[]XL

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ВОЙ ПРИБЛИЖАЮЩЕЙСЯ ПРОЦЕССИИ ПРОНЗАЕТ затхлый воздух Дуата — непрекращающийся, режущий слух вопль притворной скорби: нанятые плакальщицы кричат, жестикулируют и роняют слёзы позади тела, завёрнутого в белое. Я прислонился к бледному камню узкого окна второго этажа и наблюдаю, как процессия петляет по меловым улицам в сторону далёкого Храма Ка, залитого золотым светом. Впереди идёт жрец в маске шакала — голова обрита, в одной руке он несёт курильницу с благовониями, другой разливает молоко на землю. За ним шестеро иунктиев несут носилки с телом; всё на них, кроме глаз, скрыто под тем же белым полотном, что и покойник. Следом — друзья и родственники, несущие самые ценные пожитки умершего: вещи, которые отправятся с ним через мост в Нетер-хертет. И наконец — дюжина женщин, чьё резкое завывание заставляет стихнуть все разговоры поблизости, кроме самых важных.

— Они верят: чем больше скорби слышит Ка, тем вероятнее, что он пустит их в загробный мир, — произносит Нетикрет у меня за спиной.

Я отрываюсь от наблюдения. — Вы так не думаете?

— Нет. — Элегантная сероволосая женщина ещё мгновение смотрит вдоль улицы, затем протягивает мне кусок хлеба. Я беру его без малейших колебаний. Новизна того, что можно есть досыта, а не просто выживать, ещё не успела приесться.

Я перевожу взгляд на убийцу, в чьём доме мы с Ахмосе укрываемся со дня нашего прибытия на восток. Стараюсь не показывать этого, но рад её возвращению этим утром. За последние два дня мы видели её совсем мало — может быть, по часу-другому в сутки, с тех пор как она провела нас через подземные тоннели Дуата и мы вышли в пустой переулок в нескольких шагах от её порога. Не знаю, чем объясняются её постоянные необъяснённые отлучки — мерзкой работой, попытками собрать сведения и проверить мою историю или же желанием держать нас в напряжении, чтобы мы были сговорчивее. Скорее всего, всем тремя причинами сразу.

— Это был кто-то важный? — Я чуть кивнул в сторону окна. Погребальные процессии нередко отдаются эхом через воду до самого Нетер-хертета, но такого размаха я, кажется, ещё не видел.

— По меньшей мере — кто-то состоятельный. — Нетикрет подходит к столу и наливает []густого сладкого пива, которое, судя по всему, является здесь, на восточном берегу, основным напитком. Лучше воды, но ненамного. Она делает несколько изящных глотков — каждое её движение отточено и намеренно — и наблюдает за мной поверх кружки.

Я не обращаю внимания на её взгляд. На чуть приподнятую бровь, на изгиб тщательно накрашенных губ. Я понимаю, что это означает. Наши редкие разговоры обнажили странный, отстранённый тупик. Она чувствует, что я отчаянно хочу действовать, хочет её помощи, чтобы выйти в город, хотя и не знает зачем. А ей нужно лишь одно — узнать, как я подчинил себе Надзирателя.

Ни одна из сторон не доверяет другой достаточно и ещё не настолько загнана в угол, чтобы первой уступить своё преимущество.

Я снова смотрю на раскинувшийся перед нами Дуат. Дом стоит на небольшом возвышении и открывает впечатляющий вид на запад: белые улицы и здания, зажатые между чёрными башнями и мостами, а дальше — угрюмая чернота и зелень Инферниса и Нетер-хертета. В противовес всему этому чистое золотое сияние Пирамиды Ка говорит о том, что сейчас примерно середина утра.

Это лучшая и единственная обзорная точка, которой я располагаю. Иунктии на востоке должны передвигаться вместе со своими хозяевами; одинокий иунктий на улице — не небывалое явление, но куда более верный способ привлечь нежелательное внимание. И хотя Надзиратели не ищут меня целенаправленно, мне никогда прежде не приходилось ходить без укрытия. Каэрор однажды говорил, что они знают в лицо каждого живущего или иного обитателя Дуата. Насколько быстро они поймут, что я чужой? Какие пути позволят обходить их стороной? У Ахмосе есть догадки, но Нетикрет, несомненно, знает наверняка.

Ждать вечно нельзя, но и отдавать ей всё, чего она хочет, тоже нельзя. Я достаточно наблюдал за ней, чтобы понять: объяснение того, на что я способен, приведёт к тому, что она потребует использовать это в своих целях. Она невозмутима, хладнокровна и целеустремлённа. Из тех людей, которым никогда нельзя отдавать что-либо ценное даром.

— Какие похороны снаружи, Сиамун? — Длинные пальцы барабанят по столу. За последние пару дней она, кажется, всё больше склонялась к тому, чтобы поверить тому, что рассказали мы с Ахмосе. По крайней мере, настолько, что теперь постоянно зондирует почву, спокойно прощупывает любую возможную новую подробность.

— Быстрые. — На самом деле я не знаю — сам ни разу не видел. Но Каэрор упоминал. — Тела растворяют в воде из Инферниса, чтобы Ка ни при каких обстоятельствах не смог воскресить никого.

— А. — Она кивает. Не могу понять, означает ли это, что сведения имеют для неё смысл, или она каким-то образом знала их заранее. Или вовсе мне не верит. []— Вы не превращаете их в иунктиев? Они наверняка были бы вам полезны. — Она небрежно кивает в сторону Ахмосе, и мне приходится сдержаться, чтобы не скривиться, почувствовав его мрачный взгляд. Подобные мелкие уколы нам с Ахмосе пришлось терпеть снова и снова в те немногие часы, пока она была рядом. Она постоянно намекает, что Ахмосе скорее собственность, нежели друг. Что я неизбежно управляю им — знает он об этом или нет.

Я снова и снова убеждал его в обратном, но непрекращающееся подтачивание не может не сеять в его душе всё больше сомнений.

Я потягиваюсь, игнорируя вопрос, который пытается выведать куда больше о моих знаниях по созданию юнктиев, нежели о традициях Кабра. Притворяюсь таким же равнодушным, как Нетикрет, и смотрю в окно вслед удаляющейся процессии. — Ахмосе говорит, что Переправа на Запад — весьма торжественная церемония.

Краем глаза я вижу, как Нетикрет открывает рот, словно собираясь ответить, но вместо этого перестаёт барабанить пальцами. Она поворачивается к лестнице, ведущей на верхний этаж. — Кия!

Несколько мгновений спустя появляется молодая девушка — она спускается в своей обычной смутно растерянной, механической манере и встаёт рядом с Нетикрет. Голова опущена, аккуратно заплетённые волосы свисают на плечи. Без сомнения, она юнктий, но зов Нетикрет был скорее вопросом, нежели приказом, и пожилая женщина мягко наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Я с любопытством наблюдаю, как Кия слушает, а затем делает жест рукой, который, по всей видимости, является каким-то сигналом. Мне так и не удалось определить, кем именно она является. Случая выяснить это не было ни разу. Ахмосе и мне Нетикрет прямо запретила приближаться к девушке — под угрозой, буквально, очень окончательной смерти, — и сама Нетикрет твёрдо решила ничего о ней не говорить.

Нетикрет задумывается, затем сжимает плечо Кии и встаёт. «Если хотите, я могу вам показать».

Я смотрю на неё в растерянности. Уверен, что неправильно понял, хотя именно это было одной из причин, по которым я вообще упомянул об этом. «Сейчас?»

«Сейчас — лучшее время. Такие большие похороны, как сегодня, означают, что внешний двор храма открыт для всех. Следуйте за мной, делайте, что я скажу, и всё будет хорошо. Только вы, впрочем. Нервы этого выдадут нас ещё до конца улицы». Она с пренебрежением бросает взгляд на Ахмосе, затем подходит к комоду и подзывает меня. «Но сначала идите сюда. В таком виде вы не можете выйти». Она берёт небольшой горшочек и деревянную палочку, плюёт в него и перемешивает. Палочка выходит покрытой чёрным.

[]Я отшатываюсь. «Надзиратели меня не знают. Разве не лучше было бы притвориться вашим юнктием?»

Она щурится от удивления. «Вы завернёте лицо?» Я киваю, хотя думаю, что вопрос риторический, — она подтверждает это, отмахиваясь от моего ответа. «Это не сработает. Юнктии целенаправленны; они не ходят наблюдать за похоронами и не задерживаются в храме».

«Она права». Подтверждение Ахмосе звучит неохотно, но уверенно.

Я хмурюсь, но соглашаюсь. Следующие полчаса Нетикрет в основном наносит мне и себе тёмные линии кохля под глаза, а также украшает себя изысканным набором золотых украшений и тканым платком. В какой-то момент Кия исчезает на несколько минут и возвращается со стопкой аккуратно сложенной одежды, которую кладёт на стол между мной и собой. Плиссированная юбка из тонкого льна, парик и золотой нагрудный воротник с крупной вставкой из лазурита. Это, должно быть, стоит целое состояние.

«Если вы путешествуете со мной, вы должны выглядеть так, словно принадлежите к моему окружению», — это всё, что говорит Нетикрет, подталкивая одежду ко мне.

Пока мы готовимся, мы разговариваем лишь урывками — в основном Нетикрет даёт советы, как надеть одежду; в паузах я пытаюсь угадать мотивы её внезапного приглашения, однако у меня просто недостаточно сведений. К тому моменту, как мы выходим, я неузнаваем в отражении начищенного медного зеркала, висящего на стене. Мы спускаемся на первый этаж. Нетикрет широко распахивает дверь.

И впервые за несколько месяцев я снова среди людей.

ДУАТ — ВОСТОЧНАЯ, ЖИВАЯ СТОРОНА ДУАТА — К МОЕМУ смутному удивлению, оказывается куда более похожим на Катен, чем я ожидал.

Здесь есть очевидные поверхностные сходства: давка людей, громкие звуки и зловонные запахи, общий хаос города, который немедленно грозит поглотить меня, едва я выхожу на улицу. Не то чтобы чёрное зеркальное небо или жители с густо подведёнными глазами, освещённые постоянным сиянием пирамиды Ка, могли когда-либо вызвать у меня замешательство относительно того, где я нахожусь. Но в более глубоком смысле это ещё более близкая точка опоры. Здесь нет Октав — лишь потому, что их ещё не облачили в белое. Вдалеке я замечаю неподвижную чёрную фигуру Надзирателя. Люди смеются и прогуливаются мимо него, ничуть не иначе, чем мимо претория на страже в Катене. Игнорируя эхо своего будущего рабства.

[]Приходя из Нетер-хертет, это место одновременно и многолюдно, и мрачно — неудобное совмещение жизни и смерти. Они как-то одновременно и свободнее, и более связаны, чем люди дома. Это иной вид подчинения, полагаю. Иная система, скрывающая те же темницы, ту же власть, те же несправедливости.

«Не лучше ли нам воспользоваться туннелем? Он может довести нас довольно близко к храму», — замечаю я Нетикрет, когда мы начинаем идти, стараясь не выказывать беспокойства.

«Туннели — для чрезвычайных ситуаций. Мне, однако, было бы очень интересно узнать, откуда вы о них знаете».

Я игнорирую это меткое замечание. «Значит, мне здесь безопасно?»

Она смеётся. Даже её смех изысканен. «С вами безопасно быть рядом со мной, если вы слушаете. Будьте внимательны, держитесь близко и делайте всё возможное, чтобы естественно подстраивать шаг под мой». Мы продолжаем идти, и Нетикрет тут же меняет темп, сканируя путь впереди, при этом выглядя совершенно непринуждённо. Наш маршрут петляет, но незаметно. Мы проходим чуть позади одной группы. Слева от другой, пока те сосредоточены на чём-то справа. «Я понимаю желание держаться в тени, но это — негибкий подход. Вас застанут прячущимися — и вас поймают; выпутаться из этой ситуации словами почти невозможно. Вас замечают и запоминают. К тому же иногда попросту нет туннелей. Нет теней, в которых спрятаться. Привыкните полагаться на окружение — и будете уповать на удачу».

Она замечает что-то вдали и слегка меняет направление. Всё это плавно и без усилий — просто знатная дама на прогулке. Её шаг не быстр и не медлен. Нас никогда не сдавливает толпа, но и в бросающемся в глаза одиночестве мы тоже никогда не идём.

«Надзирателей достаточно просто обходить стороной», — продолжает Нетикрет добродушно, словно обсуждая, что мы будем есть на ужин. «Поверьте мне: они рабы своих инструкций. В своём поведении совершенно предсказуемы. Единственная опасность при нахождении рядом с ними — если что-то неожиданное привлечёт их внимание в вашем направлении. Поэтому нужно следить. Знаете ли вы, почему я только что отклонила нас влево?»

«Нет».

— Потому что мы прошли бы слишком близко к тем двум. Между ними и следующим Надзирателем. — Она чуть заметно кивает вправо, туда, где у прилавка стоят две женщины, поглощённые разговором. Голоса у них тихие, но, приглядевшись, я замечаю напряжение в их позах, нахмуренный лоб и резкий, отрывистый жест одной в сторону другой. Я наблюдаю украдкой, затем смотрю на Нетикрет.

— Они спорят. Ты думаешь, что они устроят сцену.

Она не отвечает; мы продолжаем идти, и я сдерживаю желание обернуться. Но ничего не происходит. Никаких повышенных голосов, никакого шума.

— Ничего не случилось.

— Но такая возможность была. Куда большая, чем с кем-либо на этой стороне улицы. Нужно играть на вероятностях и—

Сзади раздаётся резкий вскрик — уже довольно далеко, — и я бросаю взгляд через плечо: одна из двух женщин тычет пальцем в лицо другой. Теперь они явно привлекают к себе внимание, в том числе Надзирателя.

Я оборачиваюсь и вижу, что Нетикрет по-прежнему смотрит вперёд — но с откровенно самодовольной улыбкой на лице.

— Иногда что-то идёт не так. Рано или поздно кто-нибудь заметит что-то интересное в твоей внешности, или обратит на тебя внимание, потому что рядом какой-то болван разбил кувшин, или сделает ещё что-нибудь глупое, неподвластное тебе. Если такое случится — смотри людям в глаза. Отвечай кивком на кивок, но никогда не хмурься и не улыбайся. Люди запоминают, кажешься ли ты дружелюбным или холодным, заинтересованным или недовольным. Просто смотри сквозь них. Как будто думаешь о чём-то своём. Нам всем свойственно воображать, что каждый, кто на нас смотрит, запомнит нас, — но для большинства мы не более чем кирпичи в стене. Анонимность — это не невидимость. Это забвение. — Она мельком оглядывает меня с оценивающим видом. — Со временем, возможно, придётся немного изменить твой силуэт. Сделать бороду погуще. Научить тебя чуть сутулиться. Вряд ли твоё лицо врежется в память каждой встречной молодой женщине, но не помешает подстраховаться.

— Воодушевляет. Спасибо.

Нетикрет не обращает на меня внимания. — Чем менее предсказуема какая-то вещь, тем тщательнее её следует избегать. Держись подальше от маленьких детей. Они склонны интересоваться всем вокруг, провоцировать несчастные случаи, кричать или плакать и порой пытаются заговорить с прохожими. — На её лице отражается всё её отношение к этому. — Не говоря уже о том, что их родители зачастую куда внимательнее к окружающему, чем другие взрослые.

Она продолжает в том же духе ещё некоторое время. Привлекательных или состоятельных мужчин и женщин, советует она, лучше держаться неподалёку, но не вплотную. Музыкантов — к которым она, судя по всему, питает презрение — рекомендует обходить стороной. Хотя по тому, как она это говорит, я начинаю подозревать, что она просто ненавидит музыку.

— А ты уверена, что Надзиратели всегда будут вести себя именно так, как ты ожидаешь? — в конце концов полуспрашиваю я. Её наблюдения до сих пор подтверждались, однако кажется, что достаточно одного исключения — и катастрофа неминуема.

— Они отличаются от иунктиев. Лучше думать о них как об инструментах. Своего рода гибкие механизмы, которые Ка запускает в ход, а затем предоставляет им делать своё дело. Он задаёт им модель реакции на окружающую среду — и они всегда, всегда действуют именно так. Одинаково, каждый раз.

Мы почти нагнали медленно движущуюся похоронную процессию; причитания постепенно становятся громче, и теперь видна подсвеченная зелёным вода Инфернис — процессия приближается к месту назначения. С другого берега реки я не раз видел внешние стены храма. Тридцать футов высотой, глянцево-чёрный обсидиан охватывает не только Пирамиду Ка, но и её огромные окрестности. Акры изысканных строений. Барьер растянулся на тысячи футов — твёрдая оболочка вокруг сверкающего золотого сердца Дуата.

Единственный разрыв в ней — вход. Три исполинские статуи почти вровень со стенами, искусно вырезанные из белого камня, стоят на страже двух обсидиановых ворот между ними. Изображения Ка, надо полагать. Одинаковые лики сурового, величественного мужчины, украшенного головным убором и длинной ложной бородой, столь популярной среди здешних вельмож.

Я молча изучаю всё это по мере приближения. Чёрные стены отвесны, гладки и неприступны: на них не взобраться, и никакой крюк не найдёт на их поверхности опоры. Если вообще найдётся незаметное место, где можно попробовать, — в чём я не уверен.

И это только для того, чтобы проникнуть во внешнюю часть храмового комплекса. Какая охрана расположена между ней и самой пирамидой — я понятия не имею, — но еле слышно, совсем еле слышно, я различаю её последний рубеж. Едва уловимый гул, пронизывающий воздух и заставляющий волоски на затылке встать дыбом.

— Войдём?

Я запинаюсь. Как она и говорила, ворота открыты, и ровный поток людей просачивается между нависающими статуями. Но у входа стоят Надзиратели. — Похоже, они проверяют лица.

— Нет. Слишком много людей, недостаточно поводов. Это было бы пустой тратой ресурсов Номарха.

— Номарха? — Это слово мне незнакомо.

Она на мгновение замолкает, затем кивает в сторону края улицы, подальше от толчеи. Мы усаживаемся на невысокую стену. — Видишь тот символ на воротах?

Я киваю. Заметил его почти сразу, как только он попал в поле зрения. Три ажурные линии, расходящиеся вниз из одной точки, мерцающие на чёрном фоне.

Даже здесь, даже теперь, зная, что этот образ заимствован, невозможно уйти из тени Иерархии.

— Это символ власти Ка. Ка стоит во главе и управляет Номархами — особыми группами иунктиев, которые действуют как единый, направляющий разум для каждого из его городов. Подчинённые ему, но полностью независимые друг от друга. А теперь представь, что Номарх стоит во главе, но управляет своими Надзирателями точно таким же образом.

Я разглядываю символ. Каэрор, Ахмосе и Нетикрет упоминали другие города, подобные этому, хотя ни один из них, похоже, не знал точного числа городов, которыми правит Ка. Соединённые Каналами, по слухам, — вроде того, через который Каэрор привёл меня в Кабр. Нетикрет даже намекнула, что между ними существует некоторая ограниченная торговля, позволяющая жрецам и ка-шабти получать доступ к мясу и другим продуктам животноводства. — И всё это означает, что мне не нужно беспокоиться о том, что меня узнают в лицо, потому что…

— Думай о Надзирателях не как о людях, а как о конечностях разума Номарха. Придатках, а не самостоятельных деятелях. — Нетикрет выставляет перед собой руку ладонью наружу. Сгибает длинные пальцы. — Наши руки могут передавать нам текстуру предмета, но если мы знаем, каким он должен быть на ощупь, то, как правило, не утруждаем себя проверкой. Иначе это было бы просто тратой времени. Сосредоточением на лишней, по большей части несущественной информации. Верно?

Я обдумываю аналогию. — Значит, ты хочешь сказать, что Надзиратели — это не те, кто знает всех в Дуате. Это центральные иунктии, этот «Номарх», знает, — произношу я медленно. — Они — разум. Те, кто управляет. И Надзиратели сообщат ему что-либо лишь в том случае, если Номарх сначала даст им понять, что для этого есть причина?

— Именно. — Нетикрет одобрительно кивает. — Если бы тревога уже была поднята, Номарх мог бы дать Надзирателям указание проверить всех в округе. Сосредоточить больше своего внимания на установлении личностей. Но в иных случаях он отсеивает лишь тех, кого обязан. Он всегда целенаправлен и никогда не расточителен. — Она встаёт и протягивает мне руку. — Ну что, ты идёшь?

Я не отвечаю, наблюдая за одетыми в чёрное фигурами вдали. Я знал, что они не вполне люди, по меньшей мере отчасти. Осознавал их полную предсказуемость. И всё же это представляет их в новом, каком-то ещё более жутком свете.

Важнее сейчас другое: я почти уверен, что Нетикрет рассказала мне всё это не просто из желания помочь.

Заунывный вой наёмных плакальщиц наконец стихает, когда мы беспрепятственно проходим сквозь обсидиановые ворота и оказываемся в огромном дворе, вдвое большем, чем Квадрум в Академии. В отличие от большей части восточной части города, здесь каждая поверхность — это отполированный до блеска обсидиан, отражающий золотой свет. Строго и прекрасно в равной мере. Дюжина различных выходов ведёт вглубь комплекса, над каждым — свой символ. Все закрыты и охраняются Надзирателями.

В дальнем конце двора, над головами собравшейся толпы, разящей запахом пива и немытого тела, я вижу бритоголового жреца и остаток процессии, стоящих перед мостом. Ещё одни массивные обсидиановые двустворчатые ворота — тоже закрытые, с узором из сверкающих скарабеев на каждой створке. Жрец произносит заупокойные обряды перед носилками с телом. Иунктии, несшие их, застыли молча и прямо позади него.

— Ты хочешь, чтобы я добрался до Номарха Дуата. — Окружающая нас толпа не настолько плотна и внимательна, чтобы мы не могли говорить приватно. Когда Нетикрет приподнимает бровь, я пожимаю плечами. — Ты знаешь, на что я способен. Тебе, должно быть, известно, где он находится. И у тебя наверняка есть способ проникнуть туда, — продолжаю я, рассуждая вслух.

Высокая сероволосая женщина лишь улыбается, не отводя взгляда. Её поза естественна. Она занимается этим давно, как мне кажется. — Сколько Надзирателей ты насчитываешь?

Я небрежно оглядываюсь. — Двадцать?

— Двадцать три, которых я вижу. И это только те, что на виду. — Она говорит беззаботно. Словно обсуждает погоду. — Это самое укреплённое строение во всём Дуате. Непросто будет пробраться дальше.

— Я никогда не говорил, что хочу.

— Ты захочешь, если намерен добраться до Номарха. — Она смотрит на меня теперь. Невозмутимо и уверенно. — Не знаю, чего ты хочешь, Сиамун, но это неважно. С тем, на что ты способен? Войди туда — и город у твоих ног.

Я наблюдаю за происходящим у моста. Небритые мужчины. Женщины с чёрными потёками на щеках, в разорванных одеждах. Часть скорби настоящая, я уверен. — И разумеется, тебе тоже кое-что понадобится. — Если действительно существует группа иунктиев, выступающих направляющим разумом для Надзирателей — и для Собирателей тоже, полагаю, — то вполне логично, что они находятся в самой укреплённой зоне Дуата.

Я почти уверен, что там и Ка. Но это может дать мне возможность убедиться в том наверняка. И действительно подготовиться к тому, что мне предстоит встретить в его огромной пирамиде.

— Мы к этому вернёмся, — плавно соглашается Нетикрет. — Но сначала мне нужно понять, как ты управляешь иунктиями.

— Нет.

Вдали жрец заканчивает свои последние трёхкратные призывания, и массивные обсидиановые ворота медленно распахиваются. Это ближе всего, насколько я когда-либо был к мосту. Под ногами — тонкий полированный чёрный камень. По обеим сторонам нависают пятидесятифутовые статуи, нависающие над всяким, кто ступает по нему. Как обычно, мост совершенно пуст. Лишь мёртвым дозволено проходить по его длине — это единственное время, когда с них снимают покрывала с лиц на людях. На рассвете и в сумерках — белый парад иунктиев, движущихся с запада на восток и обратно. В почти все остальные часы дня — тишина и покой.

Я гляжу на окружающих и в очередной раз поражаюсь тому, с каким затаённым дыханием они следят за происходящим. Как неуютно пылает этот свет в их глазах. Иной, куда более напряжённый вид веры по сравнению с чинными ритуалами и речитативами, к которым я привык у последователей Катена. Признаться, меня тяготит быть окружённым этим столь густо.

Завывание возобновляется, и иунктии поднимают носилки с телом. Начинают торжественно нести покойного под зеленоватым сводом угрюмых статуй. Я прищуриваюсь на белую каменную арку, под которую они движутся; прежде я её не замечал, но там что-то написано. Ветусианский, понимаю я с удивлением, а не глифы, к которым я привык здесь.

Смерть — это дверь в жизнь.

Я хмурюсь, отвлечённый. Старая ветусианская цитата. Первая надпись на знакомом мне языке, какую я вижу здесь. Отзвук родины.

Боги, как мне не хватает Каэрора — было бы с кем поговорить.

Нетикрет не отреагировала на мой отказ и тоже смотрит. Когда ворота медленно закрываются, скрывая путь умершего на запад, она вздыхает. Делает знак рукой, и мы присоединяемся к постепенно редеющему потоку людей, покидающих двор.

Выйдя за пределы храма, Нетикрет ведёт нас вдоль реки. — Расскажи мне об «Ахмосе». — Она произносит это имя так, словно я его выдумал.

— Ахмосе? — Я смотрю на неё в замешательстве.

— Невысокий? Вечно нервничает?

— Ты, пожалуй, знаешь о нём всё, что можно знать. Он был ремесленником, пока около десяти лет назад внезапно не умер. Большую часть этих десяти лет провёл на верхнем уровне. А потом однажды проснулся — и всеблагой Ка попытался заменить ему руки мечами. — Я криво усмехаюсь.

Толпа редеет; воздух вблизи Инфернис слегка едкий, и большинство избегают этого пути. Вскоре мы оказываемся в относительном уединении. Нетикрет садится на невысокую стену и похлопывает по месту рядом с собой. — Это ты его вернул?

Я фыркаю, присаживаясь. — Конечно нет. Только жрецы…

— Хорошо. Хорошо. — Она выглядит спокойной. — Сколько ты хочешь за него?

Я смотрю на неё. Долгие несколько секунд не могу понять. — Он мой друг.

— Друг? Вы с ним, похоже, совсем разные люди.

— Дружба не в этом, Нетикрет. — Говорю с раздражением. — Боги всемогущие. Он хороший человек. Старается стать лучше. Старается смириться с тем, что прожил всю жизнь в обмане. В других обстоятельствах, возможно, нам не было бы особого дела друг до друга. Но так вышло — и я его уважаю.

Она поджимает губы. Наклоняется вперёд, наблюдая за пульсирующими нитями света, бегущими вдоль реки. — Помни, что он всего лишь юнктий, Сиамун. Большинство в Дуате скажут тебе, что Ка всегда защищает тех, кто должен достичь Аару, а те, кого он не защищает, просто не прошли своих испытаний. И что их утрата уже была должным образом оплакана.

Долгое молчание — и сердце уходит в пятки. Золотое сияние пирамиды Ка слегка усиливается. Знак смены часа — наступает день. — Что ты имеешь в виду?

Я знаю, что она имеет в виду.

— Мне жаль, Сиамун, — тихо говорит она. — Но Номарх разыскивает его. Он слишком большой риск.

OceanofPDF.com