[]II

ЭМИССА СИДИТ РЯДОМ СО МНОЙ, ПОКА Я ЛЕЖу. ОНА РАССЕЯННО ГЛАДИТ МЕНЯ ПО щеке, тихо шепча нежные слова утешения, а потом её зелёные глаза оживают, и она смеётся над чем-то, что я сказал, — хотя я тут же не могу вспомнить, что именно. Её длинные тёмные волосы падают на улыбающееся лицо. Падают на моё, когда она целует меня. Ни на миг не позволяя моему вниманию рассеяться.

Я знаю, где-то в глубине, что с моей рукой что-то не так. Сквозь её нежное успокоение я чувствую эту боль. Но пока она здесь, рядом со мной, это терпимо. Пока она со мной — всё будет хорошо.

Я открываю глаза — и вижу голубое небо. Открываю снова — и надо мной яркие звёзды в безлунной ночи. Слышу волны. Скрип дерева, плеск вёсел.

В эти краткие мгновения пробуждения, с плечом, охваченным огнём, мне хочется только одного — снова закрыть глаза. Я знаю, что она — сон. Знаю, что её нет. И всё равно мне нужно её назад.

Порой одного лишь вымысла достаточно, чтобы найти утешение.

Но в конце концов, словно тёплое одеяло было сдёрнуто прочь, я просыпаюсь.

Ясность приходит медленно. Сил открыть глаза сразу не нахожу. Вокруг — ритмичное покачивание, запах соли, хлопанье паруса и тихое журчание воды со всех сторон. Под спиной — сырые доски, весенний бриз теребит тунику. Стало быть, не большой корабль — иначе я бы наверняка оказался в трюме.

Затуманенный разум с трудом пытается догнать реальность. Был тот круг из бронзовых клинков, слова, вырезанные на моей руке. Заблокированный выход обратно в Лабиринт, а потом…

А потом — та странная белая ротонда среди снегов, высоко на горной вершине, мерцающая на грани яви и небытия.

Кровь.

Моя левая рука — исчезла.

Я выдыхаю — неровно. В самом этом выдохе — горе. Мне не нужно смотреть, чтобы убедиться, — боль красноречивее всяких слов, — и всё же я разлепляю глаза. Щурюсь от острой муки солнечного света, отворачиваю голову от усеянного облаками голубого неба.

Промокшая повязка на короткой культе, торчащей из плеча, — скорее чёрная, чем красная. Горло перехватывает.

[]“Tá sé ina dhúiseacht.” Рык раздаётся у меня над головой. Я глотаю отчаяние и пытаюсь пошевелиться — этого оказывается достаточно, чтобы разглядеть силуэт мужчины в нескольких шагах. Незнакомец реагирует на моё движение — приседает рядом. Он мускулист. Одет лишь в простые штаны. Торс покрыт затейливыми завитками и узорами — ошеломительно синими на бледной коже. “Bheith fós.” На этот раз он обращается ко мне. Тон недовольный, но явной враждебности в нём нет.

Я стону и качаю головой, давая понять, что не понимаю. Пытаюсь заговорить — но из горла вырывается лишь сухой хрип.

Мужчина ненадолго исчезает, возвращается с бурдюком воды и подносит его к моим губам. Я пью слишком жадно и давлюсь первым же глотком.

“Mall.” Грубо, но настойчиво. “Ól go mall.”

Я киваю, улавливая смысл, и на этот раз позволяю воде медленно течь по горлу. Легче. Я лежу, пока не набираюсь решимости сесть.

Большой мужчина рычит, едва я неловко шевелюсь, и одним пальцем, упёртым в грудь, укладывает меня обратно. “Bheith fós.”

Я хмурюсь, хотя в его действиях больше раздражения, чем злобы. Я не связан. Кажется, я не пленник. “Я не понимаю, что вы говорите.” В ответ — пустой взгляд. “Dydw i ddim yn deall?” — пробую я по-кимрийски: на мой слух этот язык ближе всего к тому, на котором говорит этот человек. Его выражение не меняется.

Вскоре я с трудом выдавливаю ту же фразу ещё на четырёх языках, включая ветусийский, который у меня смутно ассоциируется с той странной ротондой, — хотя сквозь потрясение и ужасную боль тех мгновений я не могу вспомнить ни слова из того, что было сказано. Ни одна попытка не производит никакого впечатления. Незнакомец снова протягивает бурдюк. Я принимаю с благодарностью. Вместе с резким морским бризом это рассеивает остатки умственного тумана. Дышать становится легче.

Я снова пытаюсь встать, и на этот раз, когда мужчина тянется удержать меня, я в ответ рычу. Он отдёргивает руку в удивлении, затем отрывисто хохочет и отступает.

После краткой неловкой борьбы я всё же принимаю сидячее положение, привалившись спиной к борту, и оглядываюсь. Лодка маленькая: едва ли шесть метров в длину, грубо сколоченная, с единственной мачтой и квадратным белым парусом посередине. Помимо мужчины, с которым я безуспешно пытался объясниться, на борту лишь двое других.

[]Второй мужчина смотрит на меня с любопытством от румпеля, но не здоровается. Как и первый, он выглядит диким. Свирепым. Те же длинные рыжие волосы, смазанные каким-то белым веществом, — оба зачёсывают их высоко назад, удерживая в жёстких пиках вопреки ветру. Те же прихотливые синие узоры на голом торсе. Эти символы мне отчего-то напоминают татуировки Эйдина, но здесь они толще и ярче. Нарисованные.

Третий незнакомец лежит рядом с ним на другом конце лодки, спит. На груди у него — посох. Деревянный, сучковатый, покрытый затейливой резьбой, делящей его на несколько отдельных частей, что вьётся по рябиновому дереву. С этого угла черт его не разглядеть, но он закутан в белый плащ. У меня смутно мелькает воспоминание — кто-то на горной вершине, прямо перед тем, как я потерял сознание, был одет так же. Это не может быть совпадением.

Я указываю на него. “Мне нужно с ним поговорить.” У меня кружится голова; посох кажется почти светящимся. Не стоило садиться.

“Fos.” Тон и нахмуренный вид говорят сами за себя. Я рискую попытаться встать и тут же снова падаю, под смех обоих мужчин. Звук неприятный, без всякого сочувствия.

Пересматриваю прежнюю оценку. Видимо, меня не связывают, потому что в этом просто нет необходимости.

“Как вы провезли меня мимо Морской стены? Куда вы меня везёте?” — бормочу я в полубреду и на этот раз указываю вперёд, скользя взглядом по воде. Волны сверкают синевой. Справа поднимается пышный зелёный берег; мы идём вдоль побережья, но ничего знакомого там нет.

«Бхайлкнок», — говорит ближайший ко мне мужчина, угадав вопрос и указывая в том же направлении.

«Бхайлкнок», — повторяю я. Название нашего пункта назначения, быть может. Или слово, означающее «деревня». Или «город». Или «дом». Или, проклятье, «место, где мы тебя убьём». Нет никакого способа узнать.

Взгляд мой скользит к спящему мужчине, и я подумываю закричать, чтобы разбудить его, однако первый всплеск энергии после пробуждения уже иссяк. Я внезапно, невыносимо устал. Качка слишком резкая для этих волн.

Я ложусь — к очевидному удовлетворению наблюдающих за мной мужчин — и вновь ищу утешения в воображаемом присутствии Эмиссы.

«ÉIRIGH SUAS».

Я стону от настойчивых толчков и открываю глаза. Над головой покачивается усыпанное звёздами небо. Вода по-прежнему хлещет о дерево. Я не знаю, миновал ли один день или несколько.

Неловко усаживаюсь, едва не поскользнувшись — инстинктивно попытался опереться на левую руку. Мужчина в белом плаще смотрит на меня сверху вниз, убирая посох, которым уже готов был ткнуть меня снова. Ему под сорок; стройный там, где двое других дородны; длинные рыжие волосы вьются далеко ниже плеч, а не торчат ёжиком. Густая борода покрывает подбородок. Голубые глаза изучают меня.

Я узнаю его.

— Вы… помните меня? Вы… говорите на этом языке? — обращаюсь я к нему с надеждой; мой древний ветусианский весьма неотёсан, но всё же достаточно узнаваем.

Он хмурится. «Cén teanga í sin?»

Вэк. — Было… белое… место, — произношу я медленно, чётко выговаривая каждое слово. — В горах. Снег. Двое других. Вы… говорили?

Мужчина лишь хмурится, переглядываясь с двумя другими — словно спрашивает, не понимают ли они лучше. Получив лишь пожимание плечами, он вздыхает.

— Киан, — незнакомец в белом вновь обращается ко мне, указывая на себя.

— Вис. — Я слабо тычу себя в грудь, пошатываясь от волны. Ещё слаб, и хуже того — без всякого природного чувства равновесия.

Киан замечает это и что-то бормочет, роется за спиной и извлекает то, что выглядит как солёная рыба, а также бурдюк с водой. Желудок у меня урчит. Я принимаю и то и другое с жадностью.

Киан непринуждённо болтает, пока я поглощаю еду и воду; с пищей постепенно возвращается подобие сил. По тому, как звучание его речи порой меняется, угадываю: он перебирает разные языки. Двое других мужчин остаются на дальнем конце лодки и через несколько минут, кажется, теряют к нам всякий интерес.

— Не издавай слов, — говорит Киан вдруг — так беспечно и рассеянно, что я едва не пропускаю мимо ушей то, что на этот раз могу его понять. — Опасность.

Всё самообладание уходит на то, чтобы не выдать себя реакцией. Тот же странный диалект ветусианского. Я продолжаю жевать и оглядывать берег, не глядя на него. Волны окрашены тусклым серебром. Впереди и по обоим бортам вздымаются пышные холмы; мы в бухте, понимаю я, и держим курс на то, что выглядит как скопление простых домов, окружённых частоколом из заострённых брёвен. Над ним в бледном предрассветном воздухе вьются дымки от очагов. Выдаётся грубый причал.

— «Бхайлкнок»? — предполагаю я.

— Нам было велено убить тебя ещё на острове. Я оттянул это. Но ненадолго. — Поток другого языка, произнесённый столь же беспечно; я по-прежнему смотрю вперёд, на пункт назначения. Краем глаза не замечаю никаких признаков того, что двое других интересуются нами. — Сегодня ночью. Будь готов. До тех пор не причиняй хлопот. Если понял — коснись головы.

Я рассеянно почёсываю голову, не отрывая взгляда от усыпанной звёздами воды.

Киан воздевает руки в притворном отчаянии и кричит что-то своим товарищам; те смеются. Он возвращается к ним и затевает то, что звучит как непринуждённый разговор, совершенно меня не замечая.

Мысли несутся вскачь — боль, усталость, растерянность отступают на второй план. Я удерживаю на лице выражение любопытства, держу позу расслабленной, пока берег надвигается всё ближе. Я понятия не имею, где нахожусь и сколько времени мы в пути, но у меня есть союзник. Первый шаг — вырваться. Всё остальное — потом.

Мы причаливаем; одинокий часовой в приглушённо-зелёном одеянии подтягивает нас, пока мы входим в свет факелов на причале. Киан сходит первым. Его белый плащ, замечаю я впервые, украшен затейливой зелёной вышивкой — переплетёнными завитками, напоминающими узоры, нарисованные на торсах двух воинов. Он протягивает мне руку, когда я встаю на ноги с трудом, и я принимаю помощь, ступая на твёрдую землю. Равновесие ещё долго будет меня подводить, думаю я.

Едва обретаю устойчивость — в грудь мне уже направлено копьё, не дрогнув ни на волос.

Короткий оживлённый обмен словами: стражница явно удивлена моим присутствием. Затем она отступает, и меня ведут с причала мимо деревянных заострённых заграждений. Постройки за ними просты — круглые, с соломенными кровлями, стены из плетня, обмазанного глиной. Пустые тропы между ними — не что иное, как освещённые факелами грязные дорожки. Где мы? Я не могу опознать этот стиль и не могу вспомнить ни одного места в Республике, которому позволили бы сохранить городские укрепления, пусть и столь незатейливые.

Я спотыкаюсь несколько раз — от потери равновесия и усталости, — пока меня не вталкивают в глухую хижину без окон, с пазом для запорного деревянного засова поперёк двери. Постройку поддерживает единственный столб посередине; тлеющий огонь в глиняном горшке, вкопанном в пол, освещает скамьи, покрытые звериными шкурами, и больше ничего. Я сажусь без приглашения. Дыхание коротко, перед глазами плывёт. Даже это ничтожное усилие оказалось чрезмерным.

Киан наблюдает за моей борьбой, затем говорит что-то двум воинам. Те смотрят на меня и уходят, закрыв за собой дверь.

— Они вернутся через мгновение. — Его отстранённость мгновенно исчезает, едва мы остаёмся одни; слова едва слышны — он приседает передо мной и извлекает что-то из небольшого мешочка на поясе. Пузырёк с зелёной жидкостью. — Выпей.

— Что это? — шепчу я в ответ, с опаской разглядывая его.

«Это поможет тебе уснуть. Крепко. Когда проснёшься — почувствуешь себя отдохнувшим». Он замечает моё затянувшееся недоверие. «Ты ещё слаб. Нельзя оставаться таким, если надеешься бежать сегодня ночью, а сегодняшняя ночь — наш единственный шанс».

Я нехотя беру склянку. «Не уверен, что мне нужна помощь, чтобы уснуть», — бормочу себе под нос на усталом Общем, а затем, по-ветусийски: «Почему эти люди… хотят… убить меня?» К сожалению, переводить с чужого куда легче, чем выуживать нужные ветусийские слова из собственной речи.

«Не они. Те, что в пути. Руарк и Роща». Он медлит. Наши взгляды встречаются. «Они боятся тебя, Странник». В ответе, мне кажется, скрыт полувопрос — но снаружи раздаётся оклик, и Киан вздрагивает прежде, чем я успеваю что-либо сказать.

«Пей. Сейчас», — снова торопит он.

Сквозь усталость пробиваются сотни новых вопросов. Только что названные имена мне ни о чём не говорят; я хочу знать, кто они такие, где я нахожусь, что, во имя всех богов преисподней, случилось с моей рукой в Лабиринте. Но отрицать неотложность в голосе Киана невозможно, и при всей моей растерянности его беспокойство о моей безопасности выглядит искренним.

«Когда мы окажемся на свободе, мне велено отвести тебя к одному человеку. Имени я не знаю, но мне сказали, что ты его узнаешь. Он говорит на твоём языке», — торопливо добавляет человек в белом плаще, видя мои сомнения. «Он всё объяснит».

Думаю, именно сочетание решимости и успокоения в его голубых глазах, а не внезапная надежда, что вспыхнула от этих слов, заставляет меня действовать. Я стиснув зубы опрокидываю зелёное зелье одним резким движением — чуть не давясь от горечи — и возвращаю склянку.

Мгновение спустя дверь с грохотом распахивается, и Киан прячет пустую бутылку — незамеченную воинами у входа — прежде чем повернуться к ним. «Fós aon rud», — рычит он, бросая на меня раздражённый взгляд. «Ná lig aon duine isteach nó amach go dtí anocht». Последнее — какой-то приказ, как мне кажется.

Двое мужчин расступаются, пропуская его, и Киан уходит, не оглядываясь. Дверь закрывается.

Снаружи глухо падает засов, и я остаюсь один.