[]XXV

СИЯЮЩАЯ, РЕЖУЩАЯ, ПОЛИРОВАННАЯ ЧЕРНОТА КОПИЙ ДУАТА пронзает небо по мере нашего приближения. Я наблюдаю через глаза Дуодецима. Желаю, чтобы она стала ближе. Её нарастающее присутствие — единственная причина, по которой я ещё могу заставить себя оставаться неподвижным, сохранять видимость спокойствия. Даже угроза смерти кажется ничтожной по сравнению с болью.

Мы приближаемся; наша высота не меняется, однако рой фигур с телами начинает постепенно сбиваться вместе, когда мы устремляемся к конкретной точке на пирамиде. Я нахожусь примерно в середине группы, со всех сторон окружённый безмолвными, тёмными Собирателями; что бы ни освещало их клинки, в дороге оно постепенно угасло. Их взгляды устремлены прямо вперёд, и они ни разу не бросают взгляда в сторону, тем более в мою.

По мере приближения к слепящему тёмному зеркалу что-то впереди меняется. Один участок начинает складываться, открывая треугольное отверстие почти в три метра высотой. Жутко знакомое по форме, хотя я не слышал «Scintres Exunus» или каких-либо иных голосовых команд.

Блеск отражения луны ослепляет, но Дуодецим не моргает, не отводит взгляда. Мне приходится на несколько секунд перестать смотреть его глазами. Позволить себе ослепнуть и отдать команду снова лишь тогда, когда я чувствую, что мы погружаемся в темноту.

Мой скрученный желудок дёргается, когда мы начинаем спускаться.

Глаза Дуодецима привыкают. Мы падаем. Не совсем падаем, хотя скорость близкая. Внутри какой-то шахты. Гладкие обсидиановые стены преломляют неуклонно тускнеющий свет, чем дальше мы от залитого лунным светом неба. Глубже. Глубже.

Затем Дуодецим замедляется. Затем он идёт, как и остальные Собиратели, двигаясь жёсткими, слаженными шагами по длинному, низкому треугольному туннелю — из того же отражающего зеркально-чёрного камня, что и снаружи — освещённому зелёными полосами вдоль вершины и двух нижних углов. Тот же жуткий оттенок, что и у руин близ Академии, или у входа в сад в Кабре. Кажется, он выгравирован прямо в камне, ничего не выступает, не указывая на то, что он исходит от чего-либо, кроме самого камня. Никакого намёка ни на какое иное назначение, кроме освещения.

Мы маршируем. Неестественно прямой путь впереди, головокружительные, почти идеальные []отражения — нарушаемые лишь механическими движениями Собирателей, бесшумно идущих вперёд.

После долгого времени по бокам появляются проёмы, и Собиратели начинают сворачивать; как только они проходят внутрь, пирамидальные отверстия складываются, скрывая их. Несколько впереди ещё открыты, когда мы проходим мимо, но взгляд Дуодецима никуда не отклоняется, и я не могу видеть, что там внутри.

Наконец Собиратель замедляется и поворачивает в проём слева. Проходит внутрь. Кладёт меня на пол.

Плавным, быстрым движением он вытаскивает гранитное лезвие из моей груди.

Я не могу сдержать мучительного стона, вырывающегося сквозь стиснутые зубы — приглушённого, но неудержимого. Снова заставляю себя замолчать и замереть; слёзы текут из глаз. Самая острая боль отступает с милосердной быстротой, когда мои Витаэрии делают своё дело, хотя удушающий страх и желание двигаться, отползти и забиться в угол, никуда не деваются.

Но ничего. Никаких признаков приближающихся Собирателей, спешащих расследовать. Дуодецим просто стоит и смотрит на меня сверху вниз.

Наконец, осторожно, я приказываю ему повернуться. Убеждаюсь, что дверь закрыта.

Затем я сворачиваюсь в клубок и делаю несколько отчаянных, рыдающих вдохов. Не меньше часа боли и паники, терзавших осознание того, что малейшая реакция на них означала бы смерть. Я понимаю, что нужно ещё помалкивать, что нужно двигаться, разбираться, как именно выбраться из этого места и попасть в сам Дуат. Но не могу. Ещё не сейчас.

Мне нужно дать волю своему сжатому ужасу, хотя бы ненадолго.

Дуодецим просто стоит, спиной ко мне. Неподвижно.

В конце концов мои хриплые вдохи переходят в нечто похожее на норму. Боль никуда не делась, но ничто по сравнению с тем, когда лезвие торчало внутри. Мои дрожащие конечности успокаиваются; я делаю ещё несколько глубоких вдохов, стабилизируясь, пока мысли начинают проясняться. Я поднимаюсь, трогаю рану на груди. Чисто. Кровь едва пачкает пальцы. Два медальона-скарабея на бедре поддерживают мою подвижность, сдерживая рану. Это будет болеть неделями — а может, и дольше, — но если я найду способ зашить себя, заживёт.

Я всё ещё связан с человекоподобным чудовищем передо мной, и как бы мне ни хотелось разорвать связь, я знаю, что пока нельзя.

«Веди меня в город так, чтобы никто не заметил.» Я хриплю это.

Дуодецим даже не вздрагивает.

[]Я жду, подавляя новую волну паники, пока осмысляю его отсутствие реакции. Не думаю, что это отказ; если бы его обычные инструкции каким-то образом снова взяли верх, я был бы мёртв. Но это может быть признаком того, что то, о чём я его прошу, невозможно. Что если он знает, что выполнение команды недостижимо, он просто не будет пытаться. Я пробовал это с Ташем несколько раз — например, приказывал ему летать — и его реакция, или её отсутствие, была похожей.

«Убедись, что не смотришь на меня, но повернись.» Он поворачивается. «Иди к противоположной стене.» Он идёт. «Пройди сквозь стену в следующую комнату.» Дуодецим не двигается.

«Вэк.» Я смотрю на Собирателя, затем медленно поднимаюсь на ноги и начинаю ходить, уставившись в пол, позволяя контролю над собственным телом успокоить меня. Это не катастрофа. Более того, теперь, когда меня насильно замедлили, я понимаю, что сейчас самое время собрать как можно больше информации. Похоже на иунктиев, которые показали мне Лабиринт в Ресе, но теперь с возможностью получить подлинный ответ.

«Отвечай на мои вопросы честно: кивай для «да», качай головой для «нет». Есть ли отсюда путь в город?»

Худшее напряжение спадает с моих плеч, когда Дуодецим кивает, хотя механическое движение делает его ещё более жутким. Значит, мы не в каком-то изолированном месте, предназначенном только для Собирателей.

«Можешь ли ты провести меня в город так, чтобы нас не заметили?»

Качание головой — снова жутковато механическое. Слишком широкое и равномерное, словно ребёнок старательно, но подчёркнуто отрабатывает это движение в первый раз. Меня передёргивает, хотя именно этого я и ожидал. — Ты можешь провести меня в город так, чтобы никто не понял, что я жив?

Сердце опускается при очередном качании головой. Кусаю губу. Снова начинаю мерить шагами комнату.

— Там есть охрана? — Нет. — Это другие Собиратели меня заметят? — Да. — Есть хоть какой-нибудь способ обмануть их? — Нет. — Они убьют меня, если поймут, что что-то не так? — Да. Конечно да, будь оно проклято. Не стоило и спрашивать. Глупо.

Я задаю ещё несколько уточняющих вопросов, но первоначальные выводы лишь подтверждаются: выход есть, но только один, и он неминуемо поднимет тревогу. По дороге нас увидят другие Собиратели. Никакой маскировки, никакой уловки, которая позволила бы мне пройти этим путём.

— Ладно, — бормочу я, скорее себе, чем Дуодециму. Прошло уже несколько минут, и я немного успокоился. Он дал понять, что нас здесь некоторое время никто не потревожит — по крайней мере час. — Если выход только один, а другие Собиратели убьют меня, увидев на этом пути, — нужно убрать Собирателей с дороги.

Я смотрю на Дуодецима оценивающим взглядом.

— Если бы ты был один, другие Собиратели как-то отреагировали бы на тебя? — Качание головой. — Ты мог бы убить их или вывести из строя, чтобы я прошёл незамеченным? — Снова качание головой. Понятно. Полагаю, стоит одному Собирателю поднять тревогу — и все остальные тут же поймут, что Дуодецим скомпрометирован, и сбегутся. Впрочем, это не имеет значения. Войти в город, оставив за собой цепочку мёртвых Собирателей, — отнюдь не незаметно. Мне, возможно, не удастся полностью избежать подозрений, но Каэрор ясно дал понять, какие у меня шансы, если Ка удостоверится в моём присутствии.

Я ещё минуту думаю, покусывая губу.

— Есть ли здесь место, где может произойти что-то жестокое, не вызвав подозрений? Драка? Случайная травма? — Да. — Что-то достаточно жестокое, чтобы после этого тебя не стали расспрашивать — если пострадаешь ты? — Снова да. Хорошо. — Мы можем добраться туда незамеченными? — Да. Ладно. Я позволяю себе слабый проблеск надежды. — Может ли там произойти что-то, что отвлечёт достаточно Собирателей, пока я не замеченным войду в город?

На этот раз ответа нет. Хмурюсь. — Ты не можешь сказать наверняка ни в ту, ни в другую сторону?

Немедленный кивок. Вэк.

Следующие десять минут я перебираю другие пути. Ни один даже близко не годится. Последующие десять — время давит всё сильнее — я трачу на уточнения. Методом мучительных проб и ошибок и тщательного запоминания я прокладываю маршрут, которым мне придётся идти от того места, куда намерен отвести меня Дуодецим. Пытаюсь задать вопросы и об этом, но концепция слишком расплывчата для ответов «да» или «нет»; далеко продвинуться не удаётся, да и нет ни времени, ни необходимости вникать глубже. Если нас не заметят по дороге туда и если я смогу использовать Дуодецима для создания отвлекающего манёвра — и позволить ему «убить» себя в процессе, чтобы Конкуренция не смогла меня раскрыть, пусть от одной этой мысли у меня сводит желудок, — то это лучшее, на что я могу рассчитывать. Рискованно, но, насколько я понимаю, это мой единственный шанс.

— Дуодецим, — произношу я наконец, собравшись с духом. — Веди меня туда, где можно устроить эту диверсию, путём, которым нас не увидят. — Не знаю, насколько важно повторять детали, но всё равно повторяю.

Дуодецим направляется к треугольному проёму комнаты, и когда он приближается, чёрный камень складывается в стороны. Зеркальный зал за ним с изумрудными полосами освещения, уходящими вдаль, пребывает в полной тишине.

Он широко шагает влево. Я неуверенно следую за ним.

Тесный коридор с отражающими треугольными стенами, чей апекс нависает всего в футе над моей головой, при свидетелях нашего одинокого прохода кажется ещё более жутким. Проёмы слева и справа закрыты; порой мне чудится что-то за тёмными стенами — шёпот, стоны, мольбы, — но звуки настолько слабые, что не понять: реальные они или воображаемые. Я поочерёдно смотрю вперёд и назад, прекрасно осознавая: в этих длинных коридорах любой случайный Собиратель, войдя, сразу заметит меня издалека. Но ничего. Никакого движения, кроме нашего.

Проходит пять минут и всего три поворота — и до нас начинают доноситься отчаянные крики.

На этот раз не воображение, понимаю я, когда вопли становятся отчётливее. Один голос. Мужской. Хриплый, панический, молящий. Даже не зная ветусианского языка, невозможно ошибиться в содержании.

Помогите.

Сдерживаю порыв перейти на бег — волосы на затылке встают дыбом, когда мы приближаемся, а тон мужчины — нарастающие слова и громкость при неизменной сути — становится всё более отчаянным. Дуодецим движется с молчаливой целеустремлённостью, когда мы подходим к треугольному проёму — источнику мольб. Голос обращается к кому-то. Просит остановиться. Умоляет его, великого бога Ка и всех, кто готов слушать, просто остановиться.

Дуодецим достигает дверного проёма и не колеблется — поворачивает и исчезает из коридора.

Я вхожу следом как раз вовремя, чтобы увидеть, как он пронзает другого Собирателя внутри прямо сквозь затылок.

Из меня вырывается непроизвольный, булькающий звук потрясения — несколько секунд я не могу оторвать взгляда от этого ужасного зрелища, прежде чем успеваю воспринять что-либо ещё. Слышен влажный хлюпающий звук — Дуодецим вытаскивает покрытый кровью гранитный клинок из головы женщины, и её тело — на этот раз по-настоящему мёртвое — соскальзывает с него и оседает на пол. Голос с мольбами умолк, и я наконец отрываю взгляд от громадной фигуры Дуодецима, чтобы увидеть человека, закованного в кандалы и прикованного к плите, до жути напоминающей Саппера. Он в повязке на глазах и вжимается в камень, словно пытается врасти в него.

Дуодецим подходит к нему и заносит гранитный клинок.

«Стой.» Я резко произношу команду вслух, срочно. Дуодецим замирает на месте. Он стоит перед пленником, левая рука отведена назад, неподвижно.

«Кто здесь?» Мужчина с завязанными глазами наконец уловил, что что-то происходит. Его Ветусианский язык с сильным акцентом, его куда труднее воспринимать, чем тот вариант, которому меня учил Каэрор. Но моё знакомство с языком и наши непрестанные занятия на протяжении последних месяцев позволяют мне понять сказанное.

Вэк. Мне нужно время всё обдумать. Кончик идеально неподвижного гранитного клинка Дуодецима висит в нескольких дюймах от правого плеча незнакомца. Тот явно напуган, явно пленник. Мой взгляд скользит к неиспользованным клинкам на скамье. Густая, натёкшая кровь на полу. Желчь жжёт горло, когда я складываю всё воедино.

Этот человек должен был стать новым Жнецом?

Он кивает.

Ты сам собирался его таким сделать?

Он снова кивает. Я обвожу взглядом кровь.

Новые Жнецы иногда бывают буйными? Это было твоим отвлечением? Выпустить его?

Он снова подтверждает.

Вэк. Вэк, вэк, вэк. Всё это проносится между нами в течение нескольких секунд. Я оборачиваюсь к мужчине, который снова спрашивает дрожащим голосом, что происходит, начиная говорить всё громче и извиваясь в оковах. Чем дольше я здесь стою, тем больше шансов, что нас обнаружат.

Он жив? Я спрашиваю это от отчаяния.

Дуодецим качает головой.

В этот момент я почти делаю это. Я почти приказываю Дуодециму действовать. Невозможно знать, как долго коридор снаружи будет оставаться пустым. Достаточно одного Жнеца, чтобы увидеть меня, и ничто из этого не сработает. И этот человек — этот мёртвый человек — мой лучший выход.

Им кто-то управляет? Находится ли он каким-либо образом под чьим-то влиянием, кроме своего собственного?

Покачивание головой. Вэк.

Путь, который ты мне описал. Он ведёт отсюда?

Кивок.

Сам стань отвлечением. Забудь, как я выгляжу, и все остальные подробности того, как я заставил тебя подчиняться. Если тебя поймают, отвечай во всём так, словно ты никогда меня не встречал, словно ничего этого не было. Наши эксперименты с Ташем показывают: пока последним, кто его наполнил, был я, он будет продолжать подчиняться, даже если получит противоречивые команды от предыдущего вливания. Я надеюсь на богов, что это выдержит. Как только ты устроишь достаточно шума, чтобы отвлечь Жнецов на нашем пути, сделай всё возможное, чтобы любой допрос тебя стал невозможным.

Я пытаюсь думать об этом как о милосердии. На милосердие это не похоже.

Стукни клинком об пол столько раз, сколько минут нам нужно ждать перед уходом.

Клик, клик, клик. Тишина.

Иди.

Дуодецим уходит без колебаний.

Это плохой ход. Проклятое, тупое решение. Я рискую тем, что его поймают, а значит, о моём Синхронизме — о цели моего пребывания здесь — узнает Ка. И связь с Жнецом я в любом случае потеряю. Некогда заниматься самокритикой. Некогда сожалеть о том, что я только что сделал. Я шагаю к связанному юнктию. Он чуть ниже меня, мускулистый и крепкий на вид. Чисто выбритый, включая голову, и явно в куда лучшем состоянии, чем были кабранцы. На вид ему около тридцати пяти.

«Тихо. Я друг. Я освобожу тебя. После этого тебе нужно следовать за мной.» Я говорю это тщательно подобранным Ветусианским, надеясь, что смысл понятен. Судя по всему, так и есть. Незнакомец отшатывается от моего голоса — таким близким он кажется — но через мгновение тревожно кивает. Его тело всё ещё дрожит, пока я срываю повязку с его глаз, позволяя ему видеть меня.

Мужчина смотрит на меня, паника исходит от него как физический жар, но он держит язык за зубами. Снова кивает, когда наши взгляды встречаются. Хорошо. Он достаточно владеет собой, чтобы делать, как я говорю.

Я вожусь с наручником справа около тридцати секунд, лихорадочно думая. Я не могу рисковать, наполняя его, чтобы обеспечить его послушание; даже если бы я мог это вынести, с учётом Дуодецима и моей травмы у меня не хватит Воли. В конце концов я разгадываю механизм, над которым работаю, и освобождаю его, переходя к левому. Ещё несколько секунд возни — и освобождённый пленник спотыкается вперёд, торопливо отдаляясь от плиты.

«Жди, пока я не двинусь. Держись близко. Как тебя зовут?» Может пригодиться, если мне понадобится привлечь его внимание.

«Ахмосе.»

«Вис.» Я поднимаю руку, давая понять, что это должно быть пределом нашего общения пока что, и закрываю глаза.

Дуодецим стоит в комнате, не слишком отличающейся от той, где мы с Ахмосе находимся. Ещё один Жнец лежит на полу, глядя на него снизу вверх, чёрные мазки крови поблёскивают там, где Дуодецим, судя по всему, срезал его клинки с тела. Он пытается уползти — самосохранение это или что-то иное, я не знаю — но Дуодецим преследует его. Быстрым выпадом он пронзает упавшего Жнеца через рот, а затем оборачивается и стремительно уходит в коридор.

Я возвращаюсь к себе. Мёртвому Жнецу дали достаточно времени, чтобы увидеть Дуодецима, понять, что происходит, и передать предупреждение. Ка, похоже, не смог приказать Дуодециму остановиться, но другие Жнецы несомненно уже идут удостовериться, что это произойдёт.

Что, будем надеяться, оставляет наш путь вперёд свободным.

Я подзываю Ахмосе и двигаюсь полусогнувшись бегом из комнаты и влево, в том же направлении, что Дуодецим. Прошло около трёх минут, и мне остаётся только доверять оценке Жнеца, предположить, что он принял в расчёт то, что здесь мы окажемся полностью на виду. Мы движемся в мрачном молчании, каждый вздох напряжён. Однажды я слышу беготню впереди, и сердце прыгает к горлу. Жнец проносится через коридор перед нами, мелькнув наискосок, видимый лишь секунду. Он ни разу не оглядывается.

Два поворота налево, прямо мимо двух перекрёстков, направо. Я держу карту, которую описал мне Дуодецим, чётко в голове. Здесь настоящий лабиринт, и всё выглядит одинаково — всё те же зеркальные треугольные проёмы и прямые линии зелёного света. Без помощи мне ни за что не найти дорогу. Если я пропущу поворот, мне не разобраться, как вернуться.

За четыре поворота до последнего, который указал мне Дуодецим, туннели меняются. Линии света остаются прежними, но зеркально-чёрные поверхности сменяются тусклым камнем, и отсутствие отражений делает всё вокруг ощутимо темнее. Двери в боковых проходах открыты, и мы минуем несколько пустых комнат. Я совершаю ошибку, мельком заглянув в первую. Пол там скользкий, с потолка свисают кандалы. Оттуда тянет гнилостным запахом.

Я ускоряю шаг, и Ахмос держится вплотную позади.

Теперь со стороны нескольких боковых проходов доносятся шаги — размеренные, но быстрые. Я не обращаю на них внимания. Два поворота остаётся. Один. Кажется, что вокруг нас кипит деятельность, но проходы здесь уже, извилистее, и нас гораздо легче укрыть от посторонних глаз — и всё же, каким-то образом, нас никто не замечает.

Последний поворот — и впереди свет. Не солнечный, не естественный, а ядовитое свечение, разливающееся по огромному пространству.

Мы вырываемся из коридора на длинную, приподнятую каменную террасу. Я резко торможу.

За её краем, распростёршийся внизу, — Дуат.

Он куда грандиознее, чем я мог вообразить. Инфернис рассекает сердце этого исполинского города — в точности так, как и говорил Каэрор. Всё, что ближе к нам — почти треть всего пространства, я бы сказал, — это мерцающее море чёрно-зеркальных строений и дорог, жутковато освещённых и очерченных теми же изумрудными линиями света, что и туннели, из которых мы только что бежали. Широкие улицы отражают движение далёких белых фигур, медленно бредущих по ним.

Мне не нужны часы, проведённые за изучением карт, чтобы догадаться: этот берег реки и есть Нетер-хертет, великий квартал иунктиев Дуата.

Вдали, по ту сторону единственного тёмного моста, перекинутого через Инфернис, почти всё выглядит иначе. Приземистые строения из белёсого камня, пыльные улицы между ними. Хотя мы слишком далеко, чтобы что-то разглядеть или услышать отчётливо, оттуда долетает приглушённый гул, заставляющий меня вспомнить о Катене. Непрекращающийся фоновый шум, который я инстинктивно распознаю как слитные голоса тысяч и тысяч людей.

Всё это залито светом огромной сияющей пирамиды, стоящей в самом сердце Дуата и возвышающейся над всем остальным. Массивные полированные чёрные камни с золотыми светящимися линиями по краям. Ни малейшего движения на всей её исполинской поверхности. Она стоит по другую сторону реки, но окружающие её акры тёмно-отражающих строений — пятно, которое, кажется, перетекло через воду в иначе светлое, золотистое пространство дальней части города.

Я вбираю в себя столько, сколько успеваю, прежде чем Ахмос настойчиво тянет меня за руку. Балкон, на котором мы стоим, вделан высоко в одну из тёмных, наклонённых внутрь внешних стен Дуата; единственный путь вниз — крытая лестничная клетка слева. Она перекрыта воротами из нескольких копьеподобных прутьев; мы спешим к ним — и тут я замечаю, что что-то не так.

— Мы не можем пройти здесь. — В голосе Ахмоса слышится подавленность: он видит то же, что и я, чувствует то же, что и я. Страх перед тем, что позади, внезапно вступает в схватку со страхом перед тем, что впереди.

Гул.

При нашем приближении уши давит глубокое, пугающее чувство дискомфорта. Я заставляю себя идти ближе. Беспокоящее размытие воздуха вокруг каждого прута — угловатое визуальное искажение, как будто они на мгновение приходят в движение, как будто воздух вокруг них вибрирует.

Трибуны в красном. Крики.

— Не прикасайтесь к ним. Вы умрёте. — Настойчивый голос Ахмоса разрезает кошмар. Резко возвращает меня в этот.

Я трачу драгоценную секунду, чтобы подойти к краю террасы и заглянуть вниз. До камня внизу — двести футов.

Я отступаю назад и закрываю глаза.

Дуодецим всё ещё сражается, используя узкий вход в комнату как дефиле, но он в плохом состоянии. Я вижу порезы по всему его торсу — он снова и снова отбивает атаки Собирателей, пытающихся добраться до него. Движения его вялые. Ему не вырваться.

Пока я наблюдаю, противник резко бьёт снова — и на этот раз Дуодецим не пытается уклониться от удара. Вместо этого он отклоняет клинок вверх от своей груди.

Позволяет ему войти прямо в рот.

— Нх. — Я стону и зажимаю голову руками: боль обжигает её. Связь оборвана. Воля, которую я вложил в него, вернулась.

Дуодецим не выдаст мою личность. Но его сообщники наверняка вот-вот начнут обыск.

Времени на альтернативы нет. Выбора нет.

Прежде чем Ахмос успевает остановить меня, я делаю шаг вперёд и хватаюсь за прутья.

Сквозь меня проходят жар и свет, заставляя внутренности дрожать, — неприятно, но не мучительно больно. Дезориентирующее, мерцающее ощущение, что я снова снаружи, завис в воздухе, а далеко внизу — пустыня.

С усилием я сосредотачиваюсь достаточно, чтобы потянуть. Ворота, покрытые муталисом, открываются, и я отступаю, содрогаясь, когда отпускаю их.

— Давай. — Я бормочу слова — голова ещё не прояснилась, но сосредоточенности хватает, чтобы помнить о срочности нашего положения. — Давай.

Ахмос смотрит на меня, как на чудовище. Или, может быть, как на бога. Благоговение и страх — в каждой черте его лица.

Но когда я протискиваюсь в узкий проём и призываю его следовать за мной, он идёт.

Зазор едва достаточен для одного человека, и Ахмос пробирается сквозь него с осторожной сообразительностью, бледнея, когда приближается к прутьям. Я протягиваю руку и поддерживаю его, протаскивая сквозь проход, затем стискиваю зубы и снова закрываю ворота. Ощущение ничуть не приятнее во второй раз, но не лишает сил.

Из туннеля, из которого мы только что вышли, доносится эхо шагов. Ахмосу не нужно уговаривать себя бежать за мной за угол — мы оба движемся настолько быстро и бесшумно, насколько можем.

Мы несёмся вниз по лестнице и оказываемся в огромном, незнакомом пространстве Дуата.

OceanofPDF.com