[]XXXVIII

“ТЫ ВСЁ ЕЩЁ ДУЕШЬСЯ.”

Я поднимаю взгляд, когда Конор опускается на деревянный настил дамбы рядом со мной, свесив ноги так, чтобы почти касаться воды. За ним следуют Шеанна, Миах и коренастая фигура плосколицего Фергуса, которые о чём-то оживлённо болтают — так быстро, что мне с трудом удаётся уследить за разговором. Никто из них не мешкает, присоединяясь ко мне, невзирая на конфуз во время сегодняшней тренировки.

— Вовсе нет. — Конор улыбается в ответ на моё отрицание, на щеках появляются ямочки, и я невольно отзеркаливаю это непреодолимо заразительное выражение. — Ну, может, самую малость.

Сумерки. Воды спокойны и гладки, как зеркало, — озеро уходит вдаль на сотни футов, отражая и лиловеющее небо, и густо поросший лесом склон на западе. Вокруг повсюду — холмистые луга, зелёные и тронутые золотом в последних лучах заходящего солнца. С нашего маленького, искусственно созданного острова отлично виден весь берег; хотя в большой хижине дальше по настилу стоит длинный стол и лежат подстилки из соломы и меха для ночлега, большинство из нас предпочитает есть здесь, на свежем воздухе. Сидеть вот так, над водой, ощущается правильным — почему-то.

Этим вечером нет ни ветерка, всё тихо и недвижимо. У этого места есть нечто неземное в своей красоте — то, что трудно передать словами. Природное спокойствие, которое я никак не могу решить: исходит ли оно от самого места — или лишь от моего собственного разума. Нет ни грандиозных сооружений, ни шумных городов, ни покорённых народов. Никаких внешних признаков Воли — что бы я ни видел нынче утром. Суус был таким же, но там всегда был шум прибоя, всегда — энергия, свет, тепло и движение. Моё сердце по-прежнему там, конечно же, но здесь… здесь тоже есть своё очарование.

Я плотнее запахиваю плащ на плечах. Всё равно чертовски холодно для лета.

— По крайней мере, тебя не выставили в качестве наглядного примера, — ворчит Миах, опускаясь на деревянную доску по другую сторону от меня. Его лицо опухло и покрыто синяками от ударов Тары. Несмотря на слова, он, похоже, не держит на неё никакой особой обиды.

— Ты умеешь воевать, — вступает Фергус, потирая свой расплющенный нос. — Но над техникой ещё работать и работать.

[]— Нужно быть быстрее. Заставлять противника обороняться, — замечает Шеанна.

— И перестраивать работу ног с учётом руки, — добавляет Конор, протягивая мне миску с какой-то рыбной похлёбкой. — Тара, может, и деамхан, но Падрайг прав — ты слишком прикрывал левую сторону.

Я обвожу их взглядом. Они просто говорят честно. Без намёка на то, что я могу обидеться, и именно поэтому обидеться трудно. Тем более что я знаю: они правы.

— Спасибо. — Я зачерпываю ложку похлёбки, приятно удивлённый вкусом. — А вы думали, что она победит троих разом?

Шеанна фыркает, Фергус закатывает глаза. Миах подбрасывает серебряную монету, которую, кажется, постоянно носит при себе, — ловит её рассеянным, отточенным движением, почти не глядя на результат.

— Тара всегда побеждает, — говорит Конор с кислой миной.

Я киваю, тщательно придерживаясь непринуждённого тона. — Её глаза, — замечаю я между ложками. — Они выглядели странно.

— Насцэанн, — кивает Шеанна.

— Насцэанн? — Мне незнакомо это слово.

Наступает тишина: они переглядываются, морщат лбы, пытаясь подобрать для меня подходящий перевод.

— Это тот, кого охватывает боевой жар, — говорит наконец Миах, монета поблёскивает в воздухе. По его выражению видно, что сам он недоволен этим описанием.

— Но не от гнева, — добавляет Фергус.

— Скорее наоборот, — соглашается Конор, — по крайней мере, по словам Падрайга. Он говорит, что это покой. Ясность. Единение с поединком.

— Драои Афраик говорит, что это сила, которую боги даруют лишь величайшим воинам, — говорит Шеанна.

Я смотрю на неё. — Здесь есть друиды? — Я не видел ни одного из этих мужчин в белых плащах с тех пор, как прибыл сюда. Точнее, с самого Каэр Араса. У меня сложилось впечатление, что они — образованное сословие среди этого народа, и часть меня по-прежнему хочет выяснить, слышал ли кто-нибудь ещё о Катене или об Иерархии. Понять, где именно я нахожусь. Но более осторожная сторона моей натуры помнит: их очевидный вождь Руарк тоже хочет моей смерти.

— Не здесь. Но они приходят. Время от времени учат нас. — По тону Шеанны можно понять, что уроки эти, как правило, навевают скуку.

[]Я стараюсь сделать вид, что сведения меня лишь слегка интересуют. — Когда они придут в следующий раз?

— Один Диа Саол ведает. Драои не придерживаются расписания обычных людей, — бодро говорит Конор.

— Понятно. А чему они учат?

— Они тренируют разум, — говорит Фергус.

— Там, где он есть, — добавляет Шеанна с лёгкостью, бросая многозначительный взгляд на Фергуса.

— Они обучают насцэанн?

Снова тишина. Не то чтобы неловкая, но между ними пробегает молчаливый обмен — решают, что сказать.

— Некоторых. Как Тару. Когда те готовы, — говорит наконец Конор.

— Так нам кажется, — добавляет Фергус.

— Они не особо это с нами обсуждают, — добавляет Шеанна.

— Но насцэанн не нужен, чтобы быть воином. — Конор принял мою задумчивость за уныние и хлопает меня по спине. — Все мы здесь уже много лет, и у каждого рука ломалась не по одному разу. Мы все проходили тренировки одной рукой — вот почему так хорошо знаем приёмы.

— Кто лучше, кто хуже. — Фергус смеётся. — Клянусь, Конор дрался на одну руку чаще, чем на две. Помните тот год, когда мороз побил все ягоды и он вечно срывал охоту, потому что не мог бросить копьё прямо?

Шеанна и Миах торжественно кивают, пока Конор тянется, чтобы хлопнуть Фергуса по голове, но тот уклоняется, ухмыляясь.

— А ты, Леатфир? Ясно же, что у тебя уже была какая-то подготовка, — говорит наконец Конор, бросив вялую атаку с брезгливым жестом.

— Немного. Куда меньше, чем у вас всех. И то, что у меня было две руки, помогало, — говорю я, вызывая улыбки лёгкой шуткой над собой.

— Какой была твоя родина? — спрашивает Шейна.

Я медлю. — Это место лучше забыть.

Я говорю это просто, давая им почувствовать правду этих слов. Все четверо смотрят на меня, затем кивают. Принимают моё нежелание говорить об этом, моё стремление оставить то прошлое позади.

Я не могу передать, насколько благодарен им за это простое понимание.

[]Вода плещет, и брёвна потрескивают под нами, пока разговор течёт дальше; мы болтаем, едим и смеёмся, сплочённые в последних крохах дневного тепла. Меня снова удивляет та лёгкость, с которой эта группа приняла моё присутствие, — то, как они втянули меня в свои разговоры и шутки с такой естественной, непосредственной непринуждённостью. Дорога сюда с Конором, несомненно, помогла: он возвращался в Лох Траэнала после визита к семье, и хотя свободных минут в пути было немного, мы успели достаточно сблизиться, чтобы он с энтузиазмом представил меня остальным по приезде. Даже несмотря на то, что я по-прежнему то и дело ловил явно недоверчивые взгляды, брошенные на мою руку, — после дней в Академии я был готов к совершенно иному приёму.

Это не значит, что здесь нет ни случаев отчуждения, ни стычек — они есть. Фергус груб и самодоволен, Шейна вспыльчива и обидчива, Тара держится замкнуто, а Миах молчалив. Это удивительно сплочённая группа — скорее семья, чем друзья, и я всё ещё чужак. У них есть свои шутки для посвящённых и способ общаться между собой, который порой больше напоминает шифр, чем разговор.

И всё же здесь больше товарищества, чем соперничества; победы встречают аплодисментами, проигравших призывают совершенствоваться, а не высмеивают и не презирают. Когда возникают раздоры, они всегда простые — разрешаются криками или, бывает, кулаками, а в конце дня — смехом и медовухой. Не то чтобы все любили друг друга. Но им не всё равно друг о друге.

Мне это нравится. Нравится куда больше, чем я ожидал.

Жаль.

Путь сюда и моё всё крепнущее понимание языка позволили Неасе толком объяснить мне, что такое Лох Траэнала. Моё первоначальное представление о нём как о школе было недалеко от истины, пусть обучение здесь почти целиком сосредоточено на военном деле. Цель же состоит в том, чтобы воспитанники становились боевыми дружинами. Элитными воинами, идеально слаженными друг с другом на поле боя.

А я не хочу воевать в войне, которой не понимаю, ради короля, которого не знаю.

Я уже видел, какой может быть жизнь без страха.

Трапеза почти закончилась, и свет почти угас — пурпур и багрянец над силуэтами холмов отражаются в воде, — когда на мостках слышатся шаги и я поднимаю взгляд: Тара зажигает факелы вдоль дороги. Обычно она тоже ест вместе с нами, хотя почти ни слова не произносит. Без неё сегодня вечером разговор шёл куда легче и свободнее.

[]И всё же я дарю ей улыбку. Мне неудержимо любопытно узнать больше об этом насцеанне — так здесь, кажется, называют Волю. — Ты была очень хороша сегодня, Тара.

Она продолжает своё занятие, даже не взглянув в мою сторону. — Ты должен был патрулировать с Рианом, Леафьяр. Он ждёт уже не меньше пятнадцати минут.

— Ах. — Я вскакиваю на ноги. Я не забывал об этом. Попросить позволения покинуть Лох Траэнала нет никакого смысла: не говоря уже о том, что я тем самым, по сути, отверг бы оказанную мне честь королём Ронаном, нынешнее местоположение школы — тщательно охраняемый секрет, и меня удержали бы здесь силой. Но я с битвами покончил. Если единственный способ найти дорогу назад — к Гройне, Ончу и детям — это разочаровать всех: показаться ленивым и ненадёжным, вдобавок к увечью, — я так и сделаю. Я делал и худшее. Я терпел унижения куда тяжелее.

И всё же я не могу сдержать искреннего румянца смущения, когда хватаю копьё и спешу по мосткам. Большинство здешних воспитанников тренируются с двенадцати лет. И это не привилегированные — это лучшие. Отборочные состязания в Каэр Арасе проходят раз в два года, и попасть сюда могут лишь самые одарённые. А уж здесь они работают.

Это странное отражение Академии: куда более узкое по направлению, но куда более верное её духу. Вот почему, хотя мне и не нравится проигрывать в учебных поединках — даже когда я стараюсь, — я по-настоящему ненавижу унижать их мастерство намеренным безразличием.

Риан сидит на пне у берега; завидев меня, он подхватывает факел от ближайшего костра и резко машет рукой, приглашая следовать за ним. Ему четырнадцать, он крупный для своего возраста — достаточно взрослый, чтобы считать себя способным, но ещё не достаточно взрослый для патруля в одиночку. То, что я опоздал, не облегчит ему муку необходимости принимать помощь калеки.

Мы двигаемся почти молча, лишь изредка перебрасываясь тихими замечаниями. Меня это устраивает: я уже чувствую усталость, хотя на западном небе ещё теплится слабый свет. Мой режим сна до сих пор не восстановился после плавания — во время него меня нередко ставили в ночную вахту, и я спал далеко заполдень, наконец нарушив строгую привычку, некогда выработанную под управлением Ланистии. Вернуться к ней после стольких недель оказалось труднее, чем я рассчитывал.

— Говорят, ты сражался с Галлхобаром, — вдруг говорит Риан. — Что ты разоблачил его предательство. Вот почему ты здесь?

[]Я моргаю от неожиданного вопроса, не вызванного, насколько я могу судить, ничем конкретным. — «Сражался» — слишком громко сказано. Но да. Мне так и объяснили. — До сих пор не знаю, что думать об этой странной вспышке. Иные ночи я просыпаюсь от эха гнева в голове. Предатель. Убийца. Было бы ложью сказать, что мне с этим легко.

Он смотрит на меня, но даже в четырнадцать, кажется, понимает, что я не собираюсь распространяться. Снова воцаряется тишина.

— Тара сегодня была очень впечатляющей, — замечает рыжеволосый мальчик как бы невзначай, спустя несколько минут, примерно на полпути вокруг озера. Теперь совсем темно, и факелы вдоль дамбы, пересекающей воду, отражаются оранжевым светом на поверхности.

Я бросаю на него взгляд, слегка удивлённый второй попыткой завести разговор. Риан обычно не склонен к беседам. — Я сказал ей то же самое. Даже улыбки не получил.

Он хмыкает, глаза ищут дорогу впереди. — Тара не улыбается. В этом ты ничем не выделяешься.

— Я так и понял. Она кажется очень… сосредоточенной. — Остальные тоже целеустремлённые, без сомнения. Но в отличие от Тары они, похоже, умеют совмещать это с радостью жизни.

— Ей так нужно. Она мечтает стать Чемпионом своего отца когда-нибудь.

— Своего отца?

— Короля Ронана.

Я гляжу на него с откровенным изумлением. — Она… — Я не знаю слова для «принцессы» или «наследницы». — Она унаследует его место, когда его не станет?

— Нет. Уже нет. — Он проводит пальцем по правой щеке, подражая шраму Тары. Тон его говорит, что он считает меня тупицей, вынужденным это объяснять. — Иначе её бы здесь не было.

Я ошеломлён и уже готов расспросить подробнее, когда что-то привлекает моё внимание в деревьях справа.

Я останавливаюсь, и Риан через шаг тоже, вопросительно глядя на меня. Я поднимаю палец. Хмурюсь, поднимаю факел повыше и медленно иду вперёд, вглядываясь в сгущающийся мрак зарослей.

Рядом со мной Риан беззвучно берёт копьё наготове. Глаза устремлены туда же, куда и мои. Здесь нигде поблизости не замечали врагов — по крайней мере, точно не с тех пор, как я прибыл, — но он воспринимает мою тревогу всерьёз.

Ощущение исчезло снова, но я уверен, что почувствовал его. Та же странная пульсирующая дрожь, которая предупредила меня о приближении Лира на ферме. Далёкая, но, должно быть, куда более сильная у источника, чем та, что заставила меня схватиться за копьё в Каэр Арасе, — та, которую я всё ещё иногда чувствую от оружия. Такая быстрая и слабая, что я не уверен, насколько это было близко.

— Что там? — наконец тихо произносит Риан, не видя причины для тревоги.

— Я не уверен.

Риан ещё немного всматривается, потом вздыхает. Расслабляется. — Ты нервничаешь.

— Нет. Там было что-то. — Я в этом уверен.

— Леатфир. — Он произносит это имя в тишину. Полукровка — так оно переводится, как я выяснил. Не совсем комплимент, хотя я догадывался об этом задолго до того, как узнал значение. Всё равно звучит хуже, когда это говорит кто-то настолько молодой. — Нам нужно найти Падрайга?

Он смотрит на меня. Спрашивает искренне.

— Нет, — говорю я наконец. — Что бы я ни почувствовал, теперь это прошло. Наверное, просто какое-то животное.

Он хмурится, но кивает.

Мы продолжаем идти в сгущающейся тьме.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ПРЕСЛЕДУЮТ, МОЖЕТ БЫТЬ СВОБОДЕН. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРЕСЛЕДУЕТ, никогда.

Мне это сказал Кадмос однажды. Скорее всего, цитировал из какого-то малоизвестного текста; Диспенсатор семьи Телимус обладал необъятными знаниями и нисколько не боялся их демонстрировать, пока я был под его наставничеством. В то время я не особо задумывался над этими словами. Или, быть может, попросту не считал их особенно верными. Меня преследовали, и так продолжалось годами, и постоянно нависающая рука Иерархии ощущалась как неодолимая темница.

Но здесь всё иначе. Здесь, с высоты прожитого, эти слова находят отклик.

Как ни стремилась Иерархия меня убить, она никогда меня не преследовала: они даже не знали, что я ещё жив. Всегда это был я, сражавшийся с ними. Всегда я искал выход из-под их власти.

Руарк же, с другой стороны, там, снаружи, и после переполоха, который я устроил в Каэр Арасе, вполне может знать, что я жив. Иногда мы говорим о нём — когда Тары нет рядом. О нём, о его влиянии на Рощу в поддержку Короля Фиахры и о надвигающейся смерти Верховного Короля Уртуиле. По словам остальных, трое других региональных королей, скорее всего, поддержали бы Короля Ронана в качестве преемника, но опасаются идти наперекор друидам. Они не выступят против Ронана, но и не поддержат его против Фиахры.

Ненависть между Ронаном и Фиахрой тоже глубока — уходит корнями в несколько поколений назад. Война кажется неизбежной.

Но, несмотря на эту угрозу, всё это остаётся далёким, а я здесь — среди людей, к которым быстро привязываюсь. Падрайг тренирует нас каждый день, и хотя я осторожно стараюсь не показывать слишком явного прогресса, его техники действительно полезны, и я обнаруживаю, что практикуюсь даже за пределами его уроков. Я по-прежнему падаю, терплю поражения и хожу в синяках от них чаще, чем нет. Но всё это — в атмосфере поддержки и воодушевления. Все здесь стремятся к совершенству, но и искренне радуются успехам других. Несмотря на нашу цель, здесь царит дух жизнерадостности, удовольствие от самой жизни, которое я не могу не впитывать.

И по мере того как моё владение языком неуклонно улучшается, крепнет и дружба. Я обегаю озеро с Конором или играю в Фидхелл — напоминающий Основание — против Миаха, который каждый раз, когда мне удаётся его победить, ругается и уходит в раздражении. Из старшей группы лишь Тара остаётся сухой и безразличной в моём присутствии. В остальном всё, кажется, идёт хорошо.

А затем, спустя три недели, странная пульсация возвращается.

OceanofPDF.com