XXIII

ЗА ВСЁ МОЁ ВРЕМЯ РАБСКОГО ТРУДА В АКАДЕМИИ, ЗА ВСЕХ Прецепторов, часами без устали читавших нам лекции о механике, метрике и формулах, — именно мой детский наставник Инигес точнее всего объяснил мне суть понятия силы Воли.

«В схватке двух людей, — спросил он меня однажды, — кто победит?»

Его вопрос был ответом на мой собственный: я размышлял, как лучше всего рассчитать относительную силу Воли отдельных людей. Мы шли по тропам на вершине утёса Суус. Солнце светило. Внизу сверкал Этернум. До вторжения Иерархии оставались годы, тема была сугубо академической.

«Это зависит от обстоятельств.» Соблазн ответить философски уклончиво — «никто» — был велик, но уроки Инигеса всегда имели определённый ритм. Который нарушать было себе дороже.

«От чего именно?»

«От того, кто имеет преимущество.»

«И в чём состоит преимущество?»

«Телосложение. Сила. Ловкость. Возраст.» Он ждал продолжения, и я дал его. «Оружие. Доспехи. Выучка. Позиция. Знание о предстоящей схватке.» Молчание не прекращалось. «Опыт против подобного противника. Знание конкретного противника. Внешняя поддержка. Усталость. Сообразительность. Решимость…»

Наконец он тихо засмеялся и кивнул мне. «И ещё многое. Мы видим маленького и большого человека и думаем, что победит большой. Затем видим, что у маленького нож, — и думаем, что победит он. Затем узнаём, что большой уже одолел сотню таких же вооружённых, — и снова меняем мнение. И так далее. Переменные не меняются — меняется лишь наше знание о них.»

Он устремил взгляд через пролив, словно Катен был прямо там. «Мы все наощупь ищем способы сказать, что один человек лучше другого, а Иерархия ищет неловчее большинства. Их формулы и измерения верны в широком смысле; при строительстве инфраструктуры, при устройстве империи средние показатели — приемлемая мерка. Но люди остаются людьми. Сильными, несовершенными и непредсказуемыми изо дня в день. Взвесить их потенциал, не зная их духа… это невозможно.»

Это истина, которую Иерархия сколько ни старается отрицать — все знают.

Сейчас это истина, которую я должен обернуть себе на пользу. Продать бессовестную ложь о том, что моя отсутствующая рука ничего не значит.

Сила, пронизывающая моё тело, невероятна, когда я отпускаю валун, — все мышцы напряжены до предела, пока я яростно сосредотачиваюсь на сохранении равновесия при броске. Даже выполнив это безупречно, даже с такой мощной пирамидой поддержки, я знаю, что не должен быть способен забросить валун намного дальше среднего. Время будто замедляется. Я всё ещё ощущаю Волю в камне, когда отпускаю его. Слежу, как он чертит дугу в воздухе.

Я чувствую его. Чувствую так же, как чувствую Волю, всё ещё текущую во мне.

Я толкаю.

Раздаётся глухой удар — камень встречается с землёй, песок брызжет из-под удара. Я едва удерживаю равновесие после броска, вливая Волю в ноги, пока не останавливаюсь, скользя и балансируя. Здесь внешность так же важна, как результат.

Приглушённые голоса тех, кто стоит на холме. Тишина тех, кто рядом. Я не смотрю на них, а пристально гляжу на камень. Мысленно отмеряю расстояние, пока Туллий начинает его отшагивать.

«Сорок восемь.» Он называет цифру — официально мне, но несомненно и для тех, кто наблюдает. В его голосе нескрываемое удивление.

Сорок восемь футов. Не лучший результат за сегодня, но достаточно близко. Я спокойно киваю, словно это было совершенно ожидаемо. Стираю в голове образ валуна и чувствую новый прилив глубокого облегчения, когда моё ощущение вложенной в него Воли исчезает.

Сработало. Вэк. Сработало.

«Хвастун.» Меня вырывает из внутреннего потрясения чей-то голос — я поднимаю взгляд и успеваю поймать улыбку Индола, пробегающего мимо. Я смотрю ему вслед, затем улыбаюсь в ответ. Успокаиваюсь. Ни сочувствия, ни злобы, ни колебания в словах Индола. Просто дружеская, восхищённая подначка одного из Третьих другому. В точности как несколько недель назад.

Это помогает.

Я делаю вдох. Возвращаю всё в фокус. Туллий идёт ко мне. Многие другие на дорожке всё ещё смотрят, как и почти все зрители на трибунах. Сенаторы, сбившись в кучки, указывают на меня и обсуждают мой результат. Все реакции выглядят восхищёнными, а не подозрительными; дуга броска показалась мне достаточно естественной, и никаким другим способом они не могли бы определить, что только что произошло. К тому же — даже если это и показалось кому-то странным, обвинять меня в этом было бы нелепо. Думаю, я в безопасности.

Аэква закончила своё задание и тоже смотрит на меня. Я ловлю её взгляд. Она улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

«Хорошее начало, Катенец.» В тоне Туллия, когда он подходит, звучит куда больше уважения.

Следующие полчаса изнурительны — Туллий гоняет меня через серию физических испытаний под безжалостным солнцем, и, похоже, половина Сената наблюдает за этим. Я разбиваю дерево и камень разной толщины. Прыгаю так высоко, как могу. Четверть часа бегу на полной скорости по дорожке, завершая девять полных кругов, прежде чем мне велят остановиться. Всё это требует от меня дополнительной Воли для компенсации отсутствующей руки — чтобы удерживать равновесие, чтобы заглушать боль, которую причиняют многие из этих упражнений.

Ни одно из них не требует таких механических усилий, как первое испытание. И мои результаты, хотя и не превосходящие лучших за сегодня, неизменно остаются среди наивысших; каждый раз, когда Туллий объявляет мой счёт, по дорожке прокатывается ропот. Постепенно груз чужих взглядов и ожиданий спадает — я привыкаю к нежеланному вниманию. Становлюсь всё увереннее. По части оценки самовнушения этот результат оказался настолько хорошим, насколько я мог надеяться.

«Выпей, Катен», — говорит Туллий, когда я подхожу и встаю рядом с ним, тяжело дыша и весь мокрый от пота после бесконечно долкого спринта. Он протягивает мне кружку и указывает на бочку со свежей водой, затем терпеливо ждёт, пока я осушаю несколько долгих глотков, а после обливаю себя ещё большим количеством жидкости. Воля увеличивает мою выносливость примерно пропорционально силе, но это лишь означает, что я могу напрягаться дольше, а не то, что я вовсе не устаю.

«Что дальше?» — спрашиваю я, когда дыхание наконец достаточно выровнялось.

«На этом самовоздействие закончено. Возьми несколько минут, чтобы восстановиться, затем возвращайся сюда».

Я киваю и шагаю к невысокой стене на краю песчаной арены, стараясь идти прямо и с гордо поднятой головой, несмотря на усталость. Короткий отдых будет кстати, но мне нужно показать всем здесь, что я по-прежнему достоин называться Домитором. По-прежнему достоин стать Квинтом. Чем меньше я выгляжу изнурённым всем этим, тем лучше.

Я сажусь на стену, спиной к наблюдателям. Выдыхаю и закрываю глаза.

«Ты невероятен».

Я поднимаю взгляд и вижу, что Аэква скользит и садится рядом со мной. На её бледной коже поблёскивает тонкий слой пота. Кобальтово-синие глаза глядят на меня с лёгким сомнением, словно проверяя, не раздражает ли её присутствие.

«Ты тоже хорошо выглядишь». Это не просто вежливое замечание. Каждый раз, когда я видел её прохождение проверок сегодня, она справлялась с ними блестяще.

«Но я несколько месяцев назад чуть не умерла».

Я тихо смеюсь — без веселья. «Ну, это просто неправда».

«Ты понимаешь, что я имею в виду». Дрожащая улыбка. Пауза. «Мне жаль насчёт твоей руки».

Я киваю. Нам обоим особо нечего сказать об этом.

Мы наблюдаем за происходящим на песке. Многие проверки, похоже, уже закончились; там осталось лишь около дюжины человек, завершающих свои испытания. Феликс и Марцелл по отдельности демонстрируют своё умение самовоздействия, оба справляясь с задачей без труда. Индол и Иро, должно быть, уже завершили, потому что я нигде их не вижу.

«Всё это — чтобы послать Военному ведомству сигнал». Я произношу это, не отрывая взгляда от происходящего. Скорее затем, чтобы самому разобраться в мыслях, нежели обсудить с Аэквой.

«Иначе и быть не может», — тихо соглашается Аэква. «Я знаю, что ты был отрезан от всего, но ты должен был видеть, каково в Катене. А мой отец говорит, что в Сенате в последнее время тоже всё плохо. Хуже с момента Юдициума». Её губы скривляются при этом упоминании. «Я не знаю, что именно изменилось, но то, что мы и Религия вместе проводим эти оценки… это демонстрация единства».

«Это больше, чем просто это. Это предупреждение». Я становлюсь всё увереннее в этом по мере того, как произношу вслух; всё это должно было быть окутано тайной, чтобы избежать официального протеста Военного ведомства в Сенате. «Причём не тонкое. Военное ведомство сделало что-то, что вывело из себя всех остальных».

Нетрудно догадаться, что именно. Существование пленника Ангвис, возможно, и замалчивается, но он явно хорошо послужил своей цели.

«Страшно», — тихо произносит Аэква.

«Страшно», — мрачно соглашаюсь я.

Ещё одна тишина. Неловкая. Мы оба знаем, что нужно обсудить. Она хочет, чтобы я спросил. Я не знаю как.

«Они заметили меня. На Юдициуме». Едва слышу Аэкву, когда она наконец произносит эти слова. В голосе звучит стыд. «Я направлялась к Каллиду, и одна из команд Ангвиса увидела, как я пересекаю долину. Застали меня врасплох, хотя я была осторожна. Я едва успела сбежать». Она касается предплечья, и мой взгляд падает на длинный уродливый шрам.

«Я бежала. Не меньше… часа. И они гнались за мной», — продолжает она, пока мой взгляд ещё прикован к её ране. «Когда я наконец убедилась, что оторвалась, я… я потеряла маяк. Маяк Каллида». Она опускает голову. «Поэтому вернулась в Академию. Прости меня, Вис».

В горле у меня ком, когда я осмысляю это. Снова горе, но и кое-что ещё.

Облегчение.

Облегчение от того, что мне не нужно злиться. Облегчение от того, что моя подруга не просто из страха бросила Каллида умирать. Я знаю Аэкву и верю ей. Думаю, я всегда верил, что это должно было быть что-то вроде этого — что-то простое и несчастливо неудачное. Но знать наверняка, наконец знать, — это накрывает меня, как волна.

«Боги небесные, Аэква». Я кашляю, пытаясь не поперхнуться тем, что наконец выдаю твёрдо. «Тебе не за что извиняться. Ни за что. Слышишь?»

«Знаю. Всё равно извини». Она улыбается мне, и я вижу облегчение в её заплаканных глазах тоже. «Я бы обняла тебя, но мы оба немного потные».

Я решительно обнимаю её здоровой рукой за плечи, прижимая к своей мокрой тунике. Она смеётся, притворяясь, что вырывается, прежде чем ответить на объятие. «Отвратительно».

«Катен!» Это Туллий, зовущий меня обратно на песок.

Аэква разжимает хватку, и я встаю. «Ты уже закончила, как я понимаю?»

«Да. Но с удовольствием останусь и посмотрю, как ты почти меня победишь».

Я сощуриваюсь на неё, она ухмыляется в ответ, и я бегу, чтобы догнать Туллия на дорожке.