I

СТРАХ, КАК ОДНАЖДЫ СКАЗАЛ МНЕ ОТЕЦ, — ЭТО ЛИШЬ ОСОЗНАние нами собственной беспомощности. Вот почему, когда нами овладевает страх, порой единственный способ совладать с собой — единственный способ притупить остроту этой беспомощности — довериться тем, кто, по всей видимости, ею не страдает.

СТОЙ. БЕГИ.

Слова едва различимы сквозь пульсирующий багрянец. Кровь стекает по моему запястью, ползёт по ладони и срывается тёмными каплями с кончиков пальцев, пока я трусцой бегу вслед за Каэрором по красному, мерцающему, расплывчатому туннелю. Круг бронзовых лезвий давно остался позади. Лабиринт совсем близко. Порезы ноют. Брат Ульцискора пытался объяснить, зачем мне было нужно их нанести. Это было послание. Самому себе. В другом мире.

Всё это слишком странно, чтобы осмыслить прямо сейчас. Именно ровная настойчивость в его голосе побудила меня действовать — сколь бы кровавым, сюрреальным и болезненным это ни было. Это, и отчаянная, невыносимая потребность верить, что он действительно понимает, что здесь происходит. Что он на самом деле знает, как вывести нас из этого кошмара.

Что он управляет ситуацией.

— Как нам миновать Останки? — выдыхаю я на ходу. Всё ещё слаб после того, что со мной случилось там. Голос тихий. Приглушённый давящим камнем и мутным красным светом.

— Они в Рес, — Каэрор не оглядывается. — Лабиринт тоже.

Времени сомневаться нет: туннель заканчивается впереди, и он оказывается прав. Никакой охраны у выхода. Никакие стены не вырастают из земли, никакие волны стрекочущей обсидиановой смерти не оживают, когда мы торопимся — я осторожно — на тот самый каменный простор, по которому меньше часа назад я в отчаянии прокладывал путь сквозь лабиринт.

И всё же в остальном здесь всё одинаково. Тот же огромный, суровый зал. Та же платформа с красным стеклянным парапетом на дальнем конце, к которой мы направляемся напрямик.

— Подожди. Нам нужно ступить одновременно. — Каэрор останавливается, пока я занимаю место рядом с ним. — Теперь. — Тесновато. — Нам также нужно коснуться перил вместе. И… теперь.

Парапет светится. Мы поднимаемся, я перевожу дыхание после бега. Зал стремительно сменяется тьмой со всех сторон, и мы остаёмся залиты багрянцем.

Каэрор поворачивается ко мне. Смуглый и жилистый, всклокоченная борода и вьющиеся волосы обрамляют грубый старый шрам, тянущийся от щеки туда, где должно быть левое ухо. Во многом непохожий на Ульцискора, и всё же с теми же пронзительными карими глазами — невозможно не признать их братьями. — Ты настоящий. Ведь так? — Его улыбка возникает внезапно, словно кинжал, разрезающий напряжение. Широкая и лучистая. Он беспечно весел, изучая меня. — Скажи мне, что ты, во имя богов, настоящий.

— Да? — Я всё ещё дезориентирован. Не знаю, что ещё ответить.

Он смотрит вверх и, к моему изумлению, испускает клич в пожирающую бездну впереди. Вопль неприкрытой радости. Отпускает перила, останавливается, вдыхает и повторяет снова, прежде чем разразиться откровенно облегчённым смехом, плечи трясутся. — Да! Гнилые боги, да! О. Да. Во имя богов. Да. Семь лет. Боги-проклятые. Как тебя зовут снова?

— Вис.

— Вис! Вис, когда мы выберемся отсюда, я обниму тебя. Это продлится куда дольше, чем обычно считается уместным. Заранее прошу прощения. — Он снова смеётся, смех звучит где-то между ликованием и безумием. — Гнилые боги-проклятые боги!

Я нервничаю, растерян и чувствую боль, но что-то в его чистой, почти детской радости заразительно — достаточно, чтобы успокоить меня, даже пока сердце всё ещё колотится. — Я рад, что ты счастлив. — Следую его примеру и осторожно разжимаю одну руку на светящихся перилах. — То, что ты сказал там. Ты сказал, что мы в Обитеуме. Что это… другой мир? — Я выдаю последнее в полусмехе. Должно быть, я ослышался. Вслух это звучит ещё более нелепо.

Улыбка Каэрора остаётся, пока он успокаивается после своего исступления. — Это сложно воспринять, я понимаю. Прежде чем я смогу всё объяснить, впереди будет ещё многое, но мы в весьма серьёзной опасности, пока не покинем этот остров. — Всё ещё весёлый, но что-то в манере говорить свидетельствует о его серьёзности. — Можем ли мы оставить вопросы до тех пор, пока не выберемся? Обещаю, ты получишь свои ответы.

Это не совсем просьба. — Хорошо.

Он приветливо кивает, затем замечает, как я растираю руку, которая начала ныть. — Болит?

Я пожимаю плечами. — От порезов, полагаю.

— Ты уверен?

— Не знаю. Это только что началось. — Мне не было времени сосредоточиться на этом, но то, как он спрашивает, заставляет меня это сделать сейчас. — Вся рука болит, если честно.

Он снова кивает, не удивившись, и достаёт из кармана какой-то предмет. — Пристегни это к ней. Камень к коже. — Это амулет какого-то рода, подвешенный на кожаном ремешке, продетом сквозь паз, явно для этого предназначенный. Я прищуриваюсь сквозь хмурый багрянец. На меня смотрит искусно вырезанный жук-скарабей, не больше дюйма в поперечнике.

— Что это?

— Витаэриум. — Он поднимает собственную руку, демонстрируя идентичный амулет. — Что бы ты ни делал, следи, чтобы он не болтался.

— Почему? — Беспокойство не скрыть. Витаэрии нужны, чтобы поддерживать людей живыми. Обычно очень больных людей.

— Это предотвратит любые повреждения от Рес или Люцеума, проникающие насквозь. — Каэрор значимо касается рубцовой ткани там, где должно быть ухо. — Не говоря уже о том, что воздух здесь… скажем так, не слишком приятен для дыхания. На улице без одного из них уже через час или около того у тебя начнут воспаляться горло и лёгкие. Но, Вис? — Он приподнимает бровь. — Это были вопросы, а мы ещё не вышли.

Я сдерживаю тревожный ответ и желание узнать больше и быстро оборачиваю мягкую кожу так, чтобы скарабей плотно прилегал к коже. Из того немногого, что я знаю, есть шанс, что они работают только на людях, прошедших через Колонны Авроры. — Проблема в том…

Толчок: камень замирает. По телу пробегает дрожь.

Боль уходит.

— Лучше?

Я массирую левую руку. Удивлён не меньше, чем облегчён. — Да.

— Тогда слушай внимательно.

Оставшийся короткий путь наверх сквозь пустоту заполнен торопливыми объяснениями того, чего ожидать снаружи, и краткими наставлениями. Воздух будет причинять боль при дыхании, но это нормально — я привыкну. Спуск будет по какой-то платформе от входа, и он с иронией надеется, что у меня нет страха высоты. Сейчас рассвет или чуть позже, и моей задачей будет следить за небом и сообщать ему о любом признаке движения. О чём угодно.

Это последнее он повторяет трижды, и даже его явно хорошее настроение сменяется серьёзностью в этом ударении.

Каэрор подолгу молчит между каждым наставлением, явно обдумывая что-то. Полуулыбка застыла на его лице. Именно его жизнерадостность, как ничто другое, успокаивает меня. Позволяет мне сохранять самообладание, подавлять один жгучий вопрос за другим и верить, что брат Ульцискора знает, что делает.

— Почти добрались, — внезапно произносит Каэрор, бросая взгляд вверх.

Как по команде, окружающую пустоту прорезает отвесная стена, скользящая вниз к кровавому свечению балюстрады; платформа замедляется и останавливается у узкого прохода, который, я знаю, ведёт наружу. Я позволяю Каэрору идти первым.

— Scintres Exunus, — произносит Каэрор слова вперёд. В ответ раздаётся глухой скрежет, и рассвет затапливает ступени перед нами. Свет обнажает гладкие стены слева и справа. Никаких безглазых трупов вдоль прохода.

Каэрор замечает моё удивление. Останавливается. — На что ты смотришь?

— Ни на что. — Его взгляд — безмолвный допрос. — Здесь были мёртвые тела.

— С обсидиановыми клинками в них? — Его лицо кривится от моего растерянного подтверждения. — Ещё одна адаптация. — Взгляд скользит к моей окровавленной левой руке, но он, кажется, тут же отбрасывает эту мысль. — Ну, нам всё равно требовалось немного удачи. Теперь ничего не поделать — только самим выбираться отсюда. Идём.

Я следую за ним. Воздух постепенно становился гуще, но примерно на полпути по лестнице он ударяет меня. Плотный и вязкий, внезапно острый, он прилипает к лёгким. Я кашляю, затем ненадолго охватывает паника — я не могу вдохнуть. Горло жжёт и сжимается.

— Сладкий аромат Обитеума, — говорит Каэрор с сочувствием в беспечном замечании.

Я прислоняюсь к ближайшей стене, сжав кулаки. Голова опущена. Зубы стиснуты. Ощущение такое, словно внутренности моей груди прижигают каутером.

— Всё. — Я в конце концов хриплю это, заставляя себя выпрямиться. Не знаю, сколько прошло времени, но боль утихла. Не исчезла — каждый вдох по-прежнему является актом грубого внутреннего насилия — но терпимо.

Каэрор смотрит на меня. — Голова ясная? — Когда я киваю, он откидывает чёрный завиток с глаз и начинает подниматься по оставшимся ступеням. Энергично и целеустремлённо. — Тогда вперёд.

Мы достигаем вершины, и я вижу впереди вход, открывающийся в рассвет. Замедляюсь. Пытаясь осмыслить этот пустой треугольник утреннего неба без конца. Моё недомогание на мгновение забыто.

Зелёный холм, с которого я вошёл в купол, исчез, сменившись… ничем. Воздухом. Должно быть, мы в тысяче футов вверху; когда я продвигаюсь к краю входа, взору открываются мили и мили опустошённой земли и камня далеко внизу. Леса и реки исчезли. Ни намёка на зелень нигде.

Я борюсь с волной головокружения. Ужаса. Отрицания.

Слова Каэрора впервые становятся для меня реальностью.

— Гнилые боги, — шепчу я в невозможность этого пространства. — Гнилые боги.

— Что-то вроде того, — соглашается Каэрор за моей спиной.

Мой взгляд скользит к далёкому океану. Это всё ещё труп Соливагуса, постепенно осознаю я, но белые монолиты Морской стены — всё, что осталось от привычного. Между ними и берегом вода лишь мерно колышется, но за ними… за ними — волны. Тёмные, грузные горы воды. Я наблюдаю, как ближайшая из них ударяется о линию Морской стены. Пройдя сквозь колонны, она резко опадает, сравниваясь с мягкой зыбью ближе к берегу. Там, где она бьёт о каменные столбы, — яростные взрывы густого, клубящегося прибоя. Он едва успевает осесть, как приходит следующая.

Чтобы эти волны были видны с такого расстояния… мне с трудом удаётся угадать их высоту. Сто футов? Больше?

Я отрываю взгляд. Снова подбираюсь к краю входа, нахожу опору и осторожно смотрю наружу. Вверх и вниз. Влево и вправо. Во всех направлениях красные стеклянные стены изгибаются и уходят из виду почти сразу. Я остаюсь там ещё мгновение под порывами ветра, всматриваясь в головокружительно далёкую, пустынную землю.

— Полагаю, они пытались уничтожить это, — говорит Каэрор с сочувственной улыбкой, доставая что-то из кармана, пока я отступаю в безопасность. Осколок того, что похоже на обсидиан, треугольный и с несколькими тонкими как иглы шипами. Размером примерно с монету.

— Они? — Смотрю с любопытством. Как и говорил Каэрор, дышать становится легче.

— Сторонники Ка. То, что ты бы назвал Конкурренцией. — Он скребёт свою клочковатую бороду, разглядывая треугольник, затем замечает мой непонимающий взгляд. — Веридиус не рассказал тебе о Конкурренции? С кем мы воюем? Зачем ты здесь?

— Нет. Я же говорил — он не посылал меня. Я студент в Академии, а он — Принципалис. Вот и всё. — Не совсем правда, но достаточно близко к ней.

— О. — Каэрор изучает меня. — О. — Не совсем растерянность, но явно замешательство.

Он тянется назад и прижимает обсидиан в руке к основанию черепа, тут же с шипением выдыхая сквозь стиснутые зубы и опираясь о стену, и этим движением позволяет мне увидеть тонкие гравированные линии на поверхности треугольника. Письмена? Слишком мелкие, чтобы различить как следует, но это похоже на серию глифов, а не букв. Напоминает нирипкийское письмо, думаю я, но у меня недостаточно знакомства с языком далёкого севера, чтобы быть уверенным.

Каэрор убирает руку, всё ещё стоя ко мне спиной. Обсидиан остаётся вдавленным на месте — без крови, — пока он выпрямляется, игнорируя мой обеспокоенный взгляд и подходя к краю. Смотрит вниз.

— Так что это, наверное, всё немного шокирует, — говорит он наконец.

Я кашляю со смехом, всё ещё ощущая лёгкую боль в лёгких. — Что-то вроде того.

— Что тебе вообще известно обо всём этом, Вис? — Он продолжает смотреть вниз, за край. — Ты знаешь это? Точнее, знал тогда?

— Не много. — Наконец он оборачивается ко мне. — Почти ничего. — Он молчит, лишь прищуривается. — Ну, я знал, что существует место под названием Обитеум.

Каэрор смотрит на меня в упор, затем тихо смеётся — недоверчиво. — Тогда во имя могил богов, зачем ты пошёл в Лабиринт? Полагаю, не ради забавы. И не по ошибке. — Он делает паузу. Задумывается. — Хотя это была бы невероятная история.

— Я пытался выяснить, что с тобой случилось, если уж на то пошло. — Он снова наклоняется и смотрит вниз, а я беспокойно переминаюсь, не сводя взгляда с его затылка. Это только кажется, или надпись на обсидиане там слабо светится зеленоватым светом?

Резкое движение отрывает меня от наблюдения: прямо у треугольного входа появляется круг полированного чёрного камня диаметром около метра двадцати, со щелчком выравниваясь вровень с нашим проходом. Он испещрён теми же глифами, напоминающими нирипкийские, — крупнее, но столь же загадочными для меня. Платформа испускает едва слышный ритмичный гул, паря в воздухе.

Каэрор смотрит на неё и затем, по всей видимости удовлетворившись, учтиво указывает на парящий диск жестом. Словно вежливо предлагает мне пройти первым в дверь.

Я смотрю на сверкающий тонкий круг, балансирующий в трёхстах метрах над землёй, и снова перевожу взгляд на него. — Нет, спасибо.

— Это безопасно.

Я скалюсь в знак сопротивления, но он поднимает бровь и указывает жестом, пока я не уступаю с хмурой гримасой, нехотя перебираясь на новое, совсем крохотное продолжение карниза. — Это не платформа на основе Воли. — Глаза Каэрора остаются спокойными и чисто-карими, пока он наблюдает за мной.

— Не совсем так, как ты это понимаешь. — Он прикасается к треугольнику на шее. — Осталось от войны с Конкурренцией. Это действительно безопасно. И, чтобы повторить: у нас не так уж много времени, — добавляет он, и в его голосе звучит чуть заметное беспокойство.

Вэк.

Я приседаю. Поверхность платформы, кажется, слегка дрожит под моим взглядом. Земля внизу — тревожно, головокружительно далеко.

Вэк, вэк, вэк.

Я уже доверился брату Ульцискора до этого момента — значит, можно продолжать.

Я кладу руку на наклонный проём, чтобы удержать равновесие, затем осторожно ставлю одну ногу на круг и оглядываюсь, всё ещё надеясь, что неправильно понял. Каэрор просто бодро кивает мне. Я собираюсь с духом и постепенно переношу вес вперёд — до тех пор, пока не становится ясно: обсидиан не собирается уходить из-под ног.

С замиранием сердца я встаю на платформу.

Вне защиты прохода ветер немедленно угрожает равновесию; как только я целиком оказываюсь на диске, я осторожно сажусь, отвернувшись от выхода, чтобы дать Каэрору место, — лёгкие снова жгут от почти-паникующего дыхания, которое я вынужден делать. Поверхность под ладонями прохладная, неприятно гладкая, если не считать борозд надписей.

Мгновение спустя я чувствую, как спина Каэрора прижимается к моей — он присоединяется ко мне.

Лишь когда я наконец решаюсь повернуться и бросить взгляд через плечо, я понимаю, что мы уже начали спуск. Тёмная пирамидальная ниша теперь в шести метрах над нами. Красная стеклянная стена заполняет моё поле зрения, изгибаясь в стороны, — бесконечно более величественная, чем помнится мне.

— Не забывай, Вис. Небо на твоей стороне — твоя ответственность. — Голос Каэрора напряжён от сосредоточенности, когда он ощущает моё движение.

— Что я должен искать?

— Сборщиков. — Он вспоминает, с кем говорит. — Врагов. Очень, очень неприятных врагов. Которые умеют летать. Поэтому если увидишь что угодно — хотя бы точку на горизонте — дай мне знать.

Я снова смотрю вперёд и вперяю взгляд в пустой синий простор. — Даже если это просто птица?

— Это не будет птица. — Он издаёт напряжённый смешок. — Боги. Птицы. Чего только не отдал бы я.

Тревожное молчание, пока я обдумываю услышанное. — И что произойдёт, если я увижу одного из этих Сборщиков?

— Будем надеяться, что мы всё ещё достаточно высоко и падение убьёт нас. — Пауза, затем он хмыкает. — Прости. Это было не очень тактично. Просто я немного занят.

Я содрогаюсь и киваю, хотя знаю, что он не видит этого.

— Значит, ты знаешь моего брата. И ты здесь из-за меня. — Тёмный камень под нами вздрагивает, посылая мне паническое ощущение. Каэрор рычит. — Я… наверное, должен сосредоточиться на этом. Почему бы тебе не рассказать, как ты вообще сюда добрался, пока мы спускаемся. А потом я заполню пробелы в том, что тебе нужно знать. Очень, очень большие пробелы, — бормочет он себе под нос.

Я слышу напряжение в его голосе и не возражаю, давая ему максимально упрощённый рассказ о прошедшем годе, пока мы мучительно медленно спускаемся к иссохшей земле. Ульцискор нашёл меня, поручил расследовать то, что он счёл убийством Каэрора руками Веридиуса. Моё обнаружение руин, а затем Лабиринта. Настойчивость Ульцискора, чтобы я прошёл его. Рассказать эту историю, не раскрывая своего прошлого, достаточно легко — другой мир или нет, но Каэрор когда-то был Иерархом до мозга костей, так что нет причин рисковать полной откровенностью, — однако в остальном я не пытаюсь запутать нить. Здесь в этом не кажется никакой нужды.

Пока я говорю, я тщетно продолжаю осматривать горизонт. День ясный и тревожно пустой. Никакого движения выше, чем вздымающиеся вдали сверкающие волны. Я не решаюсь смотреть вниз.

Наша платформа вздрагивает ещё один раз — когда я впервые упоминаю Ланистию.

— Ты знал Лани?

Я снова овладеваю мышцами, на миг скованными ужасом, — сердце колотится, — пока обсидиан не возобновляет плавное снижение. — Она тренировала меня. Я могу рассказать тебе всё о…

— Нет. — Тихо, даже сквозь напряжение того, что он делает. — Спасибо, но… не сейчас.

И вот наконец серо-коричневая земля оказывается достаточно близко, чтобы до неё можно было дотянуться рукой. Я соскальзываю с мерцающего круга с облегчённым выдохом, наслаждаясь ощущением твёрдой почвы под ногами. Платформа глухо ударяется о землю позади меня.

Я оборачиваюсь. Каэрор всё ещё сидит на ней, склонив голову. Всё его тело дрожит. Чёрный камень по-прежнему на затылке.

«Дай мне минуту», — бормочет он между тяжёлыми вдохами, почувствовав мою тревогу.

Я молча киваю, переводя взгляд на окружающее пространство. Мы спустились в огромный кратер из растрескавшейся породы и земли — не менее пяти миль в поперечнике, совершенно лишённый растительности и каких-либо ориентиров. Его края вздымаются над нами не менее чем на сто футов, скрывая от глаз всё, что находится за ними.

Однако вскоре огромная тень в верхней части моего поля зрения заставляет меня поднять взгляд.

Заслоняя собой почти половину неба — нижней точкой в ста футах над землёй — в воздухе парит невозможный, исполинский шар из красного стекла.

Я делаю полшага назад. Не менее трёх тысяч футов в диаметре? А то и больше? Ничто не поддерживает его в воздухе, ничто не удерживает — насколько я могу видеть. Это поражает. Дезориентирует восприятие.

«Ты ничего не видел?» — Каэрор достаточно оправился, чтобы подняться на ноги. Бледный в свете раннего утра, с треугольным камнем, по-прежнему закреплённым на затылке.

«Ничего».

Каэрор пинает в блестящий круг на земле комья грязи и камней, пока тот не скрывается из виду. Прежнее неудержимое воодушевление возвращается к нему, пока он осматривает свою работу, а затем широко улыбается мне. Со щёчными ямочками хлопает меня по плечу. «Почти добрались. Ты держишься лучше, чем я, когда впервые прошёл через это».

«Тебе пришлось проходить через это в одиночку?»

«Клянусь могилами богов, нет. У меня тоже была помощь». Его лицо на мгновение искажается чем-то грустным — так мимолётно, что я едва успеваю заметить, — и он уже движется дальше.

«Откуда ты знал, что я пройду сегодня?»

«Не знал. Я здесь уже… почти две недели. Запасов там было ещё не меньше чем на месяц. Каникулы, которые мне позволяют брать раз в полтора года», — добавляет он со слабой усмешкой.

Я задумываюсь. «Окно для проведения Академией Юдициума?»

«Именно». Он потягивается, затем делает знак рукой. «Нам нужно лишь добраться до того гребня. Всё так же быстро, как только возможно».

Наши шаги хрустят и шуршат сланцем, пока мы движемся на запад. Каэрор бросает на меня косой взгляд. «Так чем же Ульцискор тебе угрожал?»

«Саппер».

Его шаг сбивается. «Гнилые боги». Он выдыхает. Глаза широко открыты, и он продолжает идти, уставившись вперёд в ужасном оцепенении. «Гнилые проклятые боги. Вис. Мне так жаль». В его голосе — искреннее раскаяние, в опущенных плечах — тоже.

«Ты не мог знать, что произойдёт».

«Мог. Именно поэтому я пытался рассказать ему, что мы с Веридиусом делали». Он теребит рукав. Жест раздражения, жутко напоминающий его брата. «Он всегда был проклятущей страшной силой, когда что-то намечал. Но ты должен знать: это был не он. Не настоящий он. Уверен, ему пришлось пережить кошмар, но он никогда, ни за что бы так не поступил с человеком».

Я лишь киваю. В его настойчивости — оттенок отчаяния, с которым я не собираюсь спорить, хотя сомнения не отпускают. Я чувствую, что он хочет продолжать расспросы — узнать больше об Ульцискоре и о мире, который покинул семь лет назад. Но это подождёт. «Когда я оказался здесь, ты сказал, что идёт война? Это то, что здесь произошло?»

«Да. Да, конечно». Он хмурит брови. Решает, с чего начать, как мне кажется. «Должен тебя предупредить: часть того, что я знаю, — из руин, которые мы с Веридиусом переводили, часть — из того, что мне рассказали с тех пор, как я сюда прибыл. Но многое… многое основано на домыслах о том, что было между строк».

«Хорошо».

«Хорошо». Он долго выдыхает. Под ногами хрустит рыхлый камень в огромной тишине кратера. Унылый склон становится круче. «Пожалуй, война — самое простое место для начала. Она началась тысячи лет назад, против врага под названием Конкурренция. Они стремились поработить всех, и, судя по тому, что мы с Веридиусом смогли установить, в какой-то момент побеждали». Его рот скривился. «Поэтому наша сторона разделила мир на три почти идентичные копии. Рес — откуда мы родом; Обитеум — который здесь; и Луцеум. Не спрашивай как», — добавляет он с кривой улыбкой.

Я киваю в знак неохотного принятия. Хотя это по-прежнему кажется непостижимым, это согласуется со всем, что я уже знаю. Со всем, что я видел. «Но чем это могло помочь?» Затем я медлю. «Почти идентичные?» Это не то, что он сказал прежде, когда я только оказался здесь.

«Физически одинаковые, до мельчайшей детали. Но речь шла о природе Воли — именно её и пытались ограничить. Три мира были созданы, чтобы умалить её, сдержать её применение. Разделить её возможности». Он продолжает, прежде чем я успеваю задать хотя бы один из множества новых вопросов. «Люди называли это Расколом. После него война продолжилась, но сопротивление на трёх мирах стало по-своему добиваться успеха в этой борьбе. Разные возможности Воли. Разные решения. Всё разошлось по разным путям».

Разум мой мечется, пытаясь сложить части воедино. «Обитеум утрачен. Не открывай врата», — бормочу я. Жуткое пение слепых тел в руинах. Я также помню, как Расколпоминался Артемием и другими, охранявшими Лабиринт. «Значит, Конкурренция победила здесь и была разбита на Ресе?» Логичный вывод, учитывая, как мы стараемся не попасться на глаза. Мы явно в какой-то опасности.

Нависающий позади шар — холодное, мёртвое солнце, слишком большое в моём периферийном зрении каждый раз, когда я поворачиваю голову. Долгое молчание — такое долгое, что я начинаю гадать, расслышал ли Каэрор мой полувопрос, — а затем: «Что ты знаешь о Катаклизме?»

Я останавливаюсь. «Столько же, сколько любой другой, думаю?» На мгновение выбитый из колеи кажущимся отклонением от темы. «Триста лет назад что-то произошло, уничтожившее почти всех. Выжили в основном дети, а записи, существовавшие до того времени, были утрачены. Цивилизация рухнула. Есть теории о том, как и почему, но никто на самом деле не знает намного больше этого».

— Это не совсем так. — Каэрор медлит. Мягкая неохота человека, готового сообщить ужасную весть. — Те руины, которые ты посещал, возле Академии? Это место было построено, чтобы остановить Катаклизм. Тот, о котором архитекторы знали заранее. — Он потирает лицо, затем смотрит на меня с искренней и скорбной извиняющейся улыбкой. — Это чистки, Вис. Катаклизмы — это чистки, устроенные врагом, о котором все жители нашего мира забыли. Тот, который те архитекторы пытались предотвратить? Он был одиннадцатым. Одиннадцатым за три тысячи лет. И даже при всём их знании они потерпели поражение.

Местность теперь больше напоминает отвесный обрыв, чем склон, и мы начинаем карабкаться вверх по валунам и обнажённой скале. До гребня меньше пятисот футов. Я ползу следом за Каэрором, пытаясь осмыслить это. Грандиозность происходящего. Нет желания верить, но не верить невозможно, учитывая, где мы находимся. Полное запустение вокруг. — Значит, Согласие просто… убило всех?

— Насколько я понимаю, да. И они сделают это снова. И снова. — Он произносит это тихо. Останавливается, протягивает мне руку, помогая забраться выше, затем бросает взгляд через моё плечо. — Они не просто выиграли здесь войну, Вис. Я думаю, они выиграли её повсюду.

Я тоже останавливаюсь, разворачиваясь, чтобы смотреть туда же, куда и он. Мы достаточно высоко, ушли достаточно далеко, чтобы открылась новая перспектива. Красный стеклянный шар над центром кратера висит непреклонно, поблёскивая в утреннем свете.

Медленное, тревожное узнавание пробивается сквозь потрясение от слов Каэрора.

Я видел это. Руины возле Академии — одна из тех диорам из белого света. Одна из трёх версий Соливагуса, освещающая безглазые трупы, пригвождённые к стене.

[]Но в реальной жизни деталей куда больше. Я уже заметил зубчатые линии, вырезанные на поверхности сферы, но с этого расстояния их легче воспринять. Не письмена, но и не случайные узоры. Они образуют знакомые формы в знакомых сочетаниях.

Мой задержавшийся взгляд находит береговую линию Суус прежде, чем Каэрор касается моего плеча. Кивает в сторону вершины кратера впереди.

— Прости. Это тяжело слышать, но нам нужно двигаться дальше.

Меня качает, однако в его спокойной, сочувствующей уверенности есть нечто, что держит меня на ногах. Я делаю вдох. Киваю.

Мы идём дальше.

ЗА ГРЕБНЕМ, КОГДА КРАТЕР СКРЫЛСЯ ИЗ виду, я снова вижу волны. Невозможные, чудовищные с этого угла — хотя до них по-прежнему много миль. Грохот их столкновений гремит над безлюдными холмами.

Я собираю рассеянные мысли. Я верю Каэрору, когда он говорит, что это другой мир; доказательства не могут быть яснее. Но всё остальное…

— Ты сказал, что меня скопировали. — Я оставляю это так. Делаю вопросом. Могут быть проблемы поважнее, но ни одна не засела в моём уме столь же тревожащим образом.

— Да. То устройство, в котором ты находился — Врата — берёт то, что внутри него на Ресе, и создаёт новые версии на Луцеуме и Обитеуме. Точные копии.

— Значит, другая версия меня — оригинальная — всё ещё на Ресе?

— Да.

— И ещё одна в каком-то другом мире? На Луцеуме?

— Да.

Я качаю головой. Меня мутит. Отказываясь это принять, хотя я пришёл к этому выводу несколько часов назад. — Я не чувствую себя копией.

Каэрор снова бросает на меня быстрый взгляд, затем возобновляет наблюдение за чистым утренним небом. — Возможно, «копия» — немного грубое слово. Это больше похоже на… — Он морщится, подбирая лучшее объяснение. — Мы ничуть не менее мы сами. Думай об этом как о разветвлении дороги. Это всё ещё ты. Просто идущий другим путём.

Я обдумываю его слова. Произнесены они были по-доброму, но я нахожу в них мало утешения. — И этот целый мир тоже скопирован с нашего?

[]— Возможно, он оригинальный. Я не знаю. Но… да. Тысячи лет назад, но да. Так я это понимаю.

Я смотрю на сверкающие стены воды, разбивающихся о Морской вал. Далёкие брызги сверкают, взлетая вверх. — Значит, какое-то время — на другом пути, — тихо замечаю я.

Мы взбираемся ещё на один небольшой подъём, и за ним я вижу то, что, похоже, является нашей целью. Большой обсидиановый круг, вделанный в камень под ногами, всего в пятидесяти футах. Полированный чёрный, заметный на фоне унылого окружения, — но линии сияющего серебра, бегущие по тёмному зеркалу, притягивают мой взгляд.

Даже отсюда нельзя не узнать знакомый трёхзубчатый пирамидальный символ, указывающий в сторону далёких волн.

— Дай мне минуту. — Каэрор не колеблясь ступает на глянцевую поверхность, как только мы до неё добираемся. Я осторожно следую за ним, пока он движется к вершине символа Иерархии и извлекает амулет из-за пазухи. Крупнее тех, что мы оба носим на руках, он тоже обсидиановый. Покрыт одним символом — тем, что похоже на скрещённые посох и цеп.

Он приседает и вставляет медальон в углубление на самой верхушке пирамиды. Быстрый поворот — и небольшой фрагмент чёрного камня, едва в несколько дюймов, проворачивается.

— Готово. — Он оглядывает горизонт, затем вдруг расплывается в неудержимой улыбке. — Гнилые боги, я всё ещё не могу поверить, что ты здесь. — Он качает головой, по-прежнему широко улыбаясь.

Несколько точек свечения чуть выше того места, куда он вставил амулет, начинают появляться. Поначалу едва различимые на фоне солнечного блеска, они неуклонно набирают яркость, пока не обнаруживают себя как новые глифы — подобные тем, что на треугольнике, по-прежнему закреплённом у основания его черепа.

Я не отвечаю на улыбку. Наблюдаю за светом, затем взгляд снова дрейфует к запустению вокруг. — Есть ли какой-нибудь путь назад?

Каэрор замирает, улыбка гаснет на его лице, затем он выдыхает и подходит к глифам. Приседает и касается нескольких из них поочерёдно. Раздаётся резкое рычащее гудение нарастающей энергии, и я вздрагиваю, когда круг перед нами приходит в движение. Камень, который казался мне единым целым, начинает разделяться и подниматься. Секции вращаются, скользят и защёлкиваются друг за другом в стремительной последовательности, перестраиваясь, почти мгновенно складываясь в трёхметровую треугольную арку, тёмным зеркалом отражающую лазурное небо.

— Нет, Вис, — произносит он так тихо, что я едва слышу. — Пути назад нет.

Он извлекает медальон из паза и встаёт на серебряный символ. Гудение не смолкает; напротив, оно усиливается. Каэрор жестом приглашает меня присоединиться к нему.

Я делаю это с тревогой. Основание зубчатой обсидиановой арки перед нами светлеет. Становится прозрачным, стеклянным. На моих глазах прозрачность течёт к вершине.

— Катаклизм, который те люди не смогли остановить. На… на нашем мире. — Всё ещё трудно произносить это вслух. — Ты сказал, что он был одиннадцатым. Три тысячи лет после первого. — Подсчёт несложный. Я всё равно проделал его несколько раз с тех пор, как он сказал мне об этом.

В улыбке Каэрора читается извинение. — Я здесь не потому, что думал, будто у нас много времени.

Вэк. — Но они происходили через равные промежутки? — Немного отчаянно.

— Судя по тому, что мы с Веридиусом перевели. Достаточно регулярно.

Это ожидаемое подтверждение. Сердце всё равно обрывается.

Прошло триста два года с последнего Катаклизма.

Эмисса. Каллид. Эйдин. Аэква и Ланистия и даже проклятый богами Ульцискор. — Но у тебя есть способ остановить его. — Веридиус пытался посылать сюда студентов вопреки последствиям. Разорванное тело Белли висит на стене Лабиринта у меня в голове. Это единственное, что имеет смысл.

— Я надеюсь. Я так думаю. С твоей помощью.

Нарастающий визг — и вдруг, в тот самый момент, когда вся арка становится кристальной, всё смолкает.

Лишь далёкий рёв волн на секунду. На три.

Затем, резко и внезапно, из стекла вырывается дымка. Она рассекает пространство прочь от нас, подобно дыму, оставляя за собой призрачный треугольный туннель. Миллион призрачных отражений арки, нацеленных прямо на сверкающие водяные горы вдали.

Серебро под нашими ногами начинает пульсировать ритмичным белым светом. Стремительно становясь ярче.

— Как? — Сердце колотится в такт пульсациям под ногами. Всё, на что меня хватает, — следовать примеру Каэрора и стоять неподвижно.

Лицо Каэрора резко освещено снизу. Его глубокие карие глаза изучают меня, когда он одаряет меня кривой улыбкой.

— Всё просто, Вис. Мы убьём бога.

Свет поглощает нас.

OceanofPDF.com