XXII

ВОЛЯ МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИШЬ ТЕМ, КОМУ ОНА ДАРОВАНА, и только им одним. Это основополагающая истина Иерархии, фундамент почти каждого правила, каждого метода и каждого расчёта, которым меня обучали на протяжении последних полутора лет. Нечто, упоминаемое лишь вскользь даже для Седьмых в Академии — настолько самоочевидной была эта истина с тех пор, как Катенская Республика открыла цедирование сто пятьдесят лет назад.

За время поездки в карете у меня было достаточно времени, чтобы обдумать слова безымянного незнакомца, сказанные мне на заставе. «Усыновление.» Способность не просто чувствовать насыщенную Волю других людей, но и забирать её. После всего, что я видел, я бы отмахнулся от этого как от безумия, если бы сам не пережил то, о чём он говорил. Экстрасенсорное восприятие, спасшее меня во время Юдициума, когда Ангвис охотился на нас. И снова то же самое — прямо перед тем, как Ланистия напала на меня в Колоннах Авроры.

Но, пожалуй, самое важное — на вершине той башни с клинком Эмиссы, вонзённым мне в живот. Я так старательно гнал от себя воспоминания об этой ночи, об этом мгновении, что почти забыл о нём.

Падение. Отчаянные, инстинктивные попытки ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы удержаться.

Сердце Джована, прыгнувшее мне в руку.

Поэтому за последние полчаса я смирился с этой истиной. Воспользовался неловким молчанием после вспышки Ливии, чтобы сосредоточиться на карете под нами. Впервые по-настоящему попытался восстановить то ощущение, которое впервые посетило меня в тех кошмарных часах после прохождения Лабиринта.

Это заняло некоторое время, и оно едва различимо даже сейчас.

Но оно есть.

Полуденное солнце палит нещадно, когда я спрыгиваю на хрустящий гравий. Меня встречает деревня с резким уклоном, откуда открывается искрящийся вид на защищённую бухту. Наша карета остановилась на вершине утёса над всеми домами; за белыми каменными крышами внизу мелкие воды бухты прозрачны, спокойны и окрашены в глубокий, насыщенный синий цвет.

Ливия стремительно идёт в противоположную сторону — к обрамлённому статуями входу в огромное здание, явно ожидая, что я последую за ней. Вдоль обочины стоят кареты, идентичные нашей. Некоторые кучеры дремлют; другие перебрасываются ленивыми словами друг с другом. Дарий, судя по всему, не собирается ни тем ни другим: он спешивается и ждёт, пока я двинусь с места. Впереди торопливо снуют лишь несколько Октавов, но до моих ушей долетает глухой гул далёкой невидимой толпы.

Мне хочется окликнуть Ливию. Сказать ей что-нибудь, ответить на её давешнюю вспышку. Но, как и на протяжении всей этой мучительно неловкой поездки, я не знаю, как это сделать, не усугубив положения, — и потому просто припускаю рысью, чтобы нагнать её, притворяясь, будто всё в порядке. — Это Шакка?

— Цирк Шакка. — Она откидывает назад непослушную прядь вьющихся каштановых волос, упрямо глядя вперёд на ходу. Краткий жест в сторону высеченной надписи над аркой подтверждает её слова.

Когда мы входим в торжественную колоннаду, нас замечает мужчина в тоге с золотыми полосами и направляется к нам. Ему не меньше пятидесяти; волосы и аккуратно подстриженная борода тронуты сединой, а на широком, обветренном солнцем лице пролегли глубокие морщины. Руки сложены за спиной. — Катен?

— Да?

— Я Секст Цезон Туллий, ваш экзаменатор на сегодня. Вы опоздали.

— Здравствуйте, Секст. Прошу прощения. — Искреннее, но прямое. Я не пытаюсь оправдываться. Формально мы теперь одного ранга, но он старше меня и сейчас будет меня проверять. Лучше проявить уважение.

Он хмыкает. Открыто и с сомнением смотрит на мой пустой левый рукав, затем вздыхает и кивает головой. — Идёмте.

Вход в Цирк Шакка на удивление великолепен: арки и купола, фрески и мозаики, искусно вырезанные барельефы. Секст направляет Ливию и Дария вправо — вверх по лестнице, — а затем меня ведут через главный проход и выводят на другую сторону, в слепящий полуденный зной и отражённый жар от раскалённого песка.

Я прикрываю глаза и всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину.

Цирк легко растянулся на пару тысяч футов в длину и, пожалуй, на пятьсот футов в ширину; его центр разделён длинной невысокой каменной стеной с двумя большими колоннами по концам. Зрелище достаточно знакомое — я порой смотрел гонки после Викторума в Летенсе, — только колесниц здесь нет. Зато по всей песчаной ширине арены парами рассыпались люди: наблюдатель делает пометки на вощёной табличке, пока другой выполняет задание. Молодой человек поднимает валун размером с мою голову и швыряет его на тридцать футов. Перед женщиной с повязкой на глазах парят две тарелки; мгновение спустя они резко дёргаются и разбиваются о землю, под приглушённый смех зрителей на соседних трибунах. Несколько участников несутся по внешнему краю дорожки — не соревнуясь друг с другом, но всё равно блестя от пота. Одна пробегает достаточно близко, чтобы разглядеть её совершенно чёрные глаза.

Испытуемых оказалось куда больше, чем я ожидал.

Я останавливаюсь, пытаясь разобраться в происходящем. На трибунах, опоясывающих арену, рассыпалось ещё несколько сотен человек, хотя из-за них стадион кажется даже более пустым — вместимость цирка наверняка исчисляется десятками тысяч. Многие зрители сбились в группы, переговариваясь вполголоса и указывая на то, что происходит внизу.

Я иду следом за Туллием дальше, и моё появление вызывает волну приглушённо-оживлённого гула с трибун, который в свою очередь заставляет тех, кто проходит испытания, отвлечься и бросить на меня любопытные взгляды.

Я холодно смотрю в ответ. Остальные испытуемые в большинстве своём моего возраста, хотя некоторые старше; один и вовсе выглядит лет на сорок с небольшим. Значит, здесь не только новички пирамиды, но и все, кого повысили на ступень во время последней аттестации. И всё же их слишком много.

Затем мой шаг замедляется — впервые я обращаю внимание на лица. Лохматый Феликс стоит ближе к центру, торс обнажён, глаза чёрные — они встречаются с моими. Марцелл недалеко от нашего пути, избегает моего взгляда под предлогом сосредоточенности на камнях размером с кулак перед ним. Леридия, девушка из Шестого класса, на мгновение приподнимает руку в знак приветствия, но нерешительно опускает её обратно. Там и тут я узнаю ещё несколько человек.

Я смотрю дальше. Иро и Индол на дальней стороне дорожки, готовятся к бегу. Индол улыбается, поймав мой взгляд. Я слегка киваю в ответ. Иро, как обычно, не реагирует.

А потом — Аэква.

Она в нескольких сотнях футов отсюда, но мы вместе тренировались несколько недель перед Юдициумом: её длинные чёрные косы, собранные назад, её гибкая атлетичность в движении — спутать невозможно. Она бежит, держа каменный блок, а ещё два ровно парят перед ней. Либо она меня не заметила, либо слишком сосредоточена, чтобы бросить взгляд.

Видеть её — особенно неловко. Что-то вроде тошноты. Мы были друзьями. Есть друзья. Но мне придётся спросить её о Юдициуме. Я отправил её защищать Каллида. Мне нужно знать, почему она этого не сделала. Я не уверен, что хочу слышать ответ.

Я ожидал увидеть её здесь, даже если место — сюрприз. Но остальные…

— Это не только Управление, — осознаю я с запозданием. Отец Иро — Терций в Религии. Отец Марцелла — сенатор Религии. Индол, если он всё же перешёл, тоже Религия.

Туллий смотрит на меня. — Надеюсь, ваше наделение впечатляет больше, чем ваша наблюдательность, Катениан.

Беглый осмотр подтверждает: насколько я могу судить, здесь только Религия и Управление. Я вижу ещё нескольких знакомых из Академии — в основном Пятые — и среди них нет никого из Военного ведомства.

— Это обычно? — Я знаю, что нет, но всё равно задаю вопрос. Туллий не удостаивает его ответом. Многие зрители на трибунах, замечаю я, носят фиолетовую полосу на тогах. Сенаторы. Нет простого способа отличить, кто из Управления, а кто из Религии, но по тому, как некоторые группы сбились вместе и о чём-то напряжённо переговариваются — демонстративно игнорируя происходящее внизу, — я вынужден предположить, что обсуждаются вопросы, далёкие от наших испытаний.

Даже отсюда настроение этих разговоров кажется мрачным.

— Начнём с нескольких вопросов. — Туллий остановил нас на свободном пространстве. — Сколько Воли вы теоретически способны использовать прямо сейчас? — Увидев мой взгляд, он позволяет себе усмешку. Улыбка открывает щербину между передними зубами. — Знаю, знаю. Но вы были бы удивлены, сколько новоиспечённых кандидатов думают, что готовы wielding Волю, и даже не знают собственного потенциала.

— Хорошо. Я удерживаю силу примерно восемнадцати с половиной человек. — Каждый из Октавов уступает половину своей Воли своему Септиму, давая тому эквивалент четырёх дополнительных Воль — плюс собственная, итого пять. Затем каждый уступает половину этой Воли мне.

— Примерно?

— Это оценка, а не измерение. Моя реальная сила будет зависеть отчасти от моей эффективности в использовании Воли, отчасти — от моих Октавов и Септимов. Их индивидуальная сила. Их стремление. Их готовность уступать. Их здоровье. Любое другое из множества факторов в любой отдельный день.

— Хорошо. Многие попадают в ловушку, думая о количестве уступающих им, а не о качестве своей пирамиды. — Туллий кивает себе, делая заметку на восковой табличке. — Вам было предложено направить свою Волю на конкретную задачу в рамках Управления?

— Нет.

— Дискреционный, — бормочет Туллий, записывая, — ответ явно ожидаемый. — И вы согласны не использовать свою Волю в личных целях или для действий, нарушающих закон, в особенности тех, что могут нарушить Право рождения?

— Конечно. Да.

— Хорошо. — Ещё скрип стиля. — Довольно вопросов, Катениан. Теперь — испытания.

Я следую за Туллием, пока он ведёт нас к груде валунов. Они неправильной формы, около двух футов в ширину и примерно по футу в высоту и толщину. Каждый весит не меньше нескольких сотен фунтов.

— Сначала посмотрим, насколько хорошо вы наделяете себя. Я хочу, чтобы вы бросили один из них как можно дальше. — Туллий стоит с табличкой и стилем наготове, устойчиво глядя на меня.

Я глотаю протест: с одной рукой задача сразу же усложняется, но это — испытание. Камни примерно одной формы и размера, и, без сомнения, подобраны так, чтобы весить почти одинаково. То, как далеко я смогу бросить один, станет относительно объективным измерением и моей силы, и умения её применять.

Я приседаю рядом с одним — немного шире, довольно гладким. Легче удержать равновесие. — Как далеко нужно забросить?

— Средний показатель для Тотиус Секста составит тридцать футов.

— Каков лучший бросок сегодня для Тотиус Секста? — уточняю я.

— Немного больше пятидесяти. — В тоне Туллия я почти чувствую сомнение на вкус.

Я выдыхаю. С двумя руками я мог бы схватить камень и раскрутиться, выпустив его с замахом. С одной рукой просто удержать равновесие при подъёме уже будет проблемой, сколько бы дополнительной силы ни вливалось в моё тело.

Всё ещё на корточках, я касаюсь камня. Сосредотачиваюсь.

Под нагретой солнцем поверхностью моего разума едва касается мягкий пульс. Совсем чуть-чуть. Это понятно: простой предмет не может быть наделён более чем одной Волей человека, а перемещение чего-либо через наделение куда эффективнее, чем физический бросок. Это единственный способ убедиться, что никто не жульничает.

Я обдумываю. Изучаю форму камня и запоминаю её, даже чувствуя на себе взгляды. Я не могу дать ни малейшего намёка на эту способность Принятия, если она сработает. Боги. Забудьте моё настоящее имя, моё настоящее происхождение — Иерархия казнит меня, похоронит и сотрёт всякую память обо мне в течение часа, как только поймёт, что я умею.

— Я жду, Катениан, — говорит Туллий твёрдо, хотя и без жестокости.

Вэк. Вэк, вэк, вэк. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять — все смотрят; воцарившаяся вокруг тишина говорит сама за себя. Я выпрямляюсь. Смотрю на камень, потом по сторонам. — С этой черты? — В песке неподалёку начерчен полукруг. Перед ним — огороженное пространство, которое явно должно оставаться свободным.

— Да.

Выбора нет. Слабое выступление здесь, может, и безопаснее, но какой в этом смысл? Я буду жив, буду частью Иерархии — и не смогу ничего изменить.

Я закрываю глаза и впервые с того утра, когда убедился, что уступка действительно сработала, позволяю себе почувствовать всю полноту Воли в своей власти. Позволяю ей затопить тело — она прокатывается по венам холодной покалывающей волной. Как и прежде, меня отвращает лишь то, насколько это легко и насколько хорошо. Ни малейшего намёка на мерзкое ощущение, которое я всегда себе представлял, — напротив, бодрость. Вливание чистой, незамутнённой энергии, какого бы источника она ни была.

Я стараюсь сохранять ясность ума. Тщательно распределяю дополнительную силу по всему телу, направляя больше в бёдра и поясницу — туда, откуда возьмётся основная мощь броска. Возможно, в нужный момент я инстинктивно перераспределю туда излишек Воли и сам по себе — в Академии нас учили, что самонасыщение во многом строится на рефлексе, — но так будет эффективнее. Исключу возможный дисбаланс от последней секунды коррекции.

Всё происходит в мгновения — меньше секунды. Я чувствую себя потерянным и прекрасным. Больным и непобедимым. Стараюсь не думать о своих глазах — о том, каким я должен выглядеть в глазах всех наблюдателей.

Затем я собираюсь. Наклоняюсь, подставляю ладонь под валун, даю ему лечь на руку и ощущаю его тяжесть. Каждый дюйм моего тела напряжён от усилия удержать равновесие.

Я тянусь на секунду. Две. Пять. Рисуя камень в уме. Воля в нём — вот она, совсем рядом. Я тянусь к ней. Надеюсь. Надеюсь. У контакта Релуции не было причин лгать мне.

Связь.

С рёвом я подхватываю огромную скалу, бросаюсь вперёд и швыряю её.