Не говоря уже о том, что без Номарха Дуат в конечном счёте рухнул бы. Он управляет механизмами очистки воздуха. Следит за системой фильтрации воды. Поддерживает сельское хозяйство на верхнем уровне. Лишись его — и все здесь, скорее всего, погибнут в течение нескольких месяцев. Что было бы контрпродуктивно, — добавляет она сухо.

Я ничего не говорю на это. Если Номарх управляет всеми этими системами, то он наверняка управляет и Собирателями. И, возможно, дополнительными уровнями защиты вокруг пирамиды.

С другой стороны, если именно Ка наделяет Номарха силой… Вэк.

— Как скоро ты сможешь меня туда провести?

— Подходящее окно должно открыться примерно через шесть месяцев. Мы можем обучить тебя…

— У меня нет столько времени. Мне нужны недели.

Мы отклоняемся немного вправо, огибая большую группу людей и выходя на относительно тихую улицу Нетикрет. Она хмурится. — Нам нужно подходить к этому осторожно, Сиамун. Ка, Номарх — если они почуют малейший намёк на то, что мы нашли слабость, они приспособятся. Разрушат наши шансы.

— Через шесть месяцев моя потребность добраться до Номарха потеряет смысл. — Ложь — я понятия не имею, сколько у меня времени, — но я и так уже потратил слишком много времени, просто добравшись до этого берега реки.

Мы останавливаемся у ворот резиденции Нетикрет. Она смотрит на меня. Раздражённая, но понимающая, что для того, чтобы это сработало, нужно идти на взаимные уступки. Вопреки своему прежнему заявлению, я — просто ресурс, которого ей не заменить.

— Это будет куда опаснее.

Значит, это возможно. — Лучше опасность, чем бессмысленность.

Она медленно кивает. — Наверное, лучше тебе поговорить со своим юнктием, прежде чем он увидит меня, — замечает она. — Позволь мне уйти и разузнать кое-что. Я скоро вернусь.

Она уходит, и я вхожу в успокаивающую уединённость дома, громко называя имя Ахмосе, чтобы дать ему понять, что это не очередной юнктий явился его убить. Тишина — мой единственный ответ. Я поднимаюсь на первый пролёт лестницы. Ахмосе сидит на стуле в дальнем углу тёмной комнаты. Он вздрагивает, когда я вхожу. Бронзовая сабля всё ещё сжата в руке — слишком крепко.

— Ахмосе. — Я сосредотачиваюсь на нём, стараясь не смотреть на тела и растерзанную плоть между нами. Делаю голос мягким. — Боги. Ты в порядке?

Он смотрит на меня, затем разражается горьким, слегка безумным смехом. — Превосходно.

Я занимаю место рядом с ним. Молчу. Не зная, что сказать. Мы сидим почти целую минуту, просто глядя на тела.

Ахмосе движется первым. Медленно протягивает руку, предлагая мне испачканный бронзовый клинок рукоятью вперёд.

— Я знаю, что тебе пришлось, — говорит он.

Я беру меч. Я не могу представить, каково это было для него. Он по натуре тревожный человек; для него быть атакованным — уже испытание, но не владеть собственным телом во время этого… — Я сказал Нетикрет, что если нечто подобное повторится — мы уходим.

— Разве мы не должны уйти уже сейчас? — Его взгляд прикован к тёмным лужам крови.

— Она нам нужна.

— Тебе она нужна.

— Мне она нужна, — соглашаюсь я.

Ещё долгая пауза, а затем он кивает. Кажется, немного выходит из своей мрачности и самокопания. — Тогда она нужна нам. — Он дарит мне натянутую улыбку, и напряжение в комнате немного спадает. — Итак. Ты видел похороны?

— Мы даже побывали в Храме Ка.

— Ты попал во двор? Ты видел, как Офоис открыл врата запада? — Он с сожалением вздыхает, когда я киваю. — Я видел это однажды, в детстве. Всегда собирался побывать там снова.

— Ты очевидно побывал.

Он делает паузу, а затем смеётся. — Правда. Но я не особо смог это оценить во второй раз.

Затишье. Я гляжу на своё смутное отражение в металле в моей руке. — Каково это было?

— Умирать?

— Умираю. — Я задавался этим вопросом не раз с тех пор, как мы познакомились. Думал спросить и прежде. — Извини. Не знаю, уместно ли это…

— Нет. Уместно. — Он задумался. — Ты понимаешь, что что-то не так. Что-то изменилось. Я был болен, но болел и раньше — а это ощущалось… иначе. Не по части боли. Боли почти не было. Но я чувствовал, как тело перестаёт сопротивляться. Чувствовал, как оно сдаётся. Я хотел, чтобы оно боролось, а оно просто не могло. — Всё это он произносит негромко, с лёгкой меланхолией. Словно впервые по-настоящему обдумывает это. — Потом наступает момент, когда понимаешь: всё останавливается, и тебя захлёстывает паника, хочется позвать на помощь, но физически не можешь. А потом и это отступает, и становится похоже на засыпание. Ты устал, и больше нет… ничего. — Он поднимает на меня взгляд. — До тех пор, пока не просыпаешься снова.

— Ты обрадовался, когда проснулся?

Он опускает голову. — На какое-то время, — говорит он тихо. — Поначалу знаешь: даже без обещания Поля Тростников работа должна быть сделана ради тех, кто остался на востоке. Тридцать три года — жертва, на которую большинство идут охотно, и я верил — мы все верили, — что Ка не вернёт никого, кто недостоин этого дела. — Он качает головой. — Но потом дни начинают тянуться. Ты начинаешь чувствовать себя меньше, чем был. Начинаешь чувствовать себя в ловушке и думаешь: может, в том, чтобы просто исполнить своё предназначение и упокоиться, и есть особая красота? Но тут же пугаешься, потому что подобные мысли — богохульство, а богохульники не достигают Аару. Ненавидишь себя за сомнения. И продолжаешь идти вперёд. — Он замолкает, глядя на тела на полу.

Мы оба долго молчим. Я жалею, что задал этот вопрос; мы зашли слишком далеко в тему, с которой Ахмосе до сих пор не в силах справиться. Ему понадобилось немало времени, чтобы принять: Аару, Поле Тростников, — просто ещё одна из лжей Ка. Ложное обещание рая, чтобы держать всех в послушании. Даже сейчас я вижу, как на его лице борются гнев и отчаяние.

Наконец я встряхиваюсь. Решаю сменить тему. — Ты видел Кию после нападения?

— Нет. С тех пор как ты ушёл — нет. Полагаю, Нетикрет велела ей сидеть взаперти в своей комнате. — В последних словах — горечь.

— Прежде мне не доводилось видеть юнктия таких лет.

Он медленно качает головой. — Мне тоже. На западе нет детей. — Это наблюдение, кажется, немного выводит его из оцепенения. — Считается, что если ребёнок умирает, его сразу уносят на Поле Тростников. Нетикрет не могла бы часто выводить её наружу, я думаю. Это грозило бы…

Он умолкает, заслышав шаги на лестнице; мгновение спустя появляется сама Нетикрет. Она скрещивает руки на груди и поджимает губы, оглядывая кровь и разрушения — судя по всему, ничего из нашего разговора не слышала. — Какой беспорядок, — бормочет она. Взгляд её обращается к Ахмосе. — Прошу прощения за то, что произошло. Им было приказано не причинять тебе вреда.

Его глаза слегка расширяются от неожиданной уступки, и я тоже ловлю себя на мимолётном удивлении. Ахмосе не раз уверял меня: живые никогда, ни при каких обстоятельствах не извиняются перед Западными. — Я понимаю. — Смиренный до последнего, даже в такой ситуации.

Нетикрет коротко кивает, затем поворачивается ко мне. Изучает меня долгим, оценивающим взглядом — дольше, чем мне хотелось бы.

— У меня есть путь внутрь, и до него осталось всего несколько месяцев, — говорит она наконец.

Я вижу её колебание. — Но?

Уголки её губ по какой-то причине изгибаются в иронической усмешке.

— Но тебе это не понравится.

OceanofPDF.com