XXVI

«ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ, КАК ТЫ СПРАВИШЬСЯ С НАСЫЩЕНИЕМ,» — говорит Туллий деловито, прикрывая глаза от палящего солнца, когда я подхожу к нему. Мы направляемся к противоположной стороне дорожки, петляя между различными другими испытаниями, которые ещё продолжаются. Он окидывает меня косым взглядом, пока я снова машинально потираю грудь — боль там, кажется, только усилилась за последний час. — Дай себе момент в начале, Катен. Убедись, что твой разум ясен. Здесь важнее умственное усилие, а не физическое, и тебя оценивают только по эффективности, а не скорости.

— Спасибо. — Он грубоват, но совет звучит искренне. Своими предыдущими результатами я заслужил толику уважения.

Мы останавливаемся рядом с длинной грудой камней, аккуратно разложенных в порядке возрастания размера. Некоторые меньше того, что мне пришлось метать раньше, но с десяток самых крупных — огромные, грубые кубы, каждый из которых возвышается надо мной как минимум на голову. Туллий указывает на ближайший, держа наготове восковую табличку и стило. — Насыть этот, а затем подними, не касаясь.

Я киваю, стараясь скрыть беспокойство. Я знаю теоретически, что способен на это. Но валун весит не менее полутора тысяч килограммов. Даже видев подобные подвиги немало раз прежде, это кажется нелепым.

Я кладу руку на коричневую, нагретую солнцем поверхность камня. Это самый большой из всех. Логично: физические испытания дали Туллию представление о силе моей пирамиды, поэтому он знает, что у меня достаточно Воли, чтобы поднять этот вес. Но насыщение — акт передачи Воли из себя в объект с целью манипуляции им каким-либо образом — требует не меньше умственной остроты, чем силы. Плохо тренированный разум, как нам постоянно напоминали в Академии, может потерять до половины любой переданной Воли уже при установлении связи. И ещё половину при попытке её применить.

Эффективность, а не скорость. Я не тороплюсь. Игнорирую груз ожидающих взглядов с трибун и методично обхожу камень кругом, запечатлевая его в памяти. Академический термин — retinentia: создать мысленный образ насыщаемого предмета, изучить каждую его линию, чтобы насыщение было как можно более экономным. Я никогда не слышал, чтобы кто-то за пределами Прецепторов называл это столь напыщенно. Среди нас это просто называлось «запоминанием», и никакой путаницы никогда не возникало.

Удовлетворённый, я останавливаюсь и снова прикладываю руку к камню. Тщательно воображаю весь валун целиком и выдыхаю. Фиксирую его в уме, точно так же, как мы тренировались снова и снова и снова в Академии.

Немедленное ощущение связи. Продолжения. Словно вдруг появилась ещё одна конечность — странно естественная и пугающе нет. Это легче, чем я ожидал, настолько, что я едва не теряю концентрацию от удивления.

Я несколько секунд не двигаюсь, мысленно исследуя экстрасенсорный пульс, который теперь исходит от камня. Никакой другой обратной связи, указывающей на степень моего успеха, никакого простого способа точно определить, сколько Воли мне удалось влить, — и быть не должно. Ещё одно преимущество моей странной новой способности, судя по всему.

Я опускаю руку. Отступаю назад. Валун по-прежнему здесь — дополнительный придаток. Тревожно похоже на то, как я иногда всё ещё чувствую свою руку.

Я сохраняю сосредоточенность острой как лезвие и приказываю камню подняться.

Он поднимается.

Шок от того, насколько легко он движется, снова едва не губит процесс. Это совсем не похоже на то, чтобы поднимать камень самому; мои мышцы не напрягаются от усилия, не дёргаются вовсе. Я концентрируюсь — да, концентрируюсь напряжённо, — и из уроков знаю, что так и должно быть. И всё же это ощущается неестественно легко. Куда больше похоже на то, чтобы пошевелить конечностью, чем поднять что-то.

Я наблюдаю, как валун поднимается на тридцать сантиметров над землёй. На шестьдесят. На девяносто. Я ощущаю его вес: это почти предел моих сил, и — как если бы я физически двигал что-то тяжёлое — я не могу быстро перемещать его или с резкими, прерывистыми движениями. Сразу интуитивно понятно, как его собственный импульс заставил бы его двигаться постепенно быстрее, если бы я толкнул его в одном направлении, — но и то, что тогда потребовалось бы усилие для замедления, остановить его в одно мгновение было бы невозможно. Законы природы здесь не отменяются. Я просто использую силу в своём распоряжении, чтобы двигать его.

Я поднимаю огромный камень примерно на три метра над землёй, затем даю ему завис нуть. По-прежнему изумляясь простоте этого. Академия была нацелена почти целиком на то, чтобы подготовить нас к этому. Это, больше чего-либо ещё, — высшее применение моих последних восемнадцати месяцев.

— Достаточно высоко? — спрашиваю я спокойно. Снова слышу шёпот с холма. Люди впечатлены.

— Да. — В голосе Туллия на этот раз нет ни следа изумления. Хорошо. Мне нужно, чтобы люди ожидали от меня успехов, а не удивлялись им.

Я опускаю валун, пока он мягко не касается песка, следя за тем, чтобы всё прошло в одно плавное, чистое движение. Не уверен, оценивают ли меня на контроль в данный момент, но нет ничего плохого в том, чтобы продемонстрировать его.

— Забери свою Волю обратно. — Я выполняю инструкцию, касаясь камня и стирая его образ из своего разума. Пульсация в нём исчезает. Всё очень просто. Всё именно так, как меня учили.

— Теперь попробуем этот… этот… и этот. — Туллий идёт вдоль ряда валунов, выбирая три поменьше, существенно разных по размеру. На глаз они вместе примерно равны весу того, что я только что поднял. Пожалуй, даже чуть тяжелее в совокупности.

Перед началом я методично осматриваю все три снова. Вот где начинается настоящая сложность. Каждый камень — разного веса; мне придётся неравномерно распределять Волю между ними, обеспечивая насыщение каждого достаточно для подъёма — но не расточая слишком много ни на один. И при этом устанавливать несколько эффективных связей одновременно. — Могу ли я проверить, сколько Воли им нужно, прежде чем начать?

— Нет.

Я хмыкаю. Неудивительно, хотя и раздражает; в типичной катенской манере их больше интересует блеск природного таланта, нежели успех, достигнутый методом проб и ошибок. В этом есть какая-то логика, полагаю — они оценивают способности и, следовательно, потенциал, а не трудолюбие или здравый смысл, — но весь этот подход несбалансирован. Близорук. Талант, как постоянно напоминал мне отец, имеет значение лишь тогда, когда сочетается с усилием.

Впрочем, жаловаться бессмысленно. Я подхожу и встаю перед самым маленьким из трёх валунов: лучше сначала вложить наименьшее количество Воли, а затем влить всё оставшееся в самый большой.

Я приседаю, прикладывая руку к камню. Фиксирую его в уме, но на этот раз осторожно представляю себе и ту силу, которая, по моим ощущениям, потребуется для управления им. Это расплывчато, кажется ужасно неточным. Сродни просьбе приложить четверть своей силы к какому-то делу — возможно, конечно, но это скорее инстинкт, нежели тщательный расчёт. «Могу ли я вернуться и скорректировать количество Воли в каждом из них, прежде чем попытаться поднять?»

«Нет».

Разумеется, нет. Закончив с первым камнем, я перехожу ко второму, а затем к третьему валуну — медленно, тщательно. Удерживать их образы в уме не особенно сложно — эта способность была основательно выкована во мне, — но дополнительное давление ставок делает процесс куда более напряжённым. Солнце раскаляет песок под ногами. На лбу выступают капли пота, грозя скатиться в глаза. Я не позволяю себе отвлекаться, чтобы их вытереть.

Как только я заканчиваю, я отступаю назад. Ощущаю все три связи. Три дополнительные конечности, только на этот раз каждая разного размера, разной силы.

Я поднимаю.

Три валуна поднимаются одновременно — чуть медленнее, чем в прошлый раз, но всё равно плавно. Виноват самый тяжёлый: я был слишком щедр с Волей для двух меньших камней и едва не оставил достаточно в запасе. Усилие, необходимое для его подъёма, — странное ощущение. Я могу чувствовать напряжение от подъёма — могу ощущать, что Воли в нём едва хватает. Но это не физическое и не умственное давление на меня, никакого усилия в каком-либо смысле этого слова. Просто ограничение, которое я осознаю.

Я останавливаю валуны на той же высоте, что и прежде, а затем, получив подтверждающее слово от Туллия, опускаю их снова.

«Теперь с завязанными глазами». Туллий уже движется, чтобы встать передо мной, держа наготове полоску белой ткани. Я закрываю глаза, пока их накрывают, изо всех сил удерживая образ трёх камней. Это оказывается не так сложно, как я думал, — отчасти, несомненно, благодаря моей тренировке, но также потому, что Воля, уже вложенная в валуны, облегчает поддержание мысленной картины. Их детали остаются чёткими в моём уме, даже когда всё вокруг них растворяется в серой дымке.

На этот раз с холма раздаётся лёгкий шквал аплодисментов, когда я велю трём валунам подняться, зависнуть и опуститься обратно на землю. Внешне я остаюсь невозмутимым, пока Туллий снимает повязку, но внутри я испытываю облегчение. Даже удовлетворение. Тотиус Секст, разумеется, должен уметь наполнять Волей три объекта одновременно, однако делать это с минимальными потерями Воли непросто — а делать это, не имея визуального контакта с наполненными объектами, ещё труднее. Насколько я понимаю, даже опытный Секст мог бы испытать затруднения с тем, что я только что сделал.

Когда я снова могу видеть, я осматриваюсь и замечаю Аэкву, которая всё ещё сидит там, где я её оставил. Черноволосая девушка корчит гримасу и машет рукой, давая неопределённую оценку моему выступлению, пока аплодисменты стихают. Я фыркаю и улыбаюсь ей в ответ.

После этого испытания продолжаются, но ни одно не оказывается более сложным, чем те, с которыми я уже справился. Я наполняю Волей несколько небольших объектов одновременно; мой предел — дюжина, после чего я начинаю значительно терять Волю на поддержание связей. Я наполняю Волей три одинаково вырезанных камня и управляю ими с завязанными глазами, чтобы доказать, что способен держать их мысленно раздельными. Я провожу наполненную Волей каменную пирамиду через полосу препятствий из трёх едва достаточно широких каменных треугольников, затем наполняю Волей и сами треугольники, и делаю то же самое, заставляя их парить. Затем наполняю Волей вторую пирамиду и заставляю обе одновременно пройти через треугольники с противоположных сторон.

Ни один из моих успехов не является неслыханным для Тотиуса Секста, но я уверен, что это отличный результат. И, какими бы ни были лживые заявления Веридиуса об Академии, я понимаю, что он был прав хотя бы в одном. Обучение прохождению Лабиринта научило меня использовать Волю так, как никакая другая задача никогда бы не смогла.

Внимание с холма продолжает быть сосредоточенным на мне; зрителей становится всё больше: большинство тех, кто уже закончил свои испытания, пополнили толпу. Через некоторое время я замечаю Индола и Иро — они сидят вместе с группой сенаторов под временным навесом. Индол, судя по всему, горячо спорит с мужчиной, который так сильно похож на Иро — тем же тёмным, хмурым выражением лица и заметно горбатым носом, — что родство не вызывает сомнений. Рядом с ним я замечаю Прецептора Неквиаса. Странно, что он здесь.

«Это было последнее». Туллий продолжал царапать стилусом по восковой табличке на протяжении всех моих испытаний, никак не показывая, что думает о результатах, но почти через час он наконец убирает стилус.

«Мы не проверяем Условные или Реляционные?» Два самых сложных и самых мощных вида наполнения Волей. Те самые, что применяются в великих механизмах Катена — таких как Трансвекты.

Туллий смеётся. «Не сегодня». Он окидывает взглядом редкие проверки, всё ещё продолжающиеся на песке. «Остальные тоже скоро закончат. Кто-нибудь должен прийти вскоре, чтобы объявить твои результаты. Полагаю, ты останешься доволен. Это было хорошее выступление, Катен». Сказано без эмоций, но искренне.

С коротким кивком и ни слова более он направляется в сторону главного здания.

Я направляюсь в тень у края дорожки, достаточно осознавая устремлённые на меня взгляды, чтобы скрыть облегчение, и нахожу Аэкву. Она сидит вместе с Феликсом, который, судя по всему, успел переодеться и помыться после своей аттестации.

«Вис.» Феликс вскакивает на ноги при моём приближении, протягивает руку. Я сжимаю его запястье; он застаёт меня врасплох, притягивая к себе и хлопая по спине, невзирая на мою пропитанную потом тунику. «Клянусь могилами богов, как же здорово было видеть тебя там сегодня. Когда мы покидали Академию, ещё не было уверенности, что ты выживешь.»

Я улыбаюсь — искренние чувства в его голосе тронули меня, хотя это и удивительно. Мы никогда не были близки — достаточно приятельски общались, пока учились вместе в Четвёртом классе, пожалуй, но он также был в команде Иро и Белли в Юдициуме. «Я рад, что у тебя всё хорошо. Эйдин сказал, что ты выбрался, но это всё, что я слышал.»

Он задумчиво кивает, когда мы расходимся, густая копна нечёсаных чёрных волос качается в такт движению. «Нас выбили ещё до того, как Ангвис добрался до нашей группы прикрытия. Точнее, меня и Иро. Белли…» Его выражение лица говорит само за себя о её судьбе, даже если бы я и без того не знал. «Веридиус нашёл её тело спустя пару дней после всего случившегося.»

Я морщусь и делаю вид, что принимаю это к сведению. Веридиус никак не мог извлечь труп Белли оттуда, где я видел его — пригвождённым к стенам Лабиринта. Но с учётом присутствия алупи на Соливагусе и того, как Ангвис расправлялся с убитыми, ему было бы нетрудно сбыть эту ложь.

«Мне также жаль того, что произошло там. Когда мы вас схватили. Я должен был что-то сказать.» Феликс неловок. Искренен в своих извинениях.

Я пожимаю плечами: с учётом всего остального, что произошло с тех пор, то, как нас связали и немного потрепали мстительная Белли, кажется почти пустяком. К тому же Феликс всегда был ведомым; не могу сказать, что его молчание расположило меня к нему, но он был частью их команды, а не моей. Формально он находился под командованием Иро. «Это было далеко не самое страшное, что там произошло. Это позади.»

Феликс склоняет голову, с облегчением. Он не из тех, кто умеет игнорировать неразрешённые конфликты. Я рад видеть, что они с Аэквой сидят здесь в мире; именно Аэква выбила его в Юдициуме, и я не был уверен, перенесутся ли обиды с тех времён в жизнь после Академии. Возможно, это просто природа Феликса, а возможно, нападение затмило любую потенциальную обиду между выжившими. Дало нам узы крепче, чем соперничество. Хочется верить, что именно последнее. Хоть какой-то маленький свет, взятый из тьмы того времени.

Я рассеянно смотрю на зной, колышущийся над белым песком зыбкой дымкой, пока последние из тех, кто ещё на дорожке, заканчивают свои испытания. «Есть новости о ваших назначениях?» Как Домитор, я единственный, кто может запросить конкретную должность; все остальные выпускники Академии должны принять всё, что им продиктуют их фракции.

«Отцу сказали — Катен. Остальное зависело от сегодняшнего дня», — говорит Аэква. Феликс показывает, что у него то же самое.

«А как насчёт прикомандирования к Военному ведомству?» Управление и Религия почти всегда направляют своих выпускников из Академии в Военное ведомство на десять лет службы. Воля, переданная катенским легионам, и долгое военное образование на должности при проконсуле. Возможные годы вдали от Катена в гарнизоне какой-нибудь отдалённой провинции. Это считается стандартом для продолжения образования и фактически обязательным условием для перехода в политику.

«Никаких вестей. Но если это произойдёт, Управление не позволит им разместить нас где-либо ещё.»

Я приподнимаю бровь. Уже одно намёк на то, что это может не случиться, красноречив; процедура не закреплена в законе, но катенцы придают большое значение традиции. То, что Религия и Управление не откомандируют своих лучших студентов в Военное ведомство, было бы ещё более провокационным, чем это событие.

Я уже готов развить тему, когда в трибунах что-то происходит, и, прищурившись, я вижу приближающуюся группу человек в двенадцать. Среди них Иро и Индол, но остальные — сенаторы, и возглавляет их тот, кого я раньше определил как отца Иро. Его взгляд устремлён на меня.

«Телимус.» Он спускается по ступеням на песок, останавливается в нескольких шагах. Это намеренный отказ использовать имя, дарованное мне Сенатом — явная пренебрежительность, учитывая, что ему нет никакого способа узнать, насколько сильно я сам его презираю. «Я — Магнус Терций Децимус.»

«Рад познакомиться, Терций Децимус», — вежливо лгу я.

«Я пришёл попросить вас отречься от титула Домитора.» Терций Децимус произносит это с невозмутимой целеустремлённостью, но достаточно громко, чтобы окружающие трибуны могли слышать.

Я смотрю на него, уверенный, что ослышался. Или неправильно понял. Лишь увидев Индола на заднем плане — с видом, сочетающим ярость и стыд, — я понимаю, что это реально.

«Нет.» Я доволен тем, насколько взвешенным и твёрдым получилось это слово, скрывая ярость, что сейчас закипает прямо под поверхностью. Мне нет дела до его причин для столь абсурдной просьбы. Мне нужен этот титул. Лишите меня его — и, помимо многих других недостатков, нет никакой гарантии, что мне позволят продолжить работу под руководством Терция Эриция. Мне пришлось бы отправиться туда, куда Управление решит меня направить. Играть ту роль, которую они захотят мне отвести.

Выражение лица отца Иро остаётся невозмутимым. «Поймите, это не для того, чтобы умалить ваши достижения в Академии.» Его тон говорит об обратном. Его голос разносится над почти тихими трибунами — глубокий и резкий. «Однако. Никто не станет спорить с тем, что Юдициум был скомпрометирован. И даже если бы это было не так — сегодня стало очевидно, что вы уже не тот молодой человек, который его выиграл. У вас больше нет прежнего потенциала. Я знаю, что это тяжело слышать, и сожалею о вашей травме, но Катен строится на результатах здесь и сейчас, а не на наших прошлых достижениях. Какими бы впечатляющими они ни были.»

«Вы ещё не видели результатов моего испытания.»

«У меня есть глаза. Тебя победили. Я не говорю, что Управление не должно дать тебе заслуженную должность», — добавляет он с такой снисходительностью, что мне стоит большого труда не сжать руки в кулаки. «Но Домитор — это исключительная честь, и привилегии, которые она даёт, должны отражать способности. Нам следует воздать должное твоему достижению, не нарушая нашей пирамиды, Телимус».

Я снова бросаю взгляд на Индола. Он красный от ярости и смотрит в землю, не в силах встретить мой взгляд. Он не хочет этого, он с этим совершенно не согласен. Почему же он молчит? Это на него не похоже. «И я полагаю, ты думаешь, что твой сын должен занять моё место?» Я гляжу на Иро, который, надо отдать ему должное, тоже выглядит несколько смущённым происходящим.

«Совсем нет. Я просто думаю, что результат Юдициума следует просто проигнорировать, а окончательными признать позиции до него. Вы согласны, Прецептор?»

Неквиас выступает вперёд, худоба его лица каким-то образом подчёркнута тонированными очками. Он бросает в мою сторону неприятную улыбку. «Таково моё мнение, Терций. Юдициум был скомпрометирован. Домитором должен стать Индол».

«Чушь». Это Аэква, вспыхнувшая от негодования, вскакивает на ноги. «Индол! Он, во имя богов, спас нас там. Он спас вас». Индол морщится, но по-прежнему не поднимает взгляда.

«Что это значит, Децим?» Мне приходит избавление — самому искать ответ не придётся: раздражённый голос Терция Эриция прерывает разговор. Цензор спускается по лестнице, прихрамывая, следом за ним — Ливия и ещё трое сенаторов. Их приближение привлекает к нам ещё больше взглядов. «Надеюсь, то, что мне только что сообщили, неверно».

Один из сенаторов — Адвениус, отец Аэквы, его грузная фигура ни с чем не спутается. Он молча качает головой в сторону Аэквы, и та яростно умолкает.

Губа Терция Децима чуть дёргается — это единственная трещина в его хладнокровии. «Это не так, Эриций. Это нужно сказать вслух. Возможно, у Сената не хватит духа поступить правильно, но я надеюсь, что у молодого Телимуса он найдётся. Несмотря на всё, что говорит в пользу обратного».

«Смелость Катена не стоит под вопросом». Отец Каллида встаёт в позу. Трудно сосредоточиться, когда эти двое стоят так близко; даже без моей способности чувствовать Волю, я подозреваю, что исходящая от них сила уподобилась бы двум оглушительным барабанам, бьющим в разнобой. «Во имя могил богов, два месяца назад он был при смерти. Сегодня только подтвердил, что по-прежнему заслуживает своего положения».

«Он заслуживает быть Домитором?» В глазах Терция Децима мелькает огонёк. «Вы, полагаю, готовы позволить ему это доказать?»

По скамьям наверху пробегает тихий ропот — разговор слышен всем, кто поблизости. Сердце у меня обрывается, когда я вижу, как тень гримасы пробегает по лицу Терция Эриция. Он вступает в разговор. Понижает голос так, чтобы его слышали только те, кто стоит рядом. «Не делайте этого, Децим. Альянс и так достаточно хрупок».

«Это к нему не относится».

«Нет. Это касается вашей личной мести. Мы оба потеряли детей, Амерк», — добавляет он тихо. «И у обоих ещё есть дети, которых мы можем потерять».

«Вот именно поэтому это необходимо. Мальчик вполне умеет о себе позаботиться. Но вы и сами прекрасно знаете, что беспокоиться нужно о тех, кто рядом с ним». Отец Иро смотрит на меня, произнося эти слова. Его взгляд одновременно невозмутим и обвиняющ. Он ждёт реакции.

Он её получает.

«Неужели вы намекаете, Терций, что эти испытания недостаточны? Потому что я выполнил здесь всё, что от меня требовалось». Я мрачно улыбаюсь ему. «Юдициум был посвящён не только простым заданиям вроде этих. Речь шла об инициативе. О командной работе. О состязании. Откровенно говоря, я удивлён, что вам приходится это объяснять». Последнее я произношу с нарочитым холодным презрением. В Академии я научился лучше сдерживать свой гнев, но смерть Каллида слишком свежа, чтобы отвратительный выпад этого человека не задел меня за живое.

Терций улыбается мне, и я понимаю, что совершил ошибку.

«Состязание. Состязание. Да, разумеется! Совершенно верно, Телимус». Терций Децим оглядывается на сенаторов за его спиной. «Квинт Дарин. Вы только что, кажется, превозносили достоинства гонок на колесницах как состязания Воли? И, как ни кстати, это ведь цирк».

«Не говорите глупостей, Амерк. Они не плебеи, и ни у кого из них нет опыта». Терций Эриций тверд. «Гонки опасны даже для профессиональных команд в Катене».

«Вы хотите сказать, что Домитор Академии не справится с единственной гонкой без вреда для себя?» Взгляд Терция буравит меня. «И как вы сами сказали — никто здесь не имеет преимущества опыта. Даже рука Телимуса не должна мешать ему так сильно, как в других видах состязаний. Это настолько справедливо, насколько я могу сделать, учитывая его… ограничения».

Я прикусываю язык. Он уже однажды вывел меня из себя, и хотя я не сомневаюсь, что он и без того шёл к чему-то подобному, мои слова лишь помогли его замыслу. Больше я этого не допущу.

«У нас нет времени на подобную чепуху. Только организовать колесницы—»

«Здесь же хранятся колесницы. Вы ведь только что говорили об этом, Дарин?» Стоящий за ним сенатор кивает, хотя Децим даже не удосуживается повернуться для подтверждения. Он просто улыбается Терцию Эрицию. «Я даже не стану требовать, чтобы Телимус отказался от Домитора, когда проиграет. Я просто хочу, чтобы он понял: всё изменилось, и, возможно, это понимание убедит его поступить правильно. Так что никаких официальных ставок. Это ведь не что иное, как толика дружеского соперничества в честь нашего сотрудничества. Неужели вы можете возразить против этого?»

На холме тишина. Все слышали. Выйти из этого с достоинством невозможно, и мы оба с Терцием Эрицием это понимаем.

«Катен?» Глаза Терция Эриция — единственное, что выдаёт его разочарование, когда он смотрит на меня. Он даёт мне выбор, хотя на самом деле выбора нет.

— Конечно. Но при одном условии. — Я поворачиваюсь и смотрю прямо на Терция Децима. Горжусь тем, насколько спокойным мне удаётся сделать свой голос. — Когда я выиграю, это закроет дискуссию: вы публично признаете меня не только Домитором, но и Катеном. Здесь. В Сенате. Повсюду. Если речь действительно идёт о том, чтобы я доказал себя, мне нужно знать, что вы это признаете, когда всё случится.

Я вижу, как некоторые люди на заднем плане прячут смех, тогда как другие широко раскрывают глаза от моего дерзкого ультиматума. Это неуместно, слишком прямолинейно для вкусов Катена. Мне всё равно. Либо Децим достаточно недоволен этой идеей и откажется — давая мне возможность выйти из положения, — либо он публично согласится. В любом случае я что-то получу.

Терций Децим напрягается, и я вижу, как несколько сенаторов за его спиной делают то же самое. Иро бросает на меня знакомый мрачный взгляд. До сих пор всем его видом сквозило дискомфортом — даже он, похоже, считает происходящее неправильным, — однако его сочувствие не распространяется на то, чтобы терпеть моё неуважение к его отцу.

— Телимус, — произносит наконец Терций, — если ты выиграешь, я сделаю всё это и даже больше. — В словах звучит лёгкое презрение, красноречиво говорящее о том, насколько высоки, по его мнению, мои шансы на успех. То, что я это слышу, означает: он раздражён тем, что его вынудили согласиться.

Хорошо.

— Даринус, не могли бы вы распорядиться насчёт колесниц? По две упряжки с каждой стороны. Иро и Индол представят нас как одну. А ещё двоих возьмём из тех, кто набрал наибольшие баллы среди наших выпускников, — продолжает Децим, не отрывая взгляда от меня. Голос расслаблен, глаза холодны. — Кого ты выберешь напарником, Телимус?

— У меня есть опыт, Вис. — Я поднимаю взгляд на новый голос, доносящийся откуда-то рядом. Это Марцелл — он наблюдает с трибун неподалёку. Он ещё покрыт потом после испытаний, но выглядит до боли нетерпеливым.

— Нет. — Мне даже не нужно думать. Я говорю это ему, встречаясь с ним взглядом. Убеждаюсь, что он понимает: это не потому, что он из Религии, а потому, что я лично отказываю ему — сколько бы хорошо он ни умел управлять колесницей. Затем поворачиваюсь обратно к отцу Иро. — Я возьму Аэкву.

Я говорю это не подумав, потом останавливаюсь и бросаю на неё взгляд. Она кивает в знак согласия.

— Тогда решено, — говорит Терций Эриций с той же недовольной ноткой, что чувствую и я, пока через толпу пробегает взволнованный шёпот. Он вздыхает и поворачивается к Аэкве и ко мне. — Ну что ж. Пойдёмте найдём нашу вторую команду и подготовим вас.

OceanofPDF.com