XXI

ЧАСТО, В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ, Я ЛОВЛЮ СЕБЯ НА МЫСЛИ ОБ этом месяце, когда мы с Эмиссой тренировались вместе на Суусе. Она превосходила меня во многом. Снова и снова. Невзирая на всё, чего я добился к тому времени, мне с трудом удавалось не отставать, и даже сквозь радость от её общества осознание того, насколько мне ещё нужно расти, неизменно давило тяжёлым грузом.

Однажды на золотом пляже у подножия моего родового дома она застала меня погружённым в мрачное самокопание. Успела прочесть выражение моего лица, прежде чем я успел его скрыть. «Ты в порядке?» Дружба наша была достаточно крепкой, чтобы спросить. Роман — ещё слишком новым, чтобы позволить себе что-то большее, чем осторожный вопрос.

Я улыбнулся — почти непринуждённо, в немалой степени благодаря её виду. «Просто отдаю должное тому, что ещё предстоит сделать».

«“Отдаю должное”. Конечно». В её глазах отражались и улыбка, и сочувствие. Она опустилась рядом со мной на тёплый мягкий песок. Бедро и плечо — к моим. «Знаешь, нет никого медлительнее нетерпеливых».

«Что?»

«Прости». Она невольно усмехнулась над собой. «Просто слова моего наставника. Обычно он говорил их после того, как отец наносил свой еженедельный визит с критикой. Он говорил мне, что я так боюсь оказаться недостаточно хорошей, что это меня отвлекает. Что я так сосредоточена на том, где мне нужно оказаться, что не вижу пространства между. “Прогресс — не пункт назначения” — и всё в таком роде». Она пожала плечами — легко, небрежно, словно отмахиваясь от собственной мудрости. «Не думаю, что это про тебя. Но и напоминание время от времени не помешает».

Мы ещё немного посидели, и я смотрел на сверкающий Аетернум в раздумьях и воспоминаниях. Потом мы вернулись к тренировкам, и хотя она не сказала ничего, чего я уже не знал, она была права. Шаг за шагом — единственный путь к прогрессу. После этого напоминания я почувствовал, как напряжение отступает.

Боги. Долгие часы под тем совершенным солнцем — с ней. Они пролетали так быстро. Казалось, им никогда не будет конца.

Сумерки Кабры тянут свои последние серые лучи через пустые гробницы. Мы с Каэрором сидим рядом на ступени; ядовитый водопад шипит где-то в ста футах от нас, уходя в темноту. Таш уже ушёл на день. Стоический, как всегда, в своём отречении от комфорта и достоинства. С каждым следующим занятием я восхищаюсь им всё больше.

«Думаешь о доме?» Я бросаю взгляд на Каэрора, задавшего вопрос, и он с сожалением улыбается, явно угадав верно. «Я слишком часто видел это выражение, чтобы не узнать его».

Я смеюсь. Дыхание, как обычно, чуть слишком резкое в груди. «Правда».

Он снова смотрит в сумрак. «Знаешь, это всегда было тем, что поражало меня больше всего в первый год. Как часто я ловил себя на желании оценить то, что имел».

Моё веселье угасает.

«Правда», — повторяю я тихо.

Молчание, пока мы думаем о том, чего могло бы и не быть, а потом я встряхиваюсь. «Как долго ещё, как ты думаешь, прежде чем мне нужно будет идти?»

Он не реагирует. Рассеянно играет Клинком Наставления, делает пару небрежных взмахов в воздух перед собой. «Катаклизм каждые триста лет, а прошло уже триста три. Я не пошлю тебя умирать, Вис. Все там считают Ка богом, так что тебе придётся рассчитывать только на себя. Но я также не думаю, что мы можем ждать, пока твой успех не будет гарантирован». Он выдыхает. «Недолго».

Внутренне я соглашаюсь, даже когда ожидаемое признание бьёт меня под дых. Его откровенность, его прямота меняют всё в этих разговорах. «Прошлой ночью я снова ходил к двери муталис».

«Правда?» Каэрор оживляется. Понимает, что это для меня значит. «Ты прикоснулся к ней?»

«Меня прервали. Девочка — Нофрет? Она сказала мне не делать этого. Сказала, что дверь проклята. Что-то о том, что она высвободит конец света». Я произношу это с вопросительной интонацией. «Я бы спросил больше, но разгневанный молодой человек утащил её прежде, чем я успел».

«Её брат, должно быть». Каэрор смеётся — весело, а не встревоженно. «Боги. Она разговаривала с тобой? Похоже, мне нужно поработать над своим обаянием. Ты здесь месяц, а мне никто не сказал ни слова по меньшей мере шесть». Он успокаивается. Машет рукой. «Слушай, если из-за этого ты остановился — я бы не беспокоился. Нофрет — ребёнок, а предупреждения, которые ей давал Юсеф, напугали бы кого угодно. Боги, они и меня пугали. Не могу представить, чтобы она знала что-то, чего не знаем мы». Он замечает моё колебание. «Но лишним не будет убедиться, я полагаю. Спроси её. Это будет хороший повод, чтобы остальные увидели, как вы разговариваете. Они дрожат над ней, так что если она потеплела к тебе — они могут последовать её примеру». В последних словах — намёк на родительскую нежность.

Я киваю. Чуть успокоенный. Многое из того, что только что сказал Каэрор, я и сам предполагал, но когда дело касается муталис, нет смысла оставлять что-либо на волю случая. «Ты правда думаешь, что этого будет достаточно, чтобы они перестали меня бояться?»

«Вряд ли. Но я буду надеяться». Он пожимает плечами. «Вис, я здесь семь лет. Они мне как семья. Порой упрямая и раздражающая, но… семья. Я хочу, чтобы они могли хотя бы смотреть в глаза человеку, который пытается их спасти».

Я смеюсь. «Всё в порядке. Я не в обиде».

«Знаю. Но я в обиде. Ты тоже семья, знаешь ли». Он грустно усмехается, затем кивает в сторону сгущающихся сумерек. «Ну же. Нам нужно вернуться, пока не стемнело».

Мы встаём. Начинаем идти. Шипение отравленной воды позади тает во мраке, оставляя лишь наши приглушённые шаги — и мои мысли о нашем разговоре. О работе, которой ещё предстоит быть сделанной.

И о том, что я прошу друга взвешивать мою готовность к задаче, от которой погибнут миллионы, если мы промедлим слишком долго, — и я сам, если мы двинемся слишком рано.

«Каэрор?» Он смотрит на меня. «Ты скажешь мне, когда я буду готов, не так ли».

Он медленно кивает, слыша в моём голосе настоящую тревогу. Жуёт губу, изучая меня. «Есть старая поговорка, Вис. Молодые знают, что умрут —»

«Но только старые в это верят», — заканчиваю я. «Знаю. И я достаточно стар. Правда. Я не хочу идти неподготовленным; боги, я вовсе не хочу этого делать. Но мы оба знаем: это должно случиться».

Тишина, затем он снова кивает. «Скажу тебе, Вис. Честно». Мы идём дальше, и через несколько секунд он усмехается. «После того как ты выбрался из Лабиринта на Ресе, очень надеюсь, что вы с Ульцискором помирились».

Я бросаю на него взгляд. «Почему?»

«Потому что я его знаю — и что бы он тебя ни заставил делать, держу пари, ты ему нравишься».

Он хлопает меня по спине, и мы уходим в последние лучи угасающего света.

МОЯ ГРОБНИЦА И КАБР ЗА ЕЁ ВХОДОМ ПО-ПРЕЖНЕМУ АБСОЛЮТНО черны, когда меня будит рука, сжимающая плечо, и другая — мой рот. Я дёргаюсь из сна в панику, тщетно извиваясь и выворачиваясь на холодном камне, пока тихий, настойчивый голос не пробивается сквозь: «Вис. Это я. Тихо. Тихо».

Я сдерживаю себя по предупреждению Каэрора; миг неподвижности — и давление на рту осторожно ослабевает. Ощущаю, как рука зависает наготове, готовая задушить крик, и наконец убирается.

«Что происходит?» — удаётся удержать голос на уровне усталого шёпота. Ощущение, что я проспал всего час-другой.

«Собиратели».

Одно это слово, выдохнутое в темноту, мгновенно сдувает всю вялость. Я сажусь, паника колотится в груди, прежде чем я заставляю себя сделать ровный вдох. «Где?»

«Обыскивают гробницы одну за другой. Их несколько десятков». Пауза. «Половина — со стороны входа. Остальные пролетели в направлении Канала. Думаю, они прочёсывают с противоположной стороны».

Вэк. «Они знают, что мы здесь».

«Да».

Я на ногах. «Можем добраться до сада?» Первое место укрытия на случай вторжения Собирателей. Символы для открытия двери Конкуренции не должны быть известны.

«Возможно. Но нужно идти прямо сейчас. Они зажгли лезвия — так что их будет видно». Возня в темноте, затем кто-то подводит меня, вкладывая мою руку в чьё-то плечо. Потом рука сжимает моё плечо. «Пусть Таш ведёт. Он здесь вырос, ему не нужно видеть, чтобы ориентироваться».

«Таш здесь?» Квартиры иунктиев находятся в отдалении, в противоположном направлении от сада.

«Он единственный, кто знает, на что ты способен».

Я сглатываю. Конечно.

Таш движется под моей рукой, и я следую.

Мы выходим в абсолютную тьму — только резкий поворот Таша и смутное ощущение открытого пространства слева подсказывают, что мы покинули мою гробницу. Мы на третьем уровне снизу, и сердце у меня колотится не только из-за угрозы, от которой Каэрор разбудил меня бежать. Падение с такой высоты убьёт так же наверняка, как и Собиратель.

Мы двигаемся с мучительной осторожностью — по ступеням, по каменистому неровному полу. Я считаю шаги, но даже после месяцев жизни здесь невозможно понять, сколько прошли. Половину времени я задерживаю дыхание. Уши и глаза напряжены до предела. Никто из нас не говорит.

И вот впереди, чуть заметно, стены, покрытые символами, начинают проступать из мрака. Алый мерцающий свет, его источник всё ещё скрыт за естественными изгибами и поворотами ущелья. Таш останавливается. Теперь он — силуэт.

«Они не могли обыскать все гробницы вплоть досюда», — бормочу я, обращаясь к Каэрору.

«Дозорный», — соглашается он у меня над ухом, рука крепко держит плечо.

Мы прячемся в ближайшей гробнице, пока отражённый свет быстро становится ярче, прижавшись спинами к холодному камню у дверного проёма. Никакого звука — тени резко очерчиваются, прямой свет на мгновение врывается сквозь дверной проём и скользит дальше.

Я в лучшей позиции; Каэрор кивает мне, и я с замирающим дыханием выглядываю.

Собиратель уже в тридцати футах, спиной ко мне. Он бесшумно плывёт вдоль середины ущелья, лезвия-руки опущены по бокам. Оба меча словно тлеют — тёмно-красное свечение отбрасывает кровавое зарево, которое отступает, когда иунктий скользит за следующий изгиб. Каэрор объяснял, что так они ориентируются ночью — какое-то покрытие на лезвии, горящее часами. Но я впервые вижу это собственными глазами.

«Ушёл». Мой шёпот дрожит. «Что он делал?»

«Наверное, проверял, нет ли засады. Сообщал остальным о том, что впереди». Он делает знак, почти невидимый в быстро гаснущем зареве. «Будем надеяться, остальные тоже сообразили — если их не заметили, когда тот пролетал, они должны ждать нас в саду. Идём».

Мы снова устремляемся в темноту — так быстро, как позволяет отсутствие видимости. Пять минут. Десять. Даже привыкшие к тьме, мои глаза различают лишь густейшие тени, смутнейшие контуры, намекающие на то, где могут быть стены. Сердце не перестаёт колотиться.

И вот впереди снова свет. Слишком рано.

Мы замедляемся, но этот свет, кажется, не движется навстречу — и мы крадёмся вперёд, прижимаясь к стене. Каэрор молча велит Ташу ждать в ближайшей гробнице — всё тело иунктия дрожит, настоящее чудо, что он добрался до этого места — а сам скользит мимо меня и выглядывает за каменный угол следующего изгиба ущелья.

«О боги». Шёпот. Он оседает обратно на камень, опираясь на него, белый как мел. В его голосе — мука.

Он безнадёжно мотает головой, приглашая меня посмотреть. С упавшим сердцем я осторожно пристраиваюсь у угла и выглядываю. Параллельные красные полосы вдоль каждой из стен дают бо́льшую часть света — вещество с лезвий Собирателей нанесено каким-то образом на пол ущелья, на протяжении не менее ста футов. Всё, что попадает в зону их свечения, отчётливо видно.

Тела уложены аккуратными рядами между двумя полосами.

Их не меньше нескольких десятков — должно быть, большинство кабранцев, а может, и все они. Мы достаточно близко, чтобы видеть блестящие багровые пятна на их одеждах, гневные порезы на лицах и руках. Большинство я узнаю в лицо, хотя имён не знаю.

С полдюжины Собирателей зависло в тридцати футах над землёй, неподвижных, на страже. Ещё один стоит среди тел, спиной к нам. У меня на глазах он поднимает пульсирующие красным лезвия. Обрушивает оба разом на грудь женщины.

Она вскрикивает, выгибаясь навстречу жгучим клинкам, пронзившим её тело, и начинает говорить.

Я вздрагиваю и отшатываюсь. Смотрю на Каэрора. Он устремил взгляд в пустоту. Впервые с нашей встречи свет полностью угас из его глаз. Не знаю, что ему сказать.

«Нам не добраться до садов.» Всё во мне хочет выразить сочувствие, но нет времени задерживаться — не сейчас. «Они ждут прямо снаружи.»

«Часть Собирателей, должно быть, направилась прямо сюда. Они знали. Кого-то поймали. Они знали.» Каэрор дышит этими словами в пустоту, а потом словно приходит в себя. Моргает, сжимает кулаки, выпрямляется. «Боги. Мы в ловушке.»

Мы жмёмся в тени ближайшей гробницы, хотя толку от этого немного. Пытаемся думать сквозь страх. «Ты уверен, что другого выхода нет?»

Каэрор мрачно кивает — совершенно уверенный. Я снова рискую выглянуть за угол. Жнец отошёл от женщины и теперь бесстрастно слушает мужчину, который корчится и стонет, выдавая свои тайны, пока лезвия пронзают его насквозь. «Что с ними будет?»

«То же, что с любым, кого они поймают, полагаю», — говорит Каэрор пустым голосом.

«Значит, их отвезут в Дуат.»

Он смотрит на меня. «Они пронзят их своими Витаэриями, чтобы убедиться, что те доживут до конца пути. Понесут их с лезвием через сердце.» Он видит, о чём я думаю. «Это не сработает, Вис.»

«Может, сработает, если я успею взять одного под контроль, прежде чем он попытается.» Мысли несутся вскачь. Тошнота и ужас от того, что предлагаю, даже пока говорю это. «Я беру под контроль Жнеца и заставляю его забрать меня. Это не так уж далеко от того, что мы и задумывали.»

«Все Собиратели полетят обратно вместе. Роем. Вот почему мы планировали отделить одного. Остальные заметят, что тебя несут.»

«Не заметят, если он меня тоже заколет.» Уроки Кадмоса нередко касались медицины и тела — те месяцы перед поступлением в Академию. «Рана в грудь меня не убьёт, если через меня будет торчать Витаэриум. Нужно только проследить, чтобы ничего жизненно важного не было задето. А это я смогу приказать Жнецу, если буду управлять им.»

«Гнилые боги, Вис. Это будет невыносимо. И тебе придётся притворяться мёртвым. Всё это время.»

«Я знаю.»

Мы смотрим друг на друга, и я вижу, как он хочет сказать «нет». Но у него нет ответов. Нет альтернатив. В конце концов молчание становится его согласием.

«Нам нужно отманить одного в сторону. Не сработает, если кто-то из остальных увидит», — говорю я тихо. Оглушённый тем, что это и правда происходит, но понимаю: нет времени сомневаться. «Нужно действовать прямо сейчас, пока те, кто ещё снаружи, не вернулись.»

«Это я могу.» Каэрор выдыхает. Мрачно и неохотно, но он видит необходимость так же ясно, как и я. Он указывает на гробницу. «Спрячься здесь. Мы с Ташем приведём его мимо, в следующую. Тебе нужно будет пропитать его и приказать не подавать знаков, что что-то не так, — прежде чем он поймёт, что ты рядом.»

Я смотрю на него: с тех пор как я появился, мы обсуждали, как мне управлять Жнецом, больше, чем что-либо другое. Он отвечает сухой, нервной усмешкой. Хлопает меня по плечу. «Ладно. Ладно. Удачи, Вис.»

Он делает паузу, будто хочет что-то добавить, потом морщится и нырякт в темноту.

Я прячусь в темноте гробницы, которую указал Каэрор; проходит минута — он, видимо, сообщает Ташу, что происходит, — а затем раздаётся кашель. Негромкий, даже в пустоте Кабра. Но достаточный, чтобы слабо отозваться эхом.

Ничего. Пять секунд. Десять.

Потом у моих ног по входному проёму скользит красный свет.

Сердце бьётся болезненными толчками. Один Жнец — я почти уверен; никаких наложившихся теней, которые указывали бы на разные источники света. Свечение замедляется и останавливается, словно то, что снаружи, оглядывается.

Тончайший скрип подошвы о камень из соседней гробницы. Свет снова движется — на этот раз стремительно. Заметно ярчает, сужаясь в щель под острым углом. Жнец заходит в вход соседней гробницы.

Нельзя колебаться. Я шагаю наружу — беззвучно и решительно. Широкая фигура стоит у самого порога, осматривает комнату, горящие лезвия пылают по бокам. Каэрор и Таш прячутся за саркофагом. Как только существо двинется вперёд, их обнаружат наверняка.

Три шага. Без колебаний. Хватаю его за плечо.

Это нелегко. Это не то же самое, что упражняться на спокойном и покорном Таше. Мышцы под моей рукой мгновенно напрягаются, и мне стоит огромных усилий удержаться, пока оно вздрагивает и выворачивается. Но постоянные тренировки за этот месяц, всё то усердие в Академии и занятия на Вилле Телимус до этого — всё это оправдывает себя. Я продавливаюсь сквозь сопротивление. Пропитываю его и изо всех сил стараюсь видеть перед собой не чудовище, а человека. Просто ещё одного человека, застигнутого врасплох.

Связь.

Жнец здесь. Я не слышу его мыслей — с Ташем тоже никогда не мог, — но ощущаю его так, как это неловко-близко. Его чувства все здесь, если захочу воспользоваться.

«Ничего не делай, что могло бы привлечь к нам внимание. Оставайся на месте.» Я выдавливаю слова шёпотом. Дёргаю руку прочь, едва сказав их. Отшатываюсь назад, страх угрожает сосредоточенности, пока жду со стучащей кровью и затаённым дыханием — нет ли знаков, что попытка не удалась.

Жнец просто стоит. Неподвижно.

Я выдыхаю. Ты всё ещё связан с остальными Собирателями? Кивни, если да. Я думаю эти слова, как будто произношу их вслух. Представляю, что направляю их мысленному образу существа. Посылать такие невербальные команды ясными мыслями труднее. Но разумно.

Оно кивает.

У тебя есть имя? Скажи тихо, если есть. Знать, иметь слово, которое иунктий считает собой, кажется, помогает.

Оно раскрывает рот, и вырывается слабый, дрожащий стон. Я сжимаю кулаки. Не могу рисковать и смотреть, но похоже, что у него нет языка.

Затем, к моему осторожному изумлению, оно использует своё горящее обсидиановое лезвие, чтобы осветить что-то на затылке. Татуировка. Аккуратная, маленькая и чёрная. Я смотрю пристальнее.

Дуодецим — твоё имя? Я морщусь, когда оно кивает. Написано словом, а не цифрой, но на ветусианском это означает «двенадцать». Сомневаюсь, что это имя при рождении. Проверь несколько следующих гробниц, не глядя на меня, Дуодецим. Делай это как можно медленнее, не вызывая подозрений. Я не могу рисковать тем, что оно взглянет на нас — вдруг Ка наблюдает через его глаза.

Я жду, пока Дуодецим послушно не отойдёт, и только потом шепчу в возобновившуюся темноту. — Сработало.

Силуэты Каэрора и Таша появляются из-за саркофага, и я скорее ощущаю, чем слышу возбуждение друга, когда он сжимает моё плечо в порыве радостного торжества. — Отлично сделано.

— Теперь нам просто нужно, чтобы вы двое были в безопасности. Я мог бы велеть Жнецу отвлечь остальных у входа в сад, уманить их, чтобы вы могли…

— Нет. — Каэрор прерывает меня мягко. Существо в соседней гробнице заканчивает проверку быстрее, чем мне хотелось бы, и выходит — алый свет на миг обдаёт нас, пока оно переходит к следующей. Выражение лица Каэрора напряжённо, но решительно, когда темнота снова поглощает его. — Слишком рискованно. Они поймут, что что-то не так, а твоё проникновение в Дуат слишком важно.

— Тогда что?

— У меня есть идея, но времени на объяснения нет. Каждая секунда промедления — это секунда, когда остальные Собиратели могут заметить, что этого не хватает. — Он снимает Витаэриум с руки и вкладывает мне в ладонь. — Тебе это понадобится.

Я отталкиваю его руку. — Тебе тоже.

— За садом есть пара запасных. И если я не попаду туда в течение следующего часа, то всё равно умру. Но если ты хочешь пережить то, что задумал…

Я колеблюсь, разрываясь между желанием возразить и раздражением от понимания, что не могу. Прячу его Витаэриум вместе со своим, пристегнув оба к бедру, и вздрагиваю от нового прилива силы. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Мне достался лучший жребий, чем тебе. — Он смеётся дрожащим смехом. Такой же напуганный, как и я. Его болезненная усмешка снова на миг окрашивается алым, когда Жнец скользит к следующей гробнице. — И Вис? То, что ты собираешься сделать? Это единственное, что имеет значение. У тебя есть шанс спасти людей, которых мы любим. У тебя есть шанс спасти миры, и если бы мне пришлось выбирать, кому доверить эту ответственность, — это был бы ты.

Он обнимает меня — коротко и крепко, — затем резко отрывается и уходит вместе с Тошем в темноту Кабра.

Я остаюсь один в тенистой арке, и хотя знаю, что должен делать дальше, страх сковывает меня.

Обещанная боль нередко хуже самой боли — говаривала мать. Тягостное предчувствие заставляет меня колебаться; алый свет то разгорается, то гаснет — Дуодецим снова переходит дальше. Похоже, у меня не так много времени, прежде чем его отсутствие станет подозрительным.

Я отступаю в гробницу. Сосредотачиваюсь на связи в своём сознании.

Вернись и снова обыщи первую гробницу, Дуодецим. Я приседаю за саркофагом. Ищи тщательно, и когда найдёшь меня, веди себя, как обычно, но нанеси удар так, чтобы я выжил. Постарайся сделать так, чтобы любому наблюдателю казалось, будто ты меня убил. Я мысленно указываю нужное место на груди. Минуя лёгкие и артерии. Не слишком очевидно далеко от сердца. Затем положи меня к остальным телам, а когда придёт время, позаботься о том, чтобы доставить меня в Дуат живым.

Проходят секунды. Потом алый свет вползает в комнату. Крадётся по камню. Я ещё глубже вжимаюсь в тень саркофага, вопреки самому себе. Во рту пересохло. Дыхание мучительно прерывисто. Я живу в кошмаре, от которого нет пробуждения.

Жнец заполняет всё моё поле зрения, его алые клинки слепят. Я пятюсь. Яростно сдерживаю порыв передумать — велеть ему просто уйти и надеяться, что найду другой путь. Каэрор ушёл, все остальные здесь мертвы. Это мой единственный шанс не только попасть в Дуат, но и выжить.

Оно делает шаг вперёд, я выставляю руки в инстинктивной защите; оно отбивает их, прорезая глубоко, оставляя жгучие раны поперёк рук — такие же, как у тех, кого я видел раньше.

Потом оно поднимает гранитный клинок и плавным, стремительным движением пронзает им меня.

Я изо всех сил стараюсь не дать себе волю, и всё же вырывается мучительный, потрясённый крик. Огонь пульсирует в груди. Я ощущаю кровь — прикусил язык, — и сдавливаю звук до тихого стона. Настоящая паника застилает разум вместе с болью. Это не сработает. Это не сработает.

Меня поднимают на пронзившем клинке; лезвие режет глубже, и с губ срывается тихий стон. Каждый мускул кричит против инстинкта свернуться, сместиться и попытаться облегчить вред, который причиняет клинок. Но я делаю всё возможное, чтобы принудить себя к неподвижности. Делаю дрожащий, поверхностный вдох — хотя даже он позволяет острой кромке камня вырезать новые борозды в плоти. Боль никуда не ушла, но на неё что-то наступает. Она не утихает — её заглушает нахлынувший поток свежей жизненной силы, что течёт из клинка в меня. Сквозь меня. Скапливается вокруг раны и запечатывает её как может. Самая страшная агония вдруг отступает, хотя жжение остаётся мучительно ощутимым.

Я позволяю себе обмякнуть. Дай мне видеть твоими глазами, Дуодецим.

Тошнотворный рывок зрения — разрыв между тем, что я вижу, и тем, что делает моё тело. Но я тренировался и к этому. Я смотрю, как Жнец бесстрастно доставляет моё окровавленное тело в ряд, вытаскивает пылающий клинок из груди и снова занимает своё место среди собратьев, охраняя пространство.

Я лежу там. Вижу себя издали, внизу. Моя Витаэрии не даёт мне потерять сознание, не позволяет ране стать смертельной. Каждый вдох осторожно мелкий, натужный и мучительный. По меньшей мере одно ребро сломано. Порезы, меньшие лишь по сравнению с раной на груди, покрывают руки. Ярко-красные линии, которые не кровоточат — благодаря влитой в меня Воле.

Я чувствую себя очевидной приманкой, но остальные Собиратели даже не взглядывают на меня — их опрос мёртвых, похоже, закончен. Боль длится дольше, чем я могу описать, а потом — движение. Другие Собиратели собирают часть дальних тел.

Прежде чем успеваю запаниковать, Дуодецим уже спускается. Захватывает меня. Слишком далеко от остальных, чтобы они могли услышать тихий мучительный стон, вырвавшийся у меня с губ, когда он вонзает жало снова.

Мы взмываем в воздух. Дыхание перехватывает, боль усиливается, и я чувствую, как сознание ускользает, но держусь изо всех сил. Уже близко. Вот оно.

Я плыву в туманном мареве страданий сквозь безлюдный Кабр. Меня тащат через узкий тоннель, всем телом скребя о камень, а затем — в ледяную ночь пустыни.

Не знаю, как мне удаётся выжить. Какая-то часть меня укрывается за глазами Жнеца, хотя это ничуть не притупляет боль. Мы движемся стаей, роем, небо потемнело от скрученных силуэтов, несущих тела, пронзённые светящимся красным. В основном я позволяю Дуодециму управлять собственным телом, но время от времени заставляю его наблюдать за остальными, оценивая их движения, их действия. Больше всего — пытаясь отвлечь себя.

Впрочем, смотреть особо не на что. Они бесстрастны, глядят прямо перед собой и движутся как единое целое, каждое движение жутковато схоже с движением соседа. Именно так, как настаивал Каэрор. Опираются на человеческие чувства, но не являются людьми. Копии друг друга, предсказуемые в действии и реакции, и лишь различная физическая сила их тел служит переменной.

Монотонный серебристый песок. Острый холод режет голый торс и лицо. Каждый миг — целая вечность, в которую я хочу лишь одного: пошевелиться, сменить положение — найти хоть такое, при котором грудь не кричит от боли.

Но я выдерживаю.

И вот наконец мы достигаем мерцающего в лунном свете обсидиана Дуата.