[]XXIV

ЛЕТНИЙ ЛИВЕНЬ ПРОМОЧИЛ МОЙ ПЛАЩ НАСКВОЗЬ, свинцовое небо едва освещает послеполудённые сумерки, когда деревянный частокол Каэр Арас наконец показывается на горизонте.

Пока Лир, Киган, Аодх и я укрываемся от потоков воды и продолжаем огибать озеро на нашем пути — его поверхность рябит и пляшет под каплями дождя, — я снова растираю ноющую грудь и из-под тени капюшона изучаю крупнейшее поселение этого края, резиденцию короля Ронана. Холмовое укрепление выглядит внушительно — по крайней мере, в сравнении с несколькими деревнями, где мы останавливались во время наших блужданий последних недель. На стенах, усеянных факелами, и у ворот стоят стражники. С такого расстояния я вижу верхушки хижин дальше внутри, а на самой вершине холма — строение попышнее, несомненно королевский зал. Сквозь дождь едва угадываются тонкие столбики дыма от очагов.

И всё же здесь не больше, чем в большинстве городков среднего размера в Катене и его провинциях. Деревянные ограды выглядят прочными, но уязвимы для огня. Как и жилища за ними.

— Почти пришли. — Лир произносит это вслух, обращаясь ко мне. Край его белого плаща потемнел от брызг грязи, но он, кажется, не обращает внимания.

Киган — молодой мускулистый воин, которому нынешняя погода явно нравится куда больше вчерашнего солнца, — смеётся и говорит что-то Аодху, явно считая это смешным; слов я не разбираю, но явно речь обо мне. Старый воин со шрамом на плече глухо ворчит в ответ — его обычная реакция — и сканирует взглядом путь впереди. Он всегда выглядит так, будто ждёт засады. Наверное, так и есть.

— Меня скоро… — я подбираю слово; Лир уже не раз употреблял его. — Будут судить?

— Да. — Не резко, но с привычной прямолинейностью.

Я молча киваю и продолжаю идти сквозь ливень, не зная, рад ли я или тревожусь, видя наконец место назначения. Наш путь сюда был извилистым: друид исполнял различные обязанности в окрестных землях; трудно сказать точно, но если бы мы шли напрямую, дорога заняла бы, наверное, всего несколько дней. По крайней мере, всё это время со мной обращались хорошо, хотя мой статус пленника никогда не ставился под сомнение. За мной постоянно следил хотя бы один из двух воинов, и мне не позволяли отходить в сторону даже по нужде. Впрочем, далеко я всё равно не ушёл бы и не смог бы затеряться среди людей — с моей-то недостающей рукой. Тем не менее спутники не давали мне ни единого шанса.

Когда Лир не раздавал благословения и не разбирал споры, дни проходили в дороге. Холмы, окутанные туманом пустоши, глубокие тихие озёра. На пути нам почти никто не попадался. Дожди шли часто — не по-летнему, — и всё же здешние пейзажи обладали тихой красотой, располагающей к долгому молчанию, которое казалось почти святотатством нарушать. В них была безмятежность, какой я нигде больше не видел. Не радостная, как природные красоты Сууса, но истинный, непоколебимый покой.

— Не вспомнили ли вы ещё что-нибудь, что стоит добавить к своему рассказу, Деаглан, прежде чем мы прибудем? — Лир приближается сквозь дождь и идёт почти бок о бок со мной, словно товарищ. — Когда мы войдём в эти ворота, у нас будет мало возможностей поговорить.

Я взглядываю на него. Предупреждение, несомненно, но в вопросе слышится и нечто похожее на искреннюю заботу. Меня это не удивляет. Пока Аодх и Киган почти не замечали меня, Лир разговаривал со мной чаще, чем я ожидал. Мои знания языка продолжали улучшаться, и хотя он явно пытался выудить из меня сведения, он терпеливо исправлял мои ошибки и учил новым словам и выражениям. Злость на то, что я удержал посох Киана, очевидно, никуда не делась, и он относился ко мне с недоверием, и всё же — исключительно внимательно.

— Я рассказал вам всё, — обещаю я, придав голосу привычную искренность, которую использую, когда речь заходит об этом вопросе. Я следил за тем, чтобы придерживаться истории, которую мы с Гройне изначально ему поведали: я просто чужеземец, случайно встретивший Киана незадолго до его гибели. Когда Лир спросил о моей родине, я сказал, что бежал оттуда и не хочу об этом говорить. То ли из уважения, то ли понимая, что языковой барьер усложнит расспросы, он не стал настаивать.

Я также не упоминал о странном импульсе, предупредившем меня о его приближении. Если честно, я уже не уверен, что это не было игрой воображения. Кроме редких отблесков чего-то похожего от посохов, которые несёт Лир, я больше ничего не ощущал.

Друид смахивает капли со лба и принимает мои слова, хотя его взгляд говорит о том, что убеждённости в них ещё недостаточно. Умный, образованный человек — и тем не менее я выяснил путём осторожных расспросов на протяжении этого месяца, что, как и Гройне, он никогда не слышал ни о чём, напоминающем Катенскую Республику. Это по-прежнему не укладывается в голове. Соливагус я ему не описывал — это казалось слишком рискованным, ведь именно там меня нашли люди Короля Фиахры, — но в какой-то момент попросил набросать приблизительную карту окрестных земель.

По его словам, мы находимся в Тенсии. В той части этой огромной южной страны, что лежит близ Ликерийской границы, — там, где я никогда не бывал, и по климату и ландшафту всё вроде бы сходится. Но Тенсия была завоёвана Республикой более пятнадцати лет назад. Трудно представить, что здесь кто-то мог не знать о существовании Катена.

Несколько раз меня подмывало сказать больше — в конце концов, Киан вёз меня в земли Короля Ронана не без причины. Но он также говорил, что драои разделились. А я приложил немало усилий, чтобы преследователи считали меня мёртвым. Незачем ставить под угрозу безопасность этой лжи.

В каком-то смысле здесь не так уж отличается от Катена, пожалуй.

Уже поздно, по-настоящему смеркается к тому времени, как мы добираемся до укреплённого городка. Мы приближаемся к воротам по дороге — не более чем глубокие, полные луж колеи, оставленные телегами. Землю вокруг стен вырыли ещё круче, чем позволял естественный уклон холма, образовав крутой ров повсюду, кроме дороги. Наверное, это защита от набегов — как мне дала понять Гройне, здесь это обычно самая серьёзная угроза между соседями.

От освещённых факелами открытых ворот слышатся окрики, которые быстро становятся радостными, когда узнают Лира и его имя звучит в весёлых тонах. Разговор движется слишком быстро, чтобы я успевал многое уловить, но похоже, Лира здесь давно не было. Он, однако, явно желанный гость; нас провожают внутрь, и на меня едва бросают взгляд.

Лир не медлит, оказавшись внутри, и направляется вверх по главной грунтовой дороге. В воздухе запах готовки и навоза; рядом с несколькими хижинами можно разглядеть тёмные силуэты домашних животных, изредка блеяние или рёв уносится в ночь. Аоде и Кеган сияют улыбками — они явно дома, — и всё же держатся на шаг ближе ко мне. Сжимают копья крепче. Не спускают с меня глаз, пока окликают приятелей.

Я, в свою очередь, замечаю всё, что могу, пока мы идём по грязным дорогам. Стараюсь запомнить расположение, обращаю внимание на возможные укрытия среди теней. Я не собираюсь бежать — по правде говоря, я намеренно ничего плохого не делал, и языка я всё ещё знаю недостаточно, чтобы затеряться. Мне нужно верить, что я смогу выговориться из этого. Но лишняя информация не помешает.

В конце концов мы останавливаемся у хижины, почти неотличимой от всех остальных, и Аоде с Кеганом занимают позицию у двери, пока Лир ведёт меня внутрь. Одна комната: земляной пол, и совершенно пусто, если не считать подстилки из звериных шкур в углу, стола и двух грубо сколоченных табуреток. Лир стряхивает воду с плаща и садится на один, жестом указывая на другой, когда дверь закрывается за нами.

— Деаглан. — Его манера держаться кажется иной, пока я сажусь. Не дружелюбной, по-прежнему, но каким-то образом менее отчуждённой, чем всё время в дороге. — Король Ронан и его дружина вернутся через пару часов. Этой ночью будет cuirm. Большой пир, — поясняет он, видя, что я не знаю слова. — Тогда я и представлю тебя на суд.

— И они… накажут меня за то, что я взял посох Киана, — произношу я, с трудом удерживая в голосе раздражённый цинизм. Лир много раз уверял меня, что само прикосновение к посоху друида — серьёзное преступление, хотя и отказывается объяснять почему.

— Скорее всего. Будет много споров вокруг твоего рассказа. Некоторые потребуют твоей казни. — Новостью это не было, но слова всё равно скручивают желудок.

— Ты?

Лир смотрит на меня. — Нет, — говорит он наконец. — Но мой голос — лишь один из многих здесь. И хотя король Ронан — человек добрый и склонен слушать доводы разума, Старые пути требуют, чтобы он не вмешивался в дела драои, которые не касаются того, кто ему подвластен. — Он встречается со мной взглядом. Молча подчёркивает важность сказанного.

«Старые пути», насколько я успел понять, — это собирательное название для установлений и традиций, которые, по учению друидов, были ниспосланы самими богами. Не совсем законы, но к ним явно относятся очень серьёзно. И они пронизывают каждую сторону жизни. — Хорошо, — говорю я медленно. Значит, король — не тот человек, которого мне нужно убеждать. Полезно знать.

Лир рассеянно постукивает по столу, глубоко задумавшись. Затем приходит к какому-то решению. Его взгляд скользит к двери, потом возвращается ко мне.

— Я не расспрашивал в дороге, потому что не всем ушам можно доверять, — говорит он вдруг тихим голосом. — Здесь всё сложно. Я знаю, что Киан расследовал влияние Руарка на Рощу, и многие из нас согласны, что их решения в последнее время… вызывают тревогу. Я верю, что он оставил тебе свой посох, чтобы я нашёл тебя. Он сберёг тебя не без цели. — Он наклоняется вперёд. Сосредоточенно. — Последнее, что я слышал: он исследовал предания о Потустороннем мире. О Диа Ойхе, тёмном боге, который явился оттуда тысячи лет назад и будто бы по-прежнему скрывается среди нас. Странная тема для такого человека, как Киан, — подумал я. Поэтому скажи мне правду. Что ты можешь мне рассказать обо всём этом? Как ты познакомился с ним?

— Я уже сказал тебе правду. — Я выдерживаю его взгляд ровно, на лице — намеренное сочетание честности и лёгкого замешательства. Есть шанс, что признаться во всём поможет, но есть и такой, что это лишит Лира всякого желания держать меня в живых.

И пожалуй, ещё более красноречиво то, что моё любопытство и близко не стоит рядом с решимостью не ввязываться. Я видел, какой может быть жизнь теперь — без страхов и осложнений, которые приносят эти запутанности. Я слишком долго бежал. Слишком долго сражался. Если есть хоть малейший шанс удержать то, что я нашёл с Гройне и Ончу и детьми, как-то вернуться к этому, — я должен держаться в стороне от всего этого.

Лир мне нравится — по тому, что я успел разглядеть. Кажется, он хороший человек. Но раскрывать что-либо прямо сейчас мне попросту невыгодно.

Он смотрит мне в глаза, затем хмыкает и отводит взгляд. — Я тебе не верю. Я всё равно выскажусь в твою пользу этой ночью, но если ты не расскажешь мне всего, Деаглан, тебе придётся спасаться самому. — В этом, мне кажется, есть что-то ещё. Странное ударение. Но язык и обстоятельства заставляют меня сомневаться.

Он ещё мгновение смотрит на меня. Изучает меня тем же пристальным, смутно раздражённым взглядом, который я ловил на себе много раз в дороге.

Затем встаёт и — с раздражённым взмахом плаща — оставляет меня наедине с мыслями.

ЗВУКИ ГОРОДКА ЗА СТЕНАМИ МОЕЙ БЕЗОКОННОЙ хижины то нарастают, то стихают. Крики и болтовня — знакомые, весёлые по тону, даже если я не понимаю всех слов. Хрюканье, фырканье и рёв скота. Где-то поблизости, хотя и не прямо за стеной, проходит большая толпа. Её сопровождают возгласы одобрения.

Я использую время, чтобы обследовать каждый дюйм своей темницы. Стены из крепкой глиняной обмазки, дверь надёжная. Возможно, можно было бы выбраться через соломенную крышу, но отсутствие руки превращает это в почти невыполнимую задачу. Впрочем, я и не собираюсь бежать — если бы намерение было таким, я попытался бы это сделать ещё несколько недель назад. Это враги моих врагов, то место, куда Киан вёз меня в поисках убежища. Как ни рискованно оставаться здесь и доказывать свою правоту, мне нужна их поддержка, а не преследование с их стороны.

Дверь распахивается без предупреждения примерно через час, и за фигурами Аоха и Кегана я вижу, что послеполудень почти перешёл в сумерки. Факелы на шестах потрескивают через равные промежутки вдоль грязных дорожек. Несколько человек бредут мимо. Никто не удостаивает нас большим, чем беглый взгляд из праздного любопытства.

За двумя воинами появляется Лир. «Пора, Деаглан», — говорит он тихо.

Меня ведут по темнеющим улицам — снова без прикосновений, но снова не оставляя сомнений, что я под стражей. Мы движемся вверх по склону, в мрачном молчании направляясь к большому деревянному залу, который я приметил при въезде. Оттуда доносится музыка — поначалу едва слышная, но всё громче по мере приближения: разгульные, фальшивые голоса, поднятые в бесшабашной песне. Снаружи это напоминает мне не что иное, как особенно шумную таверну.

До тех пор, пока мы не бредём в полосу её света и я не понимаю, что не все шесты вокруг зала увенчаны факелами.

Я спотыкаюсь.

Не меньше дюжины отрубленных голов насажены на колья вокруг больших двустворчатых дверей, образуя жуткий почётный эскорт для нашего приближения. Мужчины и женщины вперемешку — бледная кожа блестит, волосы слиплись и капают. Они скалятся в мерцающем оранжевом свете, когда мы проходим мимо. Лужи воды под ними окрашены грязно-красным. Никакого разложения, никаких следов мародёрства. Им не больше одного-двух дней.

Аох, идущий впереди меня, хлопает одну из голов по темени, не останавливаясь. «Chailleadh sé meáchan faoi dheireadh.» Эта реплика даже вызывает смешок у Кегана, хотя Лир не реагирует.

При входе в зал нас обдаёт волной шумного гула. Здесь тепло и душно, пахнет дымом, алкоголем, жареным мясом и потом не менее пятидесяти тел. Преимущественно воины. Два длинных, низких, заставленных людьми стола тянутся почти до дальней стены, где их замыкает третий, образуя угловую подкову. В центре потрескивает огонь, и рядом с ним выстроилась небольшая группа юношей, тихо переговаривающихся с нервным видом.

«Лир!» Имя срывается с уст женщины неподалёку и тут же эхом прокатывается по всему залу — приветственный клич в честь моего стражника вперемежку с бойкими возгласами, которых я не могу перевести. Аох тычет меня копьём, подгоняя следом за собой. Взгляды скользят по мне при входе — любопытные, но никто меня не приветствует. Моё положение здесь не вызывает сомнений. Лир впереди широко улыбается в ответ на приветствия, выглядя счастливее и спокойнее, чем я видел его с момента нашей встречи.

Я осматриваю зал. Судя по всему, мужчина в золотом плаще за дальним столом — здешний вождь. Король Ронан, как я полагаю. Прямо по правую руку от него сидит громадина — квадратная челюсть, гладко выбрит, мощные мышцы бугрятся на руках, сверкающих множеством браслетов, а на шее — серебряный торк. Даже среди воинов, даже сидя, он возвышается над всеми в зале. Он явно чувствует себя непринуждённо на своём явно излюбленном месте.

По левую руку от Ронана — светловолосая женщина с заострённым носом и тонкими чертами лица, а чуть поодаль — пожилой мужчина с благородной седой бородой. На нём белый плащ — такой же, как у Лира. Он изучает наш приход острым, умным взглядом.

Я изучаю его в ответ, пусть и незаметно. Если моя судьба выходит за пределы власти Ронана, то этот человек, возможно, и держит её в своих руках. Друид, похоже, не замечает моего ответного взгляда — заканчивает осмотр и встаёт, воздевая руки.

Когда самые громкие голоса в зале быстро умолкают, Лир кивком указывает мне в сторону. «Сейчас Время Между Временами. Доннан собирается начать церемонию клятвы верности. Смотри внимательно», — добавляет он вполголоса, пока копьё Аоха направляет меня в указанном Лиром направлении.

В зале по-прежнему тихо переговариваются, но теперь достаточно тихо, чтобы слышать происходящее в центре. Друид сместился и стоит чуть в стороне. Он манит к себе первого юношу, который подходит, чтобы преклонить колено перед столом короля, опустив голову. Ему лет шестнадцать, на голых руках видно лишь пару нарисованных символов.

«Великий король Ронан. Я — Патраик ап Рис. Моя рука — твоя рука. Я tiomnaigh себя тебе. Если я нарушу своё gealltanas, пусть боги и anam отдадут меня земле. Море утопит меня. Небо сожжёт меня.» Он заканчивает ещё тремя словами, которых я не знаю, и некоторые другие я угадываю по контексту, но и без того ясно, что он даёт клятву королю.

Ронан торжественно кивает, и Доннан окунает веточку боярышника в чашу, а затем привычным жестом встряхивает её в лицо юноше. На щеках, лбу и носе того появляются тёмно-багровые капли, медленно стекающие вниз.

«Встань, Патраик ап Рис. Перед богами и anam, твоё gealltanas» — клятва? — «принято. Мой очаг — твой очаг. Иди и береги его». Голос короля Ронана звучит уверенно, сильно и непринуждённо, легко перекрывая тихий гомон. Крупный мужчина, широкоплечий, обветренный, как и все здесь. Пожалуй, не старше пятидесяти. Он не повышает голоса, чтобы завладеть вниманием зала, — и тем не менее все взгляды тянутся к нему.

Его уважают эти люди. Восхищаются им.

Патраик встаёт, лицо его зардело в отблесках огня, по коже вьются ручейки крови. Он трижды ударяет копьём о камень и отступает в сторону.

Ритуал повторяется ещё пять раз: трое мальчиков и две девочки — все не старше первой — преклоняют колени, произносят слова и заканчивают с гордостью на окровавленных лицах. После каждого раздаётся общий одобрительный ропот, однако без криков и особых знаков внимания. Затем они разбиваются по парам и коротко дерутся в просторном пространстве вокруг огня — стремительные, яростные схватки, которые доводят до крови, но не хуже. После поединка бойцы обнимаются — радостные, независимо от того, победили они или проиграли.

Когда последний отступает, Доннан поднимает голову и смотрит на нас. Он делает знак Лиру, и тот любезно кивает.

Хотя тихие разговоры не прекращались всё это время, теперь по комнате разливается тишина — настоящая тишина, — когда Лир присоединяется к другому друиду. Я наблюдаю; любопытство на миг берёт верх над тревогой. Наполненный дымом воздух тяжёл от ожидания.

Глаза обоих мужчин темнеют.

Я дважды видел, как Лир использует Волю во время нашего путешествия. Было неясно, зачем он это делал каждый раз, и я с самого начала решил, что не хочу знать. Здесь я свободен от Иерархии. Свободен от необходимости иметь что-либо общее с Волей. Лучше всего оставить всё это позади.

И всё же при этом зрелище я напрягаюсь. Взгляд Аодха устремлён на двух мужчин, но он, должно быть, что-то чувствует, потому что я ощущаю лёгкий тычок древком копья в бок. Небольшое напоминание о его присутствии.

Доннан и Лир начинают петь.

Уже через минуту я совершенно забываю о своём положении.

Доннан ведёт, его голос глубокий, богатый и торжественный. Его песня не похожа на те, что поют в Катене — с их символами, барабанами и флейтами-тибиями, выводящими мелодию в ровном ритме. Это и не музыка моего детства — вся страсть и жар, и пламя в звенящих струнных нотах, которые заставляли слушателей пускаться в пляс. Это история. Торжественная. Меланхоличная. Пронизанная болью. О человеке по имени Гофаннон — кузнеце, варящем эль бессмертия. Я понимаю не всё. Это не важно. В том, как ноты заполняют пространство между нами, есть завораживающая красота. Лир нередко отступает на второй план, но когда присоединяется к песне, делает это в идеальном противовесе — вплетая более высокую, но не менее тоскующую линию, которая позволяет поэтичности рассказа сиять ярче и бить сильнее. В такие моменты я ощущаю их голоса глубоко в груди, и даже в этом зале, полном воинов со шрамами от битв, я не одинок в том, что украдкой смахиваю слёзы.

В остальном зал не шевелится. Не дышит. Мы захвачены так, как мало кому из исполнителей когда-либо удаётся захватить свою аудиторию.

Двое мужчин поют дальше, и даже их полночные глаза не отвлекают меня. Они взмывают и шепчут, то сливаются в гармонии, то расходятся. Пять минут. Десять. Ни единой ошибки, ни малейшего колебания. Это самое замечательное, самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось наблюдать.

И вот с вздохом и опусканием плеч их глаза светлеют, и они умолкают.

Когда последние ноты замирают, наступает пауза, а затем зал оживает — медленно, словно выходя из сна. Я вместе с ними. Растерянный. Я вспоминаю о своей участи, и всё же она ощущается странно далёкой, менее важной, чем казалась, когда они начали.

Наконец, постепенно, в комнате возобновляются тихие разговоры. Аплодисментов нет — и, думаю, я это понимаю: хлопать было бы пошло, как-то умалило бы происходящее. Но очевидно, что песня была призвана увенчать церемонию. Те, кто только что дал клятву, начинают смешиваться с остальными — засыхающие следы крови тянутся по их щекам, пока все, кто оказывается рядом, хлопают их по спинам.

Несколько минут я просто сижу и пытаюсь прислушиваться к разговорам вокруг. Трудно разобрать, особенно с учётом моего неровного знания языка, однако речь идёт о недавней удачной битве — хвастовства немало. Я слышу слово «война» не один раз.

И тут Лир делает знак, Аодх тычет копьём, и я иду в центр зала.

Мы подходим к Лиру и Доннану, которые вежливо беседуют; хотя с расстояния Лир выглядит скорее официально, чем дружески. Суть их разговора быстро становится понятной по мере нашего приближения.

— Значит, ты был прав. — Доннан взял посох Киана у Лира и разглядывает его с печалью, которая кажется странно скованной после того чувства, которое он только что явил. — Он был при теле Киана?

— Нет. — Лир медлит; я вижу, что он не хочет вдаваться в подробности, пока Аодх подводит меня ближе. Несколько человек начали прислушиваться, хотя большинство снова занялись едой и собственными разговорами. — У Деаглана он и был.

Недоумение, а затем широко открытый от гнева взгляд у Доннана. Он смотрит на меня так, будто я кого-то убил. — Почему он ещё жив?

— Он говорит, что ему его отдали. Был свидетель. И он ábálta, — добавляет Лир вполголоса. Я не знаю этого слова, но он произносит его весомо.

— Это не имеет значения, — рычит Доннан. Я замечаю, что его рука легла на рукоять кинжала на поясе.

После этого разговор становится слишком быстрым и сложным, чтобы я мог уследить, однако одно достаточно ясно: Доннан считает, что меня нужно казнить, и не хочет откладывать. Лир возражает, но я вижу его неуверенность, его отчаяние — он старается отстоять свою позицию. У меня складывается впечатление, что Доннан — его начальник.

Копьё Аодха по-прежнему направлено на меня, но как-то вяло — его внимание больше занято спором между друидами. Разговоры поблизости тоже стихли: другие за столами прислушиваются с любопытством.

Сердце колотится. Я бросаюсь вперёд.

Аодх кричит, оба друида останавливаются от неожиданности, но я двигаюсь не к выходу: даже если бы Кеган и несколько других не стояли на пути, я не сделал бы и нескольких шагов за дверью.

Вместо этого я проскальзываю мимо огня — к королю Ронану.

Огромный мужчина рядом с ним — тот, что украшен нарукавными браслетами и серебряным торком, — вскидывает копьё с такой быстротой, что я едва успеваю осознать это. Неважно. Я падаю на колени перед столом короля. Разговоры в зале почти разом обрываются от изумления.

«Великий король Ронан. Я — Деаглан ап Кристовал.» Имя отца сжимает мне горло, когда я произношу его, но я торопливо продолжаю, пока кто-то кричит позади меня. «Моя рука — твоя рука. Я tiomnaigh себя тебе. Если я нарушу клятву, да поглотит меня земля перед богами и anam. Да утопит меня море. Да сожжёт меня небо.» Я заканчиваю теми же тремя словами, что и все остальные передо мной, едва успевая выдохнуть последнее слово, прежде чем чья-то рука запутывается в моих волосах и резко, яростно дёргает меня назад. Я не могу сдержать крика, когда Аодх свободной рукой ударяет меня по голове.

«Что это такое?» Исполин рядом с королём по-прежнему сжимает копьё, в глазах — гнев.

[]«Король Ронан. Он приговорён к смерти. Он нёс comhlánam», — говорит Доннан, торопливо выходя вперёд. Я слышал это слово раньше — оно не означает «посох», но я знаю, что речь идёт именно о нём.

В зале нарастает ропот. Недовольный.

«И есть свидетели того, что ему дали его добровольно.» Лир делает шаг вперёд. В его глазах блеск. «Как есть свидетели того, что он пожертвовал рукой, защищая семью от набега. Эта семья поклялась ему в долге жизни. Поэтому если его казнят, то и их должны казнить тоже.»

«Что?» Я пытаюсь вырваться — безуспешно, ведь Аодх держит меня за волосы. «Нет. Лир. Прошу. Нет.» Я впервые слышу о подобном соглашении.

«Закон недвусмыслен.» Доннан удивлён открытием, но мрачно решителен.

Впервые король Ронан произносит слова.

«Ты отвергнешь его клятву?» Его глубокий, властный голос легко прорезает гомон.

Доннан колеблется. «Закон друидов недвусмыслен…»

«Закон друидов не отменяет клятву. Судить теперь мне.» Ронан говорит это спокойно, но сила в его голосе заставляет Доннана замолчать. Он поворачивается ко мне. «Ты сделал это?»

Я облизываю губы. «Киан дал мне свой comhlánam. Прямо перед смертью. Я не знал, что это… неправильно, великий король», — говорю я, подбирая нужные слова. «Прошу прощения за мою речь. Я не из этих земель.»

Ронан медленно кивает. «Незнание не всегда оправдывает поступки. Но если один из моих людей в долгу перед тобой жизнью, то и я в таком долгу. Жизнь за жизнь, Деаглан. Долг жизни уплачен.» Он бросает взгляд на Лира. Между ними что-то проходит — незамеченное большинством, хотя, кажется, Доннан это улавливает. «Встань, Деаглан ап Кристовал. Перед богами и anam, твоя клятва принята. Мой очаг — твой очаг.»

Слова сопровождает ропот. Удивлённый, но не возмущённый. Доннан хмурится, но, похоже, принимает решение короля; он подходит к чаше на столе и берёт ветку боярышника. Снова окунает её и ритуальным, отточенным движением стряхивает на меня.

Кровь тёплая. Часть попадает мне в рот — солёная и тягучая. Кажется, меня сейчас вырвет.

Я думаю, на этом всё кончится, но к моему удивлению король Ронан снова говорит. Громко. Обращаясь ко всему залу.

[]«Пожертвовать собой ради защиты других — высший долг. Деаглан ап Кристовал, по свидетельству очевидцев, совершил это, и в нынешние времена нам нужны хорошие люди. Ему надлежит отправиться в Лох Траэнала.»

На этот раз ропот, прокатившийся по залу, полон потрясения. Доннан выглядит ошеломлённым. Выражение лица громадного человека рядом с королём — полнейшее негодование.

Лир, пожалуй, единственный, чьё удивление кажется мне наигранным.

Вэк.

Меня манипулировали. Лир и король всё это спланировали, хотели, чтобы я так поступил. Здесь происходит что-то между всеми этими разными сторонами, и я понятия не имею, что именно.

«Он недостоин Лох Траэнала.» Громадный мужчина рядом с королём рычит эти слова, не понижая голоса, пока ропот в зале становится всё более возмущённым, всё более единодушным. «Он leathfhear.» Смешок — явно на мой счёт.

«И всё же он защитил тех, кого должен был, Гэллхобар.» Слова короля Ронана прорезают зал.

Многие ахают. Глаза громадного мужчины вылезают из орбит.

«Если ему предстоит отправиться в Лох Траэнала, государь, то сначала его следует испытать здесь перед вашими воинами», — замечает вдруг Доннан, произнося слова так, чтобы они были слышны всем.

«Да.» Гэллхобар встаёт, словно возможность может физически ускользнуть от него. «Государь, я окажу этому человеку честь, которую он заслуживает.»

По лицу короля Ронана видно: отказать — значит навлечь неприятности. «Воистину великая честь, Гэллхобар», — говорит он медленно. Чуть слишком плавно, впрочем. Без удивления. Он делает паузу, все взгляды в зале прикованы к нему, затем поворачивается ко мне. «Деаглан ап Кристовал. Тебе нужно копьё, а поскольку своего у тебя нет, и за твою жертву ради защиты моего народа, мне надлежит его предоставить.» Он делает жест в сторону более тёмной части зала позади него. «Выбор за тобой.»

Мой взгляд следует за его жестом, пока по залу снова проносится ропот, и Гэллхобар каким-то образом выглядит ещё злее.

«Не торопись», — тихо произносит Лир, пока я разглядываю нагромождение копий, мечей, кинжалов и щитов. «Это оружие будет твоим не только сейчас, но и на всём пути к тому, чтобы стать воином.»

«Воином?» — шиплю я. Машу своим обрубком перед ним.

«Король Ронан так решил», — спокойно говорит Лир.

[]«Можно я хотя бы возьму меч?»

«Нет.» Друид говорит так тихо, что слышу только я. «И выбирай тщательно.» На этот раз ударение сомнений не оставляет. Он передаёт что-то важное.

Все взгляды устремлены на меня, пока я иду к освещённой факелами оружейной комнате, сопровождаемый тихим взволнованным гулом. Запах гвоздичного масла и дыма резкий, пока я осматриваю сотни вариантов в моём распоряжении. Оружие навалено у стены, нередко беспорядочно брошено друг на друга. Многие экземпляры грубые, без отметин и плохо сработанные; вместе с ними те, у кого лишь закалённый огнём наконечник, я отвергаю сразу. Другие слишком длинные — больше подходят для конников или обороны, и я тоже оставляю их без внимания. Управляться с любым копьём для меня будет кошмаром, но мне нужно хотя бы что-то проворное.

Я медленно хожу среди оружия, отодвигая одни предметы, чтобы осмотреть лежащие под ними, и беря несколько в руки, чтобы проверить их баланс. Использую это время, чтобы подумать и — надеюсь — дать стихнуть гневу Галлхобара, каким бы он ни был. Дело в том, что он, судя по всему, сильнейший из людей короля Ронана, несмотря на существующий между ними разлад. И я подозреваю, что любой из воинов в этом зале мог бы меня одолеть.

Судя по предыдущим поединкам, это должно быть скорее показательным выступлением, нежели настоящим боем. Но разъярённый, имеющий преимущество человек с настоящим оружием — далеко не идеальный противник.

Чем дальше к задней части зала я продвигаюсь, тем лучше выглядит оружие. На многих копьях теперь вырезаны символы на древках, и большинство из них сделаны из ясеня, реже — из дуба или берёзы. Наконечники тоже становятся заметнее. Кость и кремень уступили место бронзовым и железным лезвиям, блестящим в мерцающем свете.

Я останавливаюсь. Чувствую за спиной давление нетерпения, царящего в зале. Лир и король намеренно устроили это для меня — чтобы я отправился в это место, к Лох Трэналла. Зачем? Быть может, ради моей безопасности. Или я — ничтожная жертвенная фигура на их Игровой доске Фундамента, и они делают это лишь для того, чтобы раздразнить врагов. Или и то, и другое. Вэк. Мне это не узнать.

Я снимаю с настенной стойки копьё, занимающее почётное место, — покрытое замысловатыми узорами и символами, которые я видел на оружии воинов в зале. Его смазанный маслом железный наконечник блестит. Я взвешиваю его в руке. Хороший вес, хороший баланс.

Я уже готов его взять, когда мой взгляд цепляет едва уловимый пульс. Не свет, а скорее ощущение… чего-то. Как то, что я порой улавливаю от посохов Лира и Киана. Как то, что предупредило меня о приближении Лира несколько недель назад. Это лишь слабое мерцание, скрытое под кучей предметов, которые я поначалу счёл выброшенным, низкокачественным оружием. Те, что видны сверху, действительно выглядят помятыми, с трещинами на древках и затупленными лезвиями.

Я делаю вдох. Игнорирую ожидающие взгляды и театральные стоны зала и кладу обратно копьё, которое держал. Выбирай осторожно.

Я приседаю рядом с кучей, отодвигая в сторону сломанное и явно негодное. Ближе ко дну нагромождения находится источник странного пульса. Ещё одно копьё. Разделённое на девять частей, точь-в-точь как посохи друидов. Символы на нём вырезаны грубее, но древко из ясеня чистое, прямое и крепкое. Наконечник из обсидиана — единственный из виденных мной — лежит в конце, неровный, но острый как бритва.

Я держу его в руках, пытаясь понять, почему оно притягивает мой взгляд. Внешне оно относительно неприметно. Но его баланс ощущается идеальным. Конечно, не самое эффектное оружие здесь, но несомненно отличной выделки.

Когда я распрямляюсь, поворачиваюсь и начинаю идти обратно с ним в руке, ропот переходит в потрясённые возгласы. Затем бормотание становится громче, пронизанное жаром и замешательством.

И затем, когда я неуверенно занимаю своё место в центре зала рядом с ожидающим Лиром, — крики. Сердитые и ошеломлённые. Протестующие.

— Я неправильно понял, что должен был сделать? — говорю я Лиру торопливо, растерянно, стараясь изо всех сил игнорировать внезапно повисшее в воздухе ощущение насилия. Галлхобар яростно умоляет короля, который один кажется спокойным и отвечает покачиванием головы. — Я не хотел никого обидеть.

— Ты всё понял правильно. — Лир не сводит одного глаза с залом, и его осторожность говорит о том, что серьёзность враждебности мне не кажется. Его взгляд скользит к копью в моей руке, и на миг мне кажется, что я вижу в нём печаль. — Просто твой выбор оказался непопулярным.

— Почему?

— Оно принадлежало другому. Он умер.

Я морщусь. — Я не знал. Я могу положить его обратно. Взять другое.

— Нет. То, что ты его взял, воспринимается как самонадеянность, но если ты его отложишь, это будет оскорблением, которого здесь немногие стерпят. Дело сделано. — Лир медлит, наблюдая, как лицо Галлхобара становится всё краснее, затемободряюще сжимает мне плечо. — Сохраняй ясность мысли, и ты будешь биться хорошо, Деаглан. В этом у меня нет сомнений.

— Спасибо, — бормочу я себе под нос, пока он отступает, а Галлхобар обходит стол и встаёт передо мной. Вблизи этот человек ещё крупнее. Почти два метра едва сдерживаемых мышц. Бородатый, покрытый шрамами и разъярённый. Его длинное, искусно вырезанное копьё — игрушка в его огромной руке.

Моё сердце колотится. Я никогда не был искусен с копьём, даже с двумя руками. И хотя мне доводилось встречаться с людьми крупнее себя, Галлхобар — не Октавы. Это не должно быть боем насмерть, но это настоящее оружие, и взгляд великана передо мной не оставляет сомнений в его намерениях.

Он принимает стойку. Я принимаю свою — неловкую.

— Начинайте, — командует Ронан, и это единственное слово рассекает продолжающееся волнение толпы.

Белки глаз Галлхобара заливаются чернотой.

Вэк.

OceanofPDF.com