XX

«МНЕ НУЖНО ПОДЫШАТЬ ВОЗДУХОМ».

Я провёл большую часть последнего часа, знакомясь с людьми, которые только что передали мне половину своей Воли. Все они безупречно вежливы; некоторые — до неловкости льстивы. Я терплю последних с максимально возможной благосклонностью. Всё это формальность: Ливия, без сомнения, является предполагаемым представителем группы. Скорее всего, после окончания здесь у меня не будет особого прямого контакта ни с кем из остальных.

— Мы во дворе, — произносит Ливия тоном, выражающим полное безразличие.

— Всего пару минут. Привыкать к такому количеству Воли оказалось труднее, чем я думал. — Покажи немного уязвимости. Иногда это помогает.

— Тебе нельзя уходить.

— Тогда пойди со мной. — Я одариваю её тем, что надеюсь выглядит как обаятельная улыбка.

— Ты понимаешь, что это тоже будет уходом, да?

— Полагаю. — Я пожимаю плечами, не переставая улыбаться. Делаю тон лёгким. Вэк. — Просто хотел прочистить голову перед Распределением.

— Ясная голова не поможет, если ты будешь мёртв. — Её тон граничит со скандалом, невзирая на её возраст. Впрочем, я не могу её осуждать. Возражение очевидное, и я лишь тщетно надеялся, что она не решится его высказать. — Предполагалось, что Распределение сегодня — тайна, но та толпа снаружи собралась ради тебя. Ты не находишь это странным? Отличный способ спрятать убийцу.

— Вот почему ворота всё ещё заперты?

— Полагаю, да. — Она щурится на меня. Не могу понять — подозрение это или что-то иное. — Прогуляйся по территории, если тебе нужно, Катен. Но через пятнадцать минут мы уезжаем.

Я принимаю совет с кивком, снова задумываясь о её резкости — особенно по сравнению со всеми остальными. Ливия удаляется, и я скользю через арку в тень колоннады, пока кто-нибудь не принял одиночество за доступность.

Пятнадцать минут. Боги гнилые.

Если экипаж на Воле едет так же, как другие в Катене, то он двинется быстро, как только откроются ворота, и будет просто ожидать, что толпа разойдётся в стороны. Я мог бы высунуть руку из окна, пожалуй. Если бы Эйдин был на месте, этого хватило бы. Но он даже не знает, что Распределение проводится в другом месте; ему пришлось бы заметить экипаж, понять, что я внутри, и достаточно приблизиться в толпе, чтобы коснуться меня — и всё это за несколько секунд с момента нашего появления.

Я бегу вверх по лестнице, затем по следующей, воссоздавая в уме внешний вид здания. На первом и втором этажах окон не было, но на третьем — балкон. Небольшой, но он точно там.

По внутренним террасам прохаживается несколько человек, однако никто не обращает на меня внимания, пока я пробую первую дверь. Заглядываю внутрь. Открыта, но здесь только окна.

Следующая заперта на Волю. Вэк. Туда не пробраться.

В третьей в дальнем конце — высокая стеклянная дверь. За ней виднеется каменный парапет.

Проскальзываю внутрь. Тороплюсь к балкону. Мельтешащая толпа внизу ещё больше, чем когда я приехал, — она запрудила и без того оживлённую улицу Катена. Я обшариваю взглядом людской рой в поисках хоть какого-то признака Эйдина — обычно он выделяется: рыжие волосы, бледная кожа, внушительные габариты, — но не вижу его. Что, впрочем, не означает, что его здесь нет. Если он здесь, то с учётом нынешних разногласий в Катене, он, судя по всему, весьма благоразумно держится на окраинах и надеется, что его не узнают как человека из Военного ведомства.

За спиной щёлкает закрывшаяся дверь. — Весьма популярный человек, Катен.

Я резко оборачиваюсь. Незнакомец неспешно движется ко мне — белый шрам от подбородка до лба растянут в жизнерадостной ухмылке. Моя рука дёргается к пустому месту на поясе, где обычно бывает кинжал. — Ты. — Глубокий вдох. Подавляю мгновенную ярость, грозящую выплеснуться через край. Релуция говорила, что он выйдет на связь, но сейчас для этого хуже момента не придумать.

— Именно.

— Чего тебе нужно? Скоро придут меня искать.

— Не бойся. Мы недолго. — Он расхаживает туда-сюда. Беспокойный, всё время в движении. Нож в руке. Тот же, что и на Юдициуме, кажется. Он играет им рассеянно. Острый металл скользит между пальцами. Изучающий взгляд не отрывается от меня. — Поначалу я действительно намеревался подгадать наш небольшой разговор к твоему сегодняшнему утреннему испытанию. Но оказалось, что ты справился с ним полностью самостоятельно. — Он одобрительно улыбается.

— Ты знал об этом? — Осторожность на мгновение забыта. — Меня предупредили, что возьмут кровь, но что за все эти вопросы?

— Это был тест mendax animus. — Видит моё непонимание. Небрежно машет рукой. — Трудно объяснить. Главное, что ты прошёл его. А теперь тебе нужно преуспеть в Распределении.

— Именно к этому я и стремлюсь, — говорю я сухо, понимая, что моё любопытство не будет вознаграждено продолжением. Да и времени тратить нет: меньше десяти минут до того, как меня должны вывезти за те ворота.

— Разумеется. Разумеется. Но ты… ослаблен. Это будет непросто.

— Знаю. — Больно не возражать, но Воля требует физической подготовки, чтобы ею пользоваться. Недостаток неоспорим.

— Я могу помочь, если тебя это интересует.

— Как?

Он цокает языком. — Манеры, дорогой мальчик!

Челюсть сжимается. Я так и не был уверен, убил ли этот человек кого-то из моих однокурсников или просто был с теми, кто это сделал. Но времени нет, и он прав. Если он может помочь… — Пожалуйста.

— Хм. — Он приподнимает бровь. — Неубедительно, но мне и вправду любопытно, на что ты способен. Ты всё ещё можешь чувствовать Волю вокруг нас?

Часть меня хочет спросить или уклониться, но я уже знаю, о чём он говорит. Я много думал об этом в прошлом месяце, и это единственное, что имеет смысл. — Нет. Оно угасло после Юдициума. Хотя ненадолго вернулось, когда я прикоснулся к Колонне Авроры.

— Со временем оно вернётся, когда ты научишься искать его. При условии, что в Луцеуме всё остаётся благополучно. — Он вздыхает. — Это необязательно, но является превосходным дополнением к способности, которую ты называешь Усвоением. Усвоение позволяет тебе взять под контроль любую Волю, вложенную во что-либо, независимо от того, кто её вложил.

Я издаю недоверчивый смешок. Сначала уверен, что неправильно понял, а потом, под твёрдым взглядом этого человека, — что он безумен. — Это невозможно.

— И чувствовать сосредоточения Воли тоже невозможно. И всё же ты это испытал. Наряду со многими другими «невозможными» вещами — в последнее время, без сомнения. — Он пожимает плечами. — Верь мне или нет, Катен. Но если ты прикоснёшься к предмету, который был наполнен силой, ты можешь использовать заключённую в нём Волю.

Тишина. Мысли несутся вскачь. Это противоречит всему, чему нас учили в Академии. — Как?

— Насколько я понимаю, тебе нужно просто вступить в физический контакт и удерживать предмет в уме, словно именно ты его наполняешь. Помимо этого? — Он снова пожимает плечами. — Радость открытия, мой мальчик. У меня самого никогда не было такой способности.

Я хмурюсь. — Очень полезно.

— И всё же стоит знать, учитывая твоё положение. Особенно если ты не собираешься возвращать себе остальную Волю от того, кому уступаешь.

Я затаиваю дыхание. — Он должен быть снаружи. В толпе. Но они закрыли ворота, никого не впускают. Я не знаю, как до него добраться. — Может быть, у него есть способ помочь.

Рот мужчины кривится. Насмешка — он бросает взгляд в длинное окно. — А, — говорит он с извиняющимися нотками в голосе.

Я смотрю на него. Намёк достаточно ясен. — Это были вы? Вы сказали людям, что я буду здесь?

Он разводит руками. Не столько с сожалением, сколько давая понять, что считал это необходимым. — Закрытые ворота — это слабая охрана. Меньше глаз. Больше пространства для таких разговоров, как этот. И я действительно думал, что это утро окажется куда сложнее.

Я выдыхаю. Раздражённый. Чувствую, как секунды утекают. Он не собирается помогать с Эйдином. Боги, он по-прежнему, кажется, больше всего забавляется всем этим. — Как вам удалось убедить столько людей прийти?

— Убедить их? Мой мальчик. Мне нужно было лишь шепнуть твоё имя; Катен и так ни о чём другом не говорит. Волнующий образ прославленного героя, которому вновь брошен вызов. Справится ли он? Обошлись ли с ним несправедливо, как его прежние победы так тщательно замалчивались? Поглотит ли его молодость политическая машина Сената? — Театральный тон, он упивается драматизмом этих вопросов. — Вы, конечно, знаете о разногласиях между Управлением, Военным ведомством и Религией, но думаете ли вы, что это действительно важно для Октавов и Септимов, которые возделывают поля и работают в шахтах? Нет. Они смотрят в страхе. Они задаются вопросом, когда амбиции их вышестоящих приведут к гибели их детей. И вот на этом фоне — ты. Человек, который спас их. Человек, который выживает. Эти люди отчаянно нуждаются в герое, Катен. Хотя тебя и прятали от всех, твоя популярность лишь растёт.

Я молчу, когда он заканчивает. Мысли несутся вскачь. Он прав; я был настолько заперт, что понятия не имею, что обо мне думают люди сейчас. То, что он описывает, далеко не однозначно выгодно: каждый сенатор внутри Управления и за его пределами будет настороженно относиться к такой популярности.

Но у этого могут быть и свои применения.

Незнакомец машет рукой, продолжая ходить по комнате. — Наше время на исходе, поэтому слушайте внимательно. Через пять месяцев, на Празднике Плетуны, на Форуме соберётся собрание, как это бывает каждый год. Тебе нужно там присутствовать, и тебе нужно убедиться, что все тебя видят. По-настоящему обратят внимание. Тебе также понадобится способ скрыть свою личность той ночью, когда придёт время. Маска. Что-нибудь, чтобы скрыть отсутствующую руку. — Он делает паузу. — И до тех пор ты обязан научиться выполнять Усыновление.

— Зачем?

Он усмехается. — Ты знаешь, что не стоит спрашивать.

Я чувствую, как рука сжимается в кулак. Этот список, который он мне дал… звучит не обнадёживающе. — А если я откажусь?

Улыбка исчезает с его лица. Впервые он перестаёт двигаться. — Ты знаешь, что не стоит спрашивать.

Мне трудно дышать. Руки этого человека так же обагрены кровью, как и руки Релуции, но в отличие от неё, похоже, они стали такими без какой-либо причины. — Так всё это снова ради Ангвиса?

— Полагаю. Но и ради куда более грандиозных вещей, Катен. Ради мира. Вы замечали, как ярко сияет Колонна Авроры? Время истекает. — Он бросает взгляд в сторону двери. — Но если это поможет подсластить сделку — как только вы сделаете то, о чём я прошу, я отдам вам каждого сенатора, который согласился на нашу маленькую авантюру на Соливагусе. Имена каждого мужчины и каждой женщины в Катене, кто знал, что ваши друзья погибнут.

Я застываю. Ощущение времени исчезает. — Зачем вы это сделаете?

— Потому что они мне больше не нужны. Но ты нужен. — Его улыбка обнажает слишком много зубов. — До тех пор, Катен.

Воздух искривляется, и прежде чем я успеваю пошевелиться, прежде чем успеваю что-либо сказать, он исчезает.

Я ХОЖУ ПО КОМНАТЕ. ПЯТЬ МИНУТ, ЕСЛИ НЕ МЕНЬШЕ, ДО ТОГО МОМЕНТА, КАК ЛИВИЯ УКАЗАЛА на то, что нам пора уходить. Разговор с этим человеком — у меня по-прежнему нет для него имени — выбил меня из колеи, особенно его прощальные слова. Но у меня нет времени это переварить.

Я собираюсь с духом и выхожу на залитый солнцем балкон.

Несколько секунд — ничего. Затем крик. Одинокое приветствие, к которому присоединяются другие, пока оно не превращается в возбуждённую волну шума. Кто-то заметил меня, увидел пустой рукав. Пальцы указывают, голоса поднимаются; люди взывают ко мне, с воодушевлением пытаясь о чём-то спросить или что-то сообщить, но отдельные голоса теряются в какофонии.

Я отчаянно вглядываюсь в них. Они слишком плотно сбились, слишком возбуждены, чтобы разглядеть, есть ли там мой друг. Но то, что я могу видеть, — это их усталость. Даже на расстоянии, даже сквозь радостное возбуждение от моего появления, она читается в каждом крике и каждой черте лица. Её можно узнать лишь потому, насколько она привычна.

«Привет, друзья!» — кричу я, поднимая руку, прося тишины, которая быстро наступает. Мрачно благодарен за Волю моих Септимов, позволяющую моему разуму двигаться достаточно быстро для этого. Я всегда ненавидел публичные выступления. «Спасибо, что пришли. Сегодня у меня мало времени, но я хотел сказать вам это напрямую. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня, потому что именно вы — сердце нашей великой Республики и именно вы, на мой взгляд, больше всех заслуживаете её благ.» Я в полной мере использую ораторские навыки, которые в меня вколачивали на протяжении последнего года. Стратегические перепады голоса. Драматические паузы. Выразительные жесты руками, хотя некоторые из них я не могу выполнять в полной мере по очевидным причинам.

Недовольный ропот согласия в наступившей тишине. Лица подняты ко мне — ещё более напряжённые, чем прежде.

Я продолжаю. «Два месяца назад, когда я восстанавливался после ранений, мне представили человека, получившего увечье, схожее с моим. Он только что вернулся в Дедитию после двадцати лет службы. Бутария, потом Ныринпк, потом Аквирия. Двадцать лет.» Какая-то часть меня осознаёт, что я ещё могу остановиться. Вероятно, должен остановиться. Как ни благородно это дело, его поддержка не прибавит мне очков в Сенате. «Молодым, только что женившимся человеком, ему обещали богатство и продвижение по службе. Он не нашёл ни того ни другого. Вместо этого он вернулся домой всё тем же Септимом — и обнаружил, что его семья голодает, а жена была вынуждена продать его ферму тем самым сенаторам, которые его и отправили.»

Это выдумано, но подобное случается настолько часто, что никто не усомнится. Я вижу внизу устремлённые ко мне взгляды. Внимание приковано. Они слышат в моих словах собственную историю.

«С того дня я ходил среди вас здесь, в городе, который должен быть величайшим в мире. Я ходил по её улицам и слышал ваши истории — истории, пугающе похожие на ту первую. Я видел ваши лица, видел вашу боль и плакал.» Я делаю глубокий вдох. Достаточно долго. Если Эйдин там, внизу, он к этому моменту непременно прислушивается. «Поэтому я даю вам слово прямо сейчас. Я поддержу Магнуса Секста Аквилу и его требование земельной реформы. Cerbyd nawr. Я присоединю свой голос к тысячам тех, кто уже взывает к справедливому перераспределению собственности, чтобы вы снова могли пожинать плоды собственного труда.» Я делаю паузу. Даю тишине накрыть их — лишь на секунду. Затем поднимаю кулак — в знак солидарности и прощания. «Это я клянусь вам. Я с вами. Вместе мы сильнее, друзья мои.»

Я оборачиваюсь и схожу с балкона.

«КАТЕНИК!» Рёв преследует меня обратно в комнату. Звенит стеклом, когда я закрываю дверь. «КАТЕНИК!»

Сердце колотится. Cerbyd nawr. «Экипаж сейчас.» Кимрийский вышел неловко — вся попытка была неловкой. Но если бы я дал всей толпе знать, что собираюсь уходить, задача Эйдина добраться до меня стала бы бесконечно сложнее. А кимрийский — официально мёртвый язык, который вряд ли узнает или легко запомнит кто-либо из тех, кто был внизу. Если мне не не не везёт, эти два слова будут отброшены как нечто, что просто не расслышали. Забыты при любом пересказе.

Дверь распахивается почти сразу после того, как я закрыл ту, что ведёт на балкон, и Ливия смотрит на меня с яростью. «Ты только что произносил здесь гнилую речь, Катеник?»

Скандирования снаружи продолжают разносить моё имя.

«Ах. Ну… — я скалюсь в виноватом подобии улыбки.

«Боги в могилах.» Она качает головой с отвращением. Без тени веселья. «Идём. Пора уходить.»

Мы идём обратно во двор, где ждёт богато убранный экипаж на Воле, а на козлах сидит зоркий Дарий. Ливия садится вместе со мной. Меньше чем через минуту ворота открываются и мы рывком трогаемся в путь.

«Тебе следует задёрнуть занавеску», — замечает Ливия.

«Важно, чтобы они видели меня. Чтобы знали, что я не прячусь.»

Она закатывает глаза, но не спорит.

Экипаж вкатывается в запруженную улицу. Мы уже набираем скорость — наш возница стремится разогнать собравшихся зевак.

«Катеник!» — один выкрик взлетает вверх, а за ним и другие голоса. Я высовываюсь из окна и ухмыляюсь, поднимаю руку и тяну её наружу. Принимаю восторженные хлопки и мимолётные пожатия рук толпы, пока экипаж замедляется на повороте и они окружают нас.

И тут — энергия.

Она захлёстывает меня в мгновение ока, в один миг. Я даже не вижу Эйдина, хотя он должен быть рядом — а он далеко не маленький человек. Но вдруг кровь стремительно несётся по венам. Всё обретает резкость.

Я ещё несколько секунд высовываюсь наружу, затем откидываюсь обратно на сиденье. Лицо невозмутимо. Скрываю все признаки своего полнейшего, полнейшего облегчения.

Ливия смотрит на меня с презрением, затем отворачивается и уставляется в своё окно на проплывающий мимо Катен. Я изучаю затылок её головы. «Ты знаешь, куда мы едем?»

«Шакка.»

«Зачем?»

«Политика.» Пауза, и затем, в виде уступки: «Подробностей не знаю.»

Звук камня под колёсами заполняет пространство между нами; я готов позволить ему продолжаться, но мне предстоит работать с Ливией в обозримом будущем. Мне нужно наладить хоть какой-то контакт. «Итак. Вы проходили эти испытания?»

«Конечно.» Пренебрежительно. Воспринимает это как глупый вопрос, а не попытку завязать разговор. Стараюсь не раздражаться.

«Каковы они были?»

«Достаточно простые.» По-прежнему не отворачивается от созерцания проплывающего города. Мне кажется, она на этом и остановится, но затем она вздыхает. «Тебе нужно будет продемонстрировать свою силу. Сколько ты можешь поднять при самонасыщении. Затем — можешь ли ты насыщать предметы и сколько одновременно. Нужна ли тебе прямая видимость, чтобы поддерживать насыщение. Вот такого рода вещи.»

«Странные навыки для испытания Распределения. Все они ведь поддаются улучшению с тренировками, не так ли?»

«Смысл в том, чтобы измерить твои природные способности, до того, как ты сможешь практиковаться.» Её нетерпение говорит, что это должно быть очевидно. «Думай о Распределении как об измерении твоего… потолка с точки зрения таланта. Результаты будут сопровождать тебя всю оставшуюся жизнь.»

«Значит, стоит постараться.» — Я через силу ухмыляюсь.

Это не производит желаемого эффекта. Глаза Ливии сужаются. «Всё, что ты делаешь отныне, — отражение на Управлении, Катен. На моём отце. Так что да. Тебе, чёрт возьми, следует так думать».

Скрип и грохот кареты снова повисают между нами.

«Я… чем-то тебя обидел?» Я в растерянности. Я не ожидал, что меня будут принимать как родного, но ведь я был другом её брата.

«Почему ты так решил?»

«Потому что… ты кажешься немного… воинственной?»

«Ты предпочёл бы, чтобы я была запугана?»

«Это сделало бы тебя более вежливой?»

Губы Ливии скривились в гримасе. Она угрюмо смотрит вперёд.

Я развожу руками. «Послушай, нам нужно работать вместе. Если у тебя есть ко мне претензии — сейчас самое время их высказать».

«Претензии?» Ливия не смотрит на меня. Её щёки пылают гневом. «Мои претензии в том, что я тебе не доверяю. Ни капли».

«Твой брат доверял».

«И теперь он мёртв». Она наконец поворачивается и смотрит на меня с яростью. Её глаза блестят. Её голос — лёд. «Он мёртв, Катен, а ты используешь горе моего отца, чтобы отомстить за него. Может, ты и герой. Но в чём смысл героев, если они не спасают тех, кого любишь?» В её голосе — надлом из печали, и отчаяния, и пустоты. Она вновь отворачивается к окну, и каждая линия её тела застыла в подчёркнутом безразличии к моему присутствию и любому продолжению разговора. «Неважно. Ты провалишься сегодня, твоя звезда закатится, и скоро ты навсегда исчезнешь из жизни моей семьи».

Я смотрю на неё. Открываю рот, чтобы что-то сказать. Решаю промолчать. Сейчас ничто из сказанного не поможет. Иногда людям просто нужно время.

А иногда и это не работает.

Мы движемся к моему Распределительному экзамену в мрачном, тягостном молчании.