XXX

ХОТЯ МОЙ ОТЕЦ НЕРЕДКО ВНУШАЛ МНЕ ВАЖНОСТЬ внешних проявлений, именно Элланер первой объяснила мне, что театральность в момент победы важнее, чем в любой другой.

«Они, быть может, и запомнят сами факты результата, дорогой», — говорила мне эта мускулистая, жизнерадостная устроительница боёв в Театре Летенс однажды вечером, вскоре после того, как я только начал. «Но судить они тебя будут всегда по тому, как. По тому, что после. Ты должен заставить их верить, мой мальчик, всякий раз, когда выходишь на эту сцену. Ведь именно вера заставляет нас ликовать, а забытая победа ничем не отличается от поражения». Философ она была, эта женщина.

Прямо сейчас я хочу торжествовать, праздновать невероятность этого успеха. Хочу броситься бегом и проверить, всё ли в порядке с Иро, Марцеллом и Феликсом. И хочу рухнуть на землю, накрыть голову руками, отгородиться от мира и попытаться понять, что, во имя могил богов, только что произошло там.

Но все смотрят. Сенаторы. Терций Эриций. Терций Децим.

Поэтому я веду себя так, словно пересечение финишной черты Аэквой — самая обычная вещь на свете. Словно это было не только ожидаемым мной результатом, но единственно возможным. Я должен заставить их увидеть: это не какая-то чудесная победа. Это естественный порядок вещей. Неизбежность в действии.

Воля Иро всё ещё у меня; когда Септимы устремляются сквозь оседающую пыль, чтобы позаботиться о нём, и невозможный восторг победы угасает, я замечаю его побелевшего отца среди обеспокоенных. Я подавляю внутреннюю тошноту от того, что мне предстоит сделать. Это Катен; даже в победе проявлять милосердие к волкам — значит лишь навлечь на себя неприятности позже. И хотя я надеюсь, что с Иро всё в порядке, его отец сам навлёк это на себя.

Я сосредотачиваюсь на Воле, которую использую. Изначально Иро наполнил ею мою колесницу, ныне уничтоженную; в обычных обстоятельствах эта Воля вернулась бы к нему, но я не сомневаюсь, что этого не произошло. Могу ли я вообще высвободить её? Нет никакого способа отделить его Волю от всего остального, что переполняет моё тело. Нет очевидной границы между его и моей.

Я в тридцати футах от толпы вокруг распростёртого тела Иро. В двадцати. Те, кто не занят неотложной помощью раненому мальчику, смотрят вверх. Наблюдают за мной.

Я собираюсь с духом и прекращаю самонаполнение.

Мне стоит немалых усилий не сбиться с шага, когда Воля, укреплявшая моё тело, исчезает, оставляя меня лишь с напряжением и болью в мышцах от всего пережитого. Я снова быстро начинаю самонаполнение, едва избежав постыдного спотыкания, когда Терций Децим наконец поднимает взгляд, увидев моё приближение.

Сила, что вновь наполняет меня, менее интенсивна, чем прежде. К тому моменту, как я достигаю края небольшой толпы, я уверен, что больше не использую Волю его сына как дополнение к собственной.

Нависает тяжёлая тишина. Я не могу как следует разглядеть Иро за людьми, сгрудившимися вокруг. Они переговариваются друг с другом тревожным приглушённым шёпотом. Я вижу, как накладывают повязки. Руки нескольких мужчин, работающих торопливо, покрыты засохшей кровью, смешанной с пылью. Конечности Иро не движутся, одна вывернута под неестественным углом.

Вэк.

Терций Децим встречает меня прежде, чем я успеваю подойти ближе. Становится на пути. Лицо пылает. Выражение — мрачнее любого, что я когда-либо видел.

Я подавляю инстинктивный порыв сказать, что сожалею. Что искренне, по-настоящему надеюсь, что с Иро всё в порядке. Оба чувства — правда. Ни одно не поможет.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга.

«Похоже, вы остаётесь Домитором. Поздравляю, Телимус». Наконец он заговорил. Достаточно вежливо — без сомнения, из уважения к окружающим, — но я почти слышу скрежет его зубов.

«Прошу прощения, Терций?» — я удерживаю его взгляд. Нет сомнений в том, чего я добиваюсь. Лёгкий вздох нескольких из тех, кто стоит поближе, хотя большинство притворяется, что не слушает. Мне не хочется давить, но этот обмен важен. До конца дня его перескажут тысячу раз — если я знаю Катен.

Терций Децим каким-то образом становится ещё более багровым. «Прошу прощения. Поздравляю, Катенец». Он произносит это слово, словно оно — яд. Быть может, для него так и есть. Имя, которое я получил за роль в том событии, в котором погибла его единственная дочь.

Это не делает его поведение оправданным, но часть меня, думаю, понимает. Даже сочувствует. Я — навязчивое, оскорбительное напоминание о том, кого он потерял. В каком-то смысле, полагаю, я — его Иерархия.

Там, у Иро, снова тревожное движение. Его поднимают с осторожной бережностью.

Сегодняшнее не улучшит положения дел.

«Благодарю вас, Терций». — Я слежу за тем, чтобы в голосе не было ни тени иронии. Стараюсь показать, что мне было нужно лишь это, что я просто хотел получить признание и не имею никакого желания унижать его сверх того. «Это была упорная гонка. Она напомнила мне, почему Иро и Индол были так высоко котированы в Академии. Надеюсь, мне выпадет честь работать бок о бок с ними снова, в будущем». Достаточно громко, чтобы все услышали. Дать понять, что никакой обиды нет. Что я их уважаю. Немного, но это может в какой-то мере сгладить любую напряжённость, которую эта выходка Терция Децима породила между Управлением и Религией.

Выражение лица Терция не меняется, но, к счастью, он и не отпихивает метафорическую протянутую мной руку. «Разумеется». Он поворачивается, чтобы последовать за врачами, ухаживающими за Иро.

«И Терций, если вы не против, называйте меня Вис. Те, кто меня знает, знают: я не люблю, когда мне напоминают о том, что произошло в прошлом году».

Тишина. Терций Децим колеблется. По-прежнему кипящий едва сдерживаемой яростью, но хотя бы думающий. «Я буду помнить об этом». Он уходит вслед за кучкой мужчин, несущих его сына.

Все взгляды по-прежнему устремлены на меня. Всё, чего я хочу, — уйти куда-нибудь, где можно побыть наедине с собой, рухнуть на колени, закрыть глаза и попытаться разобраться в возможных последствиях произошедшего.

Но мне нужно поговорить с Аэквой. С Индолом. С Терцием Эрицием и Ливией, и, вероятно, с дюжиной сенаторов Управления, которые теперь будут ещё охотнее стремиться познакомиться со мной. Поэтому я оттесняю всё это на край мыслей. Иду к краю трассы. Спокойно ложусь на песок, словно нежась на солнце, и жду.

Аэква первой добегает до меня. Она садится рядом, глядя сверху вниз на мою лежащую фигуру с приподнятой бровью.

— Хорошая гонка, — говорю я небрежно.

— Неплохая, — соглашается она. Ей почти удаётся сохранить самообладание, но уголки её губ выдают её. Усмешка заразительна. Я тоже позволяю себе улыбнуться. Этот разделённый момент — облегчение, небольшой выброс, за который я благодарен. Даже не зная, что только что произошло с Иро, она, по крайней мере, может оценить безумие того, что мы только что совершили.

Аэква вздыхает, всё ещё улыбаясь, и откидывается рядом со мной, глядя в синее небо. — Ты в порядке?

— Ноги болят, будь они прокляты. Ты?

— Моё тело всё ещё не решило, хочет ли оно пробежать ещё несколько миль или спать целую неделю. В остальном? Нормально. — Она приподнимает голову, бросая взгляд в сторону. — Лучше, чем Марцелл и Феликс, по крайней мере.

— Боги гнилые. Я ужасный человек. — Я приподнимаюсь, но Аэква снова машет мне рукой, чтобы я лёг. — Они в порядке?

— Видела их обоих по дороге сюда. Врачи всё ещё с ними, но они в сознании. Марцелл жаловался на сломанную руку, так что, наверное, рука сломана или нет — и это самое худшее. А Феликс ухмылялся как безумец и показал мне знак победы, когда заметил меня, так что, думаю, с ним всё в порядке.

Я усмехаюсь. — Хорошо. — Облегчение, даже за Марцелла.

— Иро?

Моё веселье угасает. — Не знаю.

Она бросает на меня взгляд, уловив мою тревогу. Прикасается к моей руке в лёгком ободрении. — Не твоя вина, что он идиот.

Прежде чем кто-либо из нас успевает сказать что-то ещё, слева от меня появляется тень, и я прищуриваюсь, видя Индола, который подходит ближе. Он неловко ухмыляется мне. — Всегда знал, что ты думаешь, будто можешь победить всех, связав руку за спиной. — Мнётся. Улыбка угасает. — Жаль, что тебе пришлось это доказывать.

Я снова поднимаюсь на ноги — с этим движением я справляюсь лучше, чем раньше, хотя с одной рукой оно всё равно получается неловким — и смотрю на него. Я всё ещё в ярости от того, что он пошёл по плану Децима без видимых возражений, но часть меня понимает: у него не было выбора. Это больше не Академия, где Терции говорили, а Прецепторы даже слушали. Выживание означает идти туда, куда велят, делать то, что велят. Мы — фигуры на игровой доске Фундамента, пока что.

Я протягиваю руку, и он охотно сжимает моё запястье. Всё оставшееся напряжение исчезает с этим жестом. Мы никогда не были близкими друзьями, но ладили, и между нами всегда было уважение. — Не твоя вина.

— Это отчасти его вина, — доносится голос Аэквы сверху: она потягивается и садится. Её дружеская усмешка в адрес Индола говорит о подначке, а не о настоящей злобе.

— Это отчасти моя вина, — признаёт Индол с сожалением. Он вздыхает. — Кстати, хорошая дипломатия там. Никаких хвастовств. Между этим и тем, что ты остался Домитором, сегодняшний день может даже оказаться не полной катастрофой для отношений в Сенате.

— Никаких хвастовств? Ты даже не хвастался? — Аэква смотрит на меня с укором.

Рот Индола кривится, но он бросает взгляд в сторону свиты Терция Децима. Иро унесли с поля зрения, но сам Терций смотрит на нас мрачно. — Пора идти выслушивать нагоняй. Но… — Он мнётся. Понижает голос, но включает Аэкву. — Нам следует поддерживать контакт.

— Непросто, — замечаю я мрачно.

— Знаю. Но происходит больше, чем кто-либо нам говорит. Они брали кровь на анализ? — Его улыбка расслаблена даже после моего подтверждения; любой наблюдатель решил бы, что он просто желает нам добра.

— Брали. — Я копирую его добродушный вид.

— Я бы хотел завершить наш разговор с Юдициума.

Я медленно киваю. — Ты говорил с отцом? — Вот о чём он намекает. Мой весьма прозрачный намёк на Димидия Квискеля, на его причастность к нападению.

— Нет. И это больше не мой отец. Как две недели назад.

— Мне жаль.

Он пожимает плечами. Небрежная боль в этом движении. — Отец — это человек, который любит тебя, что бы ни случилось. Не у всех из нас он есть.

Я думаю о своём отце. Я не могу описать, как сильно скучаю по нему.

— Только у немногих счастливчиков, — тихо соглашаюсь я.

Взгляд Индола скользит мне за плечо, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть облако тог с пурпурными полосами, приближающихся к нам. Он мнётся, затем шагает вперёд и с энтузиазмом обнимает меня. — Я серьёзно. Я свяжусь с тобой, — бормочет он, и я чувствую тяжесть стилуса, падающего в мой карман. Он отступает. — Вместе сильнее, Вис.

— Вместе сильнее.

Он оставляет меня и Аэкву на растерзание нависающей стае льстивых сенаторов.

ПОЧТИ ПОЛЧАСА СПУСТЯ Я ЗАМЕЧАЮ ТЕРЦИЯ Эриция, идущего к нам в сопровождении людей, с которыми — спорил, думаю, — он провёл бо́льшую часть этого времени. Секст Амик, человек, который только что восторгался нашими подвигами в гонке, почти замолкает, видя их, и вежливо прощается. Остальные сенаторы поблизости растворяются, словно туман, перед их приближением.

— Терций Эриций. — Внезапная тревога охватывает меня, когда я вижу настроение группы. В ней чувствуется напряжение, странная настороженность.

Ощущение, что они вот-вот сообщат плохие новости.

Аэква обменивается со мной взглядом, делает полшага ближе в знак солидарности. Она тоже это заметила. С отцом Каллида семь человек, у каждого через тогу проходит пурпурная полоса должности. Адвениус, отец Аэквы, среди них.

Они останавливаются в нескольких шагах. Терций Эриций хромает на своё место во главе. Он встречается со мной взглядом, а затем, к моему удивлению, поворачивается к Аэкве.

— Аэква, не так ли? — Вежливо, но сухо. — Возможно, вы не помните, но мы встречались пару лет назад. Вы приходили на Виллу Эриций с родителями на вечер.

— Помню, Магнус Терций. Рада вас снова видеть.

— И я рад. Мы все были очень впечатлены вашим выступлением сегодня. Вы показали одни из лучших результатов Распределения. Легко понять, почему Катен выбрал вас своей партнёршей по гонке. Мы рассчитываем увидеть от вас великие дела в ближайшие годы. — Аэква краснеет от комплимента, но Терций не даёт ей времени ответить. — И мы считаем, что вы будете наилучшим образом реализованы как Квинт.

Улыбка Аэквы гаснет, и повисает неловкая пауза — мы оба осмысляем услышанное. Медленный ужас охватывает меня по мере того, как до меня доходит смысл.

«Меня?» Аэква делает вид, что растеряна, хотя я вижу: до неё тоже начинает доходить. Взгляд скользит к отцу. Смесь потрясения и яростного смущения. «Я… польщена, Терций Эриций. Искренне. Но неужели Домитор Академии не был бы лучшим выбором?» Она кивает в мою сторону, словно думает, что все каким-то образом забыли о моих заслугах.

Всё, что мне остаётся, — не подать виду. Держать взгляд крепко прикованным к Терцию Эрицию. Аэква даже глазом не моргнула. То, что ей только что предложили, — это честь, предмет зависти, шанс, от которого почти любой в Управлении схватился бы двумя руками.

«Мы выбрали вас». Терций непреклонен, хотя его глаза всё же стреляют в мою сторону. Раздражённо.

Аэква стоит, опустив руки, потерянная. Растерянная, польщённая и злая одновременно. Наконец она смотрит на меня с таким отчаянием, с такой беспомощностью, что в эту секунду я знаю по-настоящему, глубоко — если не знал раньше, — что ей можно доверять.

«И это отличный выбор». Мне удаётся произнести это без колебаний, не выдавая ни потрясения, ни злости, ни протеста. Я встречаю её взгляд. Убеждаюсь, что она видит: я говорю серьёзно. Не важно, что я не Квинт, — раз уж именно она займёт эту должность. Мы сможем вести расследование вместе. Я и так хотел бы этого, хотел бы рассказать ей всё, что уже рассказал Эйдину, будь роли reversed. «Я не могу представить никого более достойного».

Удивлённая тишина — словно никто из них не может поверить тому, что слышит.

«Это… благородно, Катен», — говорит отец Каллида, переводя взгляд с Аэквы на меня, будто пытаясь разгадать загадку.

Аэква ищет в моих глазах подтверждения, затем медленно кивает. «Да». Она поворачивается к Терцию Эрицию, всё ещё выглядя ошеломлённой поворотом событий. «Спасибо, Терций Эриций. Это большая честь».

Терций выдыхает. Я не понимаю — облегчение это или раздражение от моего отсутствия возражений. «Нужно заполнить некоторые документы. Вы пройдёте с нами?»

«Конечно». Она колеблется. «Могу я сначала на минуту поговорить с Катеном?»

«Разумеется».

Мужчины отходят немного в сторону, и Аэква поворачивается ко мне. Лицо спокойное, голос — полон смятения. «Вис. Боги в могилах. Мой проклятый богами отец. Мне так жаль».

«Не надо». Она сделала то же предположение, что и я — вероятно, верное: Адвениус увидел возможность продвинуть её кандидатуру на Квинта и воспользовался ею. «Я говорил искренне».

«Знаю. От этого почему-то только хуже, идиот. Почему ты не боролся?»

«Потому что меня волнует лишь одно — выяснить, что на самом деле произошло на Юдициуме, и найти виновных». Я даю холодной уверенности в моём голосе сказать ей, насколько я серьёзен. «Нам нужно о многом поговорить».

Аэква смотрит на меня. Кивает, давая понять, что поняла. «Я позабочусь о том, чтобы мы работали вместе». Она всегда быстро соображала. «Увидимся скоро».

Она бросает растерянную улыбку и торопливо уходит, а на её место подходит Терций Эриций — он задержался, пока Аэква и остальные сенаторы маршировали вверх по холму.

«Мне жаль, Катен». Он говорит тихо, приближаясь. «Я сделал что мог, но остальные доказывали, что после ранения сына Децима было бы провокационно вознаграждать вас. Вы уверены, что вашей подруге можно доверять?» Он кивает головой в сторону удаляющейся группы.

«Да». Значит, он понял, почему я не стал отстаивать свою позицию.

«Хорошо. Тогда я сделаю для неё то, что сделал бы для вас». Он выдыхает. Окидывает меня оценивающим взглядом. «Думаю, она отказалась бы от должности, попроси вы её об этом. Держите её рядом. Такая преданность… в Катене её не сыщешь».

«Знаю».

«А что касается вас — нам нужно найти должность, которая позволит вам работать с Аэквой, но при этом сохранит путь к власти». Он жуёт губу, думая вслух.

Я кашляю. «Меня не интересует Консульство, Терций».

«Это не значит, что другие не заинтересованы в том, чтобы вас туда возвести. Я слышал о вашей речи сегодня утром. Все слышали. Многие увидят потенциал вашей восходящей звезды — невзирая на то, что произошло здесь сегодня, и невзирая на ваше очевидное пренебрежение к политике. Если вы действительно хотите добиться этого — хотите справедливости, — вам нужно сохранять свои преимущества там, где это возможно».

Молчание, пока я обдумываю его слова. Мне это не слишком нравится, но он не ошибается. «Хороший совет, сэр. Я так и сделаю».

Он изучает меня, затем хлопает по плечу и уходит вслед за остальными.

Я смотрю, как он прихрамывая удаляется, затем пересекаю дорожку. Останавливаюсь рядом с каменным конём колесницы Аэквы и забираю остаток своей Воли.

Когда пульс огромного колеса в моей голове затихает, я выдыхаю. Сегодня всё могло обернуться куда хуже, но единственная причина, по которой этого не случилось, сейчас и тревожит меня. Пора перестать прятаться от этого.

Мне нужно точно выяснить, что произошло со мной во время Юдициума.

Мне нужно поговорить с Веридиусом.

OceanofPDF.com