III

СМЕРТЬ — ЭТО ДВЕРЬ.

Эти слова отзываются эхом слишком много раз — за день, минувший с тех пор, как я очнулся в лазарете Академии. Слова отца. Тщетное утешение призрака.

И всё же, молча вливаясь в толпу скорбящих и касаясь пальцами деревянного кораблика в своей сумке, я снова не могу не думать об этом. Не могу удержаться от сомнения: а вдруг его призрак и впрямь был — невозможным образом — чем-то большим, нежели порождением моего лихорадочного, отчаявшегося рассудка.

Здесь и сейчас я никогда ещё так отчаянно не хотел верить в то, что это правда.

Зубчатый гребень Некрополя высится на западе, заслоняя заходящее солнце. Сотни людей собрались, притихшие, вокруг погребального костра. Это лишь символ. Тело Каллида уже покоится в склепе Эрициев. Когда я прибыл несколько часов назад, я попросил позволить мне увидеть друга в последний раз. Мне отказали.

Горе — густое и тяжёлое — грозит задушить меня, пока я вглядываюсь сквозь толпу в пламя. Я глотаю его, загоняя глубже.

— Ты в порядке? — буркает по-кимрийски рыжеволосый крепкий парень, стоящий рядом. Он не смотрит в мою сторону, но я знаю: он заметил, как я время от времени шатаюсь.

— Да.

Эйдин хмыкает. Он один из немногих, кто не бросает на меня украдкой взглядов, хотя мы держимся позади и появились без предупреждения. С тех пор как мы сошли с Трансвекта из Академии, мы бродили по Агерусу — сидели и разговаривали под весенним солнцем, оттягивая своё появление на похоронах Каллида до последнего возможного момента. Это была моя идея. Многие из присутствующих захотят поговорить со мной о Юдициуме, но я пришёл сюда оплакать друга. Их вопросы могут подождать.

— Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь.

— Обман зрения. Я уже не так симметричен, как прежде. — Мерцающий оранжевый свет выхватывает болтающийся пустой левый рукав моей туники. Шутки — лучшая защита от пустоты этой конкретной утраты. Всё равно больно. Половину времени кажется, что рука всё ещё на месте.

Впереди, тёмным силуэтом на фоне пламени, жрец привлекает к себе внимание. Его голос звучит в холодном воздухе.

Он совершает торжественное возлияние вина и начинает погребальную службу по моему другу.

Я слушаю, несмотря на то как это опустошает меня — больно думать о том, что сказал бы Каллид обо всём этом. Здесь так много людей. Сколько из них знали его? Многие, судя по одежде, — патриции: пожилые мужчины и женщины, вероятно из числа сенаторов Управления и богатых клиентов семьи Эрициев. Немало и таких, кто попросту спешит заявить о своей поддержке Магнуса Терция Эрициуса — можно не сомневаться.

Сам Магнус стоит впереди рядом с супругой, опустив голову; его две дочери — обе моложе Каллида — стоят рядом под покрывалами. Я вижу и Веридиуса по другую сторону костра: рядом с ним — кучка мрачных, бледных студентов. Индол, Иро, Аэква. Эмисса. Последняя перехватывает мой взгляд сквозь пламя. Я отворачиваюсь прежде, чем она успевает отреагировать.

Вскоре жрец уступает место Терцию. Впервые я получаю возможность как следует рассмотреть человека, с которым связал свою судьбу. Он худощав, чуть ниже среднего роста. Ходит с заметной хромотой. И всё же даже отсюда от него исходит сила. Когда он поворачивается к собравшимся, я слишком отчётливо вижу в его угловатых чертах и быстрых карих глазах Каллида.

Он начинает говорить о потерянном сыне — так тихо, что мне приходится напрягать слух. По большей части рассказывает истории из давних лет. На полуслове его голос обрывается. Он отворачивается — и в этой внезапной тишине раздаётся волна всхлипов и сдавленных рыданий. У меня самого навёртываются слёзы. Я знаю: для некоторых катенские похороны — повод выставить напоказ своё горе, способ продемонстрировать благочестивую скорбь, подобающую патрициям. Но здесь, кажется, всё иначе.

Я вижу перед собой только отца — отца, который всё ещё едва может смириться с мыслью, что любимый сын и вправду ушёл навсегда.

Магнус Терций скоро берёт себя в руки. Заканчивает речь. В его словах нет ни намёка на преуменьшение значимости Каллида для семьи, ни тени смущения от того, что тот был лишь Седьмым в Академии. Это ожидаемо — и всё же я рад, и не только ради памяти Каллида. Если бы Цензор попытался отстраниться от сына, мои поспешные расчёты, обеспечившие мне назначение к нему, утратили бы смысл.

После него говорят другие. Череда искренних хвалебных слов, половина из которых ухитряется восхвалять Терция не меньше, чем моего храброго мёртвого друга. Каллид нашёл бы всё это льстивое лицемерие уморительным.

Речи продолжаются до тех пор, пока последний отсвет дня не покидает небо. Затем — короткая процессия к подножию Некрополя, несколько последних торжественных слов жреца.

И всё заканчивается.

Мы с Эйдином стоим там ещё какое-то время. Молча. Не зная, что делать теперь. Толпа медленно движется — море приглушённых, сдержанных голосов вокруг нас. Многие терпеливо ждут, чтобы выразить соболезнования семье Магнуса Эрициуса. Интересно, сколько из них просто хотят убедиться, что их присутствие здесь сегодня будет должным образом замечено.

— Вис?

Я вздрагиваю от звука голоса. Оборачиваюсь — в нескольких шагах стоит Веридиус, его тёмная тога сливается с тенями. К счастью, один. Его грязно-русые волосы на этот раз аккуратно причёсаны. Мы не разговаривали с тех пор, как он покинул Академию вчера, — не разговаривали с тех пор, как я выбрал назначение в Управление, отказавшись от его предложения примкнуть к нему в Религии. Не разговаривали с тех пор, как он заявил, что пытается предотвратить новую Катастрофу.

— Принципалис.

Веридиус отвечает на моё холодное приветствие озабоченной улыбкой. Его голубые глаза полны такой тревоги, что я почти готов поверить в её искренность. — Похоже, мне нужно будет поговорить с Ульнием, когда вернусь. Тебе ещё не следовало вставать с постели, тем более появляться здесь.

— Он сказал мне то же самое. Спорил со мной всю дорогу до Трансвекта. — Ульний мог бы принудить меня к этому — ему не составило бы труда привлечь стражу, — но лекарь Академии знал, почему я уходил, и оказался лучше этого. Лучше Веридиуса. — Я уже договорился, что завтра в Катене меня встретит врач. — На этом Ульний настоял перед моим отъездом. — Со мной всё в порядке.

— Это замечательно слышать, Вис. Столь стремительное выздоровление — добрый знак. — Ни тени цинизма у Принципалиса. Ни намёка на раздражение оттого, что я вышел из-под его опеки. Только это искреннее, заботливое обращение, в подлинность которого мне до сих пор трудно поверить, даже зная всё, что я знаю. — Я так рад, что…

— Чего вы хотите, Веридиус? — Я вкладываю в его имя нетерпеливую усталость. Я больше не студент и не в том настроении, чтобы терпеть притворство.

Веридиус ненадолго хмурится, затем вздыхает и оборачивается к Эйдину. — Прошу прощения, Эйдин. Не могли бы вы оставить нас на минуту?

Мой друг бросает взгляд на меня. — Разве что? — спрашивает он на Всеобщем, не беспокоясь о том, что Принципалис его слышит. Я был немногословен о том, что произошло во время Юдициума — отчасти потому, что не знаю, сколько ему рассказывать, отчасти потому, что просто не готов об этом говорить, — но он знает, что я виню Веридиуса по меньшей мере в части произошедшего.

— Это ненадолго, — мрачно уверяю я его.

Когда Эйдин отходит на достаточное расстояние, Веридиус приближается. Понижает голос, хотя поблизости никого нет. — Вы думали о том, что я сказал вчера? — Не может быть и тени сомнения, о чём он говорит. Между этим и деревянным игрушечным кораблём, оставленным у моей постели, я почти ни о чём другом и не думал.

— Я сказал, что выслушаю вас, когда буду готов. — Меня накрывает волна лёгкого головокружения. — Прошёл один день.

— А я полагал, что вы пролежите в постели значительно дольше. — Спокойно и плавно, мрачно-сострадательное выражение лица не меняется. Для любого стороннего наблюдателя — просто наставник, утешающий бывшего ученика. — Ваша жизнь окажется в опасности в тот момент, когда вы достигнете Катена. Я пытаюсь предотвратить то, что грядёт, но есть другие, которые, как мне кажется, очень желают обратного — и если они узнают о вашем существовании, вы не будете в безопасности. — Он смотрит мне в глаза. Стараясь вселить в меня осознание серьёзности сказанного.

— Тогда нам с вами придётся проследить, чтобы мы не рассказывали об этом никому.

— Это не… — Он выдыхает. — Я не могу представить, через что вы проходите, Вис. Не могу. Но умоляю вас — не позволяйте боли ослепить вас в отношении того, что происходит на самом деле. У вас есть вопросы, у меня есть ответы, и, боги свидетели, вы достаточно умны, чтобы понимать: они вам необходимы. Когда будете готовы — дайте знать. Я организую Трансвект в Соливагус откуда угодно.

Я подавляю желание ответить очередной пустой репликой и резко киваю.

Как ни горько это признавать, он не ошибается.

— Хорошо. — Ничего видимого, но в этом тихо произнесённом слове ощущается спад скрытого напряжения. Веридиус оглядывается, кажется, собирается завершить разговор, но медлит. — Пока мы разговариваем — ваши друзья. Они волновались о вас.

Я указываю на пустое пространство вокруг. — Очевидно.

— Они рвались подойти в ту же минуту, как закончилась церемония, — укоризненно говорит Принципалис. — Я попросил их не делать этого. Я подумал, что сегодня, из всех возможных дней, это могло бы оказаться скорее подавляющим, чем полезным. Но если я ошибаюсь, я могу дать им знать.

Я смотрю на него. Не знаю, как ответить. Он прав. Я не готов. Не готов смотреть в лицо их сочувствию. Не готов к вопросам Индола. Не готов слышать, почему Аэква не добралась до Каллида на Юдициуме. А что касается Эмиссы… вэк. Каждый раз, когда я думаю о ней, я даже не понимаю, что именно чувствую. Всё это такой клубок.

Ненавижу, что Веридиус это понимает.

— Скажите им, что я найду их в Катене, — бормочу я.

— Скажу. Только не недооценивайте нынешнюю напряжённость там. Разломы углубляются. По тому, что я слышу, вам может оказаться трудно говорить с кем-либо за пределами Управления наедине. — Веридиус трезво улыбается, касаясь моего здорового плеча. Всё ещё сохраняя это безупречное, заботливое притворство. — Будьте здоровы, Вис. И по-настоящему — будьте осторожны в Катене, и не затягивайте с тем, чтобы найти меня снова. Нам нужно начать доверять друг другу. — Он поворачивается, чтобы уйти.

Мой гнев, разожжённый, но сдерживаемый до его последней фразы, вспыхивает. Я не могу сдержаться. Доверие.

— Скажите мне, Принципалис, — окликаю я его вслед. — Вы тоже ходили на похороны Белли?

Веридиус чуть заметно напрягается. — Я ходил на все похороны, Вис. — Не оглядывается. — Я плакал на всех них.

Он уходит.

Эйдин снова встаёт рядом со мной, пока я гляжу ему вслед, — мой гнев угасает так же быстро, как вспыхнул, оставляя лишь смятённые, тлеющие угли. Если Веридиус и правда пытается предотвратить новую Катастрофу, должен ли я вообще злиться на него? Я уже не уверен.

Крепко сложенный юноша рядом со мной следует моему взгляду. Среди приглушённого говора других скорбящих между нами повисает тишина.

— Он предложил освободить меня от соглашения моего отца, — говорит он наконец тихо на Кимрийском.

Я смотрю на него. Мой гнев ушёл. Уверен, что как-то неправильно понимаю.

— Он сказал, что уже получил разрешение. Что я могу получить это в письменном виде, за печатью Принцепса, — продолжает Эйдин. Его голос необычно напряжён, лоб нахмурен, пока он смотрит, как Принципалис растворяется в толпе. — Мне нужно было лишь победить в Юдициуме самостоятельно — и судьба моего народа больше не была бы привязана к моему послушанию. Я мог бы делать что угодно, и никаких последствий для них не было бы. Никаких Сапперов.

Наконец он смотрит на меня. — Я думал, искушение окажется слишком велико. Поэтому отказался. И теперь наш друг мёртв. — Синие глаза отражают отблески огня и глубокую, бездонную скорбь. — Однажды я говорил тебе, что именно так они тебя меняют. Одним компромиссом за раз. Что каждый человек должен найти свою черту и никогда не переступать её. Ты всё ещё в это веришь?

Я ещё пытаюсь сформулировать ответ, когда слева от меня возникает движение, и из темноты материализуется молодой человек, которого я не знаю.

«Привет, Катен.» Его тонированные очки, несмотря на окружавшую нас ночь, выдают в нём как минимум Секста. Он либо не замечает, что прерывает нас, либо ему безразлично. «Магнус Терций желает говорить с тобой.» Он разворачивается и уходит — подразумевая, что я должен следовать за ним.

Эйдин сердито смотрит вслед удаляющемуся человеку, затем вздыхает. «Всё в порядке. Иди. Мы можем продолжить позже.»

Я не двигаюсь с места, всё ещё потрясённый грандиозностью того, что он только что мне поведал. Я прекрасно знаю, каким бременем для моего друга лежит соглашение Иерархии с отцом Эйдина. Могу лишь догадываться, какой притягательной силой должно было обладать предложение Веридиуса.

Я делаю полуоборот, намереваясь уйти, но передумываю. Шагаю вперёд и единственной здоровой рукой обнимаю Эйдина за его широкую шею, склонившись близко к нему.

«Никогда не позволяй им изменить тебя, Эйдин. Никогда. Ты более благороден, более верен как друг, чем любой человек мог бы пожелать», — шепчу я ему в ухо с горячей убеждённостью. «И Каллид сказал бы тебе то же самое.»

Я отпускаю его и, не ожидая ответа, спешу вслед за посланцем Терция.

Человек в тонированных очках молча уводит меня прочь от притихшей толпы и Некрополя, следуя вдоль одного из заботливо поддерживаемых Вечных Огней, озаряющих долину. Значит, мы идём не к склепу Эрициев. Часть меня всё ещё надеялась увидеть Каллида — в последний раз.

Я стараюсь не думать об этом и использую путь, чтобы успокоиться, очистить разум. Я здесь не за этим, но предполагал, что подобное может произойти этой ночью.

Мы идём целую минуту, оставляя позади шёпот скорбящих. Огонь слева потрескивает в тишине, немного рассеивая подступающий вечерний холод. Высокие, подстриженные кипарисы выстроились вдоль тропы справа. За ними темнеют силуэты бесчисленных надгробий.

Затем мы резко сворачиваем между двумя деревьями. Лишь звёзды освещают наш путь. Гравий хрустит под ногами. Глаза привыкают к темноте, и прежде чем я успеваю с тревогой задаться вопросом, куда мы направляемся, я замечаю впереди Магнуса Терция. Он сидит на скамье в неосвещённом месте. Вглядывается в ночь. Даже на расстоянии от него исходит это неопределимое ощущение власти.

Он встаёт, заметив наше приближение. Он выглядит молодо для своих лет. В этот миг, в полумраке, мне на мгновение чудится, что я вижу своего друга.

Магнус бросает взгляд на человека, приведшего меня сюда, — тот воспринимает это как знак удалиться.

«Итак. Вот мы и встретились, Катен.» Отец Каллида заговаривает, лишь когда мы остаёмся наедине. Вблизи я вижу тёмную щетину на его подбородке. Беспомощную усталость в его глазах. Даже мощь Терция смягчается призрачным обликом скорбящего человека.

«Магнус Eriций. Это честь для меня.» Цензор Иерархии или нет — я почти говорю это искренне. Каллид хорошо отзывался о своём отце. «И … ваш сын. Я не могу передать, как мне жаль. Он был добрым другом.» В последних словах мой голос предательски дрожит, вопреки моей воле. Я прикрываю это грубым кашлем.

«Так мне говорят.» Мрачно, но сухо. Не за любезностями пришёл, сколь бы искренними они ни были. «Скажите мне. Именно поэтому вы решили доставить мне столько хлопот?»

«Сир?»

«Будем откровенны друг с другом, Катен. Скажем здесь, в тени, правду, пока ещё можем. Ваш переход к нам в Управление — это переворот. Переворот, произошедший в то время, когда отношения между Управлением и Военными тревожно хрупки. Переворот, который, насколько я могу судить, мы не инициировали.» Выражение лица Магнуса Эриция жёсткое. «Вы Телимус. Катен. Домитор Академии. Военные дали бы вам любую должность, о которой вы только попросили бы, — и всё же могу заверить вас: у нас вы не получите никаких особых привилегий. Вы ничего не приобретаете и многое теряете, делая этот шаг. Поэтому, если вас хоть сколько-нибудь заботят доверие и продвижение, вы должны сказать мне сейчас — почему, собственно, мы ведём этот разговор?»

Я позволяю себе нахмуриться. Несколько долгих секунд молчу. Не потому что удивлён — я знал, что это или что-то подобное произойдёт. Мои ответы готовы. Но всё же лучше, если я буду выглядеть застигнутым врасплох.

В конце концов я встречаю взгляд Терция. «Потому что я хочу знать, почему погиб Каллид. И хочу убедиться, что тот, кто за это ответственен, понесёт наказание.»

Это едва заметно, но взгляд Магнуса Эриция заострился. «Если бы вы хотели преследовать Ангвис, Военные были бы вашим лучшим вариантом», — говорит он осторожно.

«Да.»

Отец Каллида изучает меня, затем кивает. В этом движении — понимание. Я не считаю, что Ангвис несут ответственность за Юдициум — по меньшей мере, не в одиночку.

Судя по его реакции, он тоже.

Любопытно.

Его руки сложены за спиной. Он открыто несёт в себе боль, глядя на ослепительно-белые надгробия, уходящие вдаль по долине. «Мне говорили, что вы были с ним в конце.»

Я сглатываю. «Да.» Мой друг снова у меня на руках — окровавленный, сломленный. Борется за каждый вздох. А потом — перестаёт.

«Говорят, вы несли его. Всю дорогу до Академии.» Он наконец смотрит на меня. Взгляд скользит на мой левый бок.

«Он был моим другом», — тихо напоминаю я. На этот раз голос у меня и впрямь ломается.

Лицо Цензора искажается, он снова отводит взгляд, отражая мою скорбь. Миг уязвимости, пусть и краткий, — диссонирующий с неестественной силой, исходящей от него.

«Вам следует знать ещё кое-что, сир», — собравшись с духом, продолжаю я. «Он оказался в Седьмом Классе лишь потому, что его шантажировали. Он совершил ошибку — доверился одной из других учеников, Белли Воленис, — передал ей документы Ценза, в которых были отражены все недавние смерти в Юдициуме. Он пытался её защитить. Она взяла их и сообщила ему, что если он не перейдёт в Седьмой, то передаст документы своему отцу.» Я делаю вдох. «Она погибла в Юдициуме, и документы в безопасности; он вернул их месяц или два назад. Но было уже слишком поздно поправить его положение. Он … он очень хотел, чтобы вы это знали.»

Терций Ериций крепко зажмуривается. — Когда он так стремительно покатился вниз, я решил, что тому есть причина. Веская причина. А если и нет — что ему нужно твёрдо напомнить: он способен на большее. — Он качает головой. — Но не стоило мне запрещать ему присоединиться к нам на Празднике Предков. Я хотел, чтобы он пришёл, — мне нужно было спросить, что происходит, — но в конце концов… — Его лицо искажается. Сожаление о прошлых решениях. Скорбь об утраченном времени, которого уже не вернуть.

Затем он смотрит на меня. Внезапно — с подозрением. — А документы?

— По-прежнему в Академии, но в сохранности. Спрятаны. Как только снова получу к ним доступ — верну вам. Что бы ни произошло между нами. Даю слово.

— Вот так просто?

— Я обещал ему.

Он изучает меня. Нахмурив брови, словно я — загадка, которую нужно разгадать.

— Вас изолируют, Катен. Отрежут от всего и всех, связанных с Юдициумом, Армией или Церковью. А также от удобного доступа к нашим высокопоставленным сенаторам. Включая меня. — Он окидывает взглядом окрестности. Хотя мы, судя по всему, одни, мы оба понимаем: этот разговор слишком опасен для открытого места. — Думаю, теперь я понимаю ваши цели. Я хотел бы их поддержать. Но сделать это для Секста будет непросто.

Тревога оседает у меня в желудке, пока я осмысливаю намёк. — Господин? — Традиционно окончание Академии в звании Доминатора должно возвести меня в Квинты, а остальные выпускники Третьего класса в ближайшие пару лет получат схожее повышение.

— Вас, разумеется, публично почтят. Прославят за доблесть и жертву, а также за ваше достижение. Обеспечат в достаточной мере. — Терций произносит это с невозмутимым спокойствием. — Но помимо их подозрений, многие в Управлении задаются вопросом: как ваши физические ограничения скажутся на способности владеть Волей. От вас потребуют пройти Распределение — как и от всех прочих.

Несколько секунд я молчу, тщательно удерживая нейтральное выражение лица. Каждый выпускник Академии проходит оценку способности владеть Волей, прежде чем его приписывают к пирамиде. Для большинства это важный процесс — базовое измерение таланта, которое считается показателем того, как высоко можно подняться в Иерархии.

Но нам всегда говорили, что распределение начальных рангов — лишь формальность. Я почти не думал об этом.

Секст вместо Квинта. Куда, куда проще отодвинуть меня в сторону. Не замечать.

Меня собираются заморозить. Сделать символом. Управление лишь по названию.

— Но ведь есть место Квинта, которое можно занять. — Тон ровный, уверенный, твёрдый. Ни тени того смятения ужаса, что бушует внутри. Осознания, что моё увечье способно отнять у меня ещё больше.

— И вы по-прежнему Доминатор, — легко соглашается Терций Ериций. — Продолжайте занимать высокое место среди равных — и ни у кого не будет оснований утверждать, что вы заслуживаете меньшего, чем то, что заработали за этот год.

Его взгляд снова останавливается на мне. Многозначительный.

Проблема в том, что отсутствующая рука действительно является проблемой. В владении Волей есть телесная составляющая. Нам снова и снова внушали: чем крепче тело, тем легче это даётся. И, разумеется, — наоборот.

Терций переходит к следующему. — Я не могу задерживаться, но рад, что встретил вас здесь этой ночью. Благодарю за то, что рассказали, Катен. Теперь я понимаю, почему мой сын называл вас другом. Знайте: в Катене у вас есть ещё один. — Он слегка склоняет голову в знак прощания — уважение и в словах, и в жесте. — Вместе мы сильнее. Жду нашего разговора после вашей церемонии. — Он трогается в путь — быстрой, неловкой походкой — обратно по тропе к далёкому Вечному Огню.

— Церемонии, господин? — окликаю я его.

Он бросает удивлённый взгляд через плечо. — У Колонн Авроры? Нельзя же пройти Распределение, не умея владеть Волей, Катен. — Он невесело усмехается нелепости этой мысли и снова отворачивается.

Я смотрю, как он прихрамывает обратно к огням; ночь холодна вокруг меня, воздух слабо пахнет дымом. Разумеется. Я не то чтобы забыл — просто эти несколько часов оттеснили это на задний план. Отречение от единственной части себя, которую я всё это время хранил священной. Последний, необратимый шаг в моём превращении в часть Иерархии.

Черта, которую я поклялся никогда не пересекать.

Звёзды мерцают над тёмными горами. Лишь молчание мёртвых составляет мне компанию. Я мог бы исчезнуть прямо сейчас. Здесь и сейчас. Просто… не возвращаться. Вероятно, это мой последний шанс.

Но, как и всякий раз, когда эта мысль посещала меня со вчерашнего пробуждения, я понимаю: это выбор лишь по названию. Я покончил с бегством.

Я расправляю плечи. Направляю взгляд на мрачную черноту Некрополя.

Следую за Магнусом Терцием во тьму.