XIX

ВОЛЯ, КАК НАС СНОВА И СНОВА УЧИЛИ В АКАДЕМИИ, — это дар. Не просто в том смысле, что это нечто доброе и удивительное, но в том, что это буквально дар: его можно только отдать, но никогда нельзя взять.

Ещё одна из великих лжей Иерархии. Пожалуй, величайшая. И всё же, возможно, также и величайшая их истина. Как и любая сила, её можно принудить. Вырвать в борьбе. Потребовать. Испросить под ложным предлогом. Но в конечном счёте именно передача всегда является главным. Она может быть вынужденной. Она может происходить оттого, что этого ожидают, давят. Она может быть даже последним средством перед лицом самой смерти.

Причины никогда не имеют значения. Это всегда выбор. Всегда личная ответственность.

Пока мой ликтор ведёт меня сквозь на удивление большую толпу, скандирующую моё имя, и за массивные стены из песчаника комплекса Альта Семита Управления, пронизанного острым летним рассветом, раскраивающим Катен, это знание давит на меня. Я не глупец; я понимаю, что альтернатива была бы не менее неприемлема. Бежать, прятаться от убийства моего друга, притворяться, что моё воздержание стоит дороже справедливости. Это единственный способ понять, что произошло на Соливагусе. Это единственный способ, которым те, кто несёт ответственность за смерть Каллида и за гибель столь многих других, получат по заслугам.

Это не делает сегодняшний день — и долгие два месяца, ему предшествовавших — менее настоящим кошмаром.

Я бреду следом за коренастым, лохматым Секстом, который сопроводил меня сюда: одним из сменных ликторов, предоставленных в аренду Тертием Эрицием, служащих одновременно телохранителями и надоедливыми тенями — наказание за мой визит в Ланистию. Мою внутреннюю пустоту усиливает странная боль в груди этим утром, не говоря уже о физической тяжести в конечностях и умственном оцепенении, сопровождающем моё уступление. Вчера ночью я тайно выбрался, снова увидел Эйдина, и всё прошло настолько гладко, насколько я мог надеяться. Но во мне чего-то не хватает. Даже зная, что это хранит мой друг, я не могу избавиться от боли столь ощутимого умаления себя.

Вход во двор широк и величествен, со всех сторон окружён многоярусными балконами, поднимающимися над тополями и фонтанами. В центре двора в булыжную мостовую вделан массивный синий символ Иерархии. Когда мы входим, здесь в основном пусто, и немногих людей, бродящих по углам, я не узнаю. Это не слишком удивительно. Это огромный обнесённый стенами комплекс, занимающий почти пять акров Альта Семиты и состоящий из множества разных входов и соединённых между собой строений. Седьмые и Шестые из Академии прошли через это несколько недель назад. Я сомневаюсь, что вообще увижу Аэкву и остальных знакомых мне людей сегодня, пока нас не соберут в центральном саду для экзамена по Распределению.

За спиной я слышу гулкий звук закрывающихся ворот комплекса. Глухой удар засова.

— Почему закрывают ворота? — Тревога пробегает по моему рассудку.

— Не знаю, Катениканец. — Ликтор, Дарий, отвечает с той же холодной вежливостью и скудостью информации, что и на большинство моих вопросов. Он и его пятеро сослуживцев не делали тайны из того, что им не нравится, как их используют. Традиция предписывает, что они охраняют только Тертия Эриция. Похоже, однако, что по мере того как подозрительность и недоверие всё глубже проникают в жизнь города, многие такие освящённые временем роли начинают превращаться в нечто более утилитарное.

На дальней стороне двора из-за тополей появляются трое. Двое — мужчины, почти одинаковые с коротко стриженными чёрными волосами, внушительным телосложением и тонированными очками. Они нависают позади третьей в группе — девушки, моложе меня. Лет шестнадцати, пожалуй. Смутно знакомой, хотя я не могу вспомнить, откуда.

— Катениканец? — окликает она, устремив взгляд на меня.

— Да. — Я оглядываюсь. Имя привлекло внимание: немногочисленные присутствующие прервали разговоры и бросают украдкой взгляды в мою сторону. — Где Магнус Тертий Эриций?

— Он встретит вас на церемонии уступления.

— Разве это не происходит первым? — Я не должен показывать, что знаю о проверке крови. Я стараюсь держаться бодро, вкладываю все силы в притворство оживлённости и воодушевления. Прошлой ночью я спал почти десять часов после уступления Эйдину — роскошь, которую мало кто из Октавов когда-либо получает. И всё равно чувствую себя так, словно мои сандалии сделаны из свинца.

— Не сегодня. Пожалуйста, следуйте за мной. — Она на мгновение останавливается, и её взгляд, обращённый к ликтору за моей спиной, теплеет, становясь извиняющимся и несравнимо более мягким. — Дарий, не могли бы вы подождать? Никто не может войти или выйти, пока это не будет закончено.

Вэк. Я едва успеваю сохранить невозмутимое лицо, пока Дарий уходит в другую часть комплекса. — Вы закрываете весь комплекс?

— Теперь, когда вы здесь. Вы последний, кто прибыл. — Никаких дальнейших объяснений, и по её тону ясно, что их не последует. Ещё одна мера безопасности? Напряжённость в городе никогда не была выше, и, учитывая, что время сегодняшнего экзамена в этом году должно было оставаться неизвестным широкой публике, толпа у ворот оказалась куда больше, чем я ожидал.

В конечном счёте, однако, её назначение не имеет значения. Важен её эффект. Эйдин не получит разрешения войти.

Мой отяжелевший ум работает с трудом, пока мы идём; раздражение от бессмысленных недель строго контролируемого распорядка и размытого однообразия грозит подняться и захлестнуть меня. Подъём до рассвета каждый день, час одиноких физических тренировок в пустом дворе. Медленно, медленно учусь приспосабливаться к потере руки. Потом утра, посвящённые изучению тонкостей устройства Катена. Сенат с его бесконечными, помпезными дебатами в Курии Катена, где всё решает красноречие, а вовсе не аргументы. Судебная система — ещё хуже. Однажды в Храме Джована мы наблюдали суд и последовавший приговор — превращение в Саппера — человека, попытавшегося защитить свою дочь от уступления.

Что-то маленькое во мне умерло, когда я не встал, не заявил о своём несогласии с его наказанием. Но это был его выбор — быть частью Иерархии.

Как и мой.

Я прищуриваюсь, пытаясь вспомнить знакомую девушку, которая ведёт меня к самому дальнему строению. Встречал ли я её раньше? Вполне возможно. Последние семь недель мои послеполудни были заняты мелкими поручениями для элиты Управления — рукопожатие за рукопожатием с новыми людьми. Таков способ Терция Эриция дать мне возможность завязать нужные связи. Я достаточно старательно занимался этим делом, но оно принесло и дополнительную пользу: постепенно я узнавал неустроенный клубок улиц Катена. Тёмные углы Прэдиума, обманчивые высоты Альта-Семиты. У каждого квартала свой характер, свои правила. В Эсквилае я прячу отсутствующую руку, зная, что толпа набросится на меня, если узнает. В Сарцинии прячу её потому, что иначе военные преторианцы почти наверняка будут намеренно задерживать меня без всякого повода.

А это знание, в свою очередь, позволило мне передвигаться незаметно по вечерам. Найти дорогу к спрятанной кузнице в Сарцинии, куда Кварт Элев организовал мне доступ, и, несмотря на усталость, работать допоздна, не будучи ни замеченным, ни потревоженным.

«Стой.» Я вздрагиваю, когда наконец узнаю идущую впереди девушку. Её длинные каштановые волосы заплетены в косу, но несколько свободных прядей вьются локонами. Она не такая изнурённо худая, как её отец или Каллид, но всё же стройного телосложения. Тёмная кожа и острые, оценивающие карие глаза. Мельком я видел её на похоронах. «Ты сестра Каллида. Ливия?»

«Да.» Та же напряжённая официальность, отрезающая возможность разговора.

Я всё равно пытаюсь. «Приятно наконец познакомиться. Он много о тебе говорил.»

Её чопорная маска чуть дрогнула, но тут же вернулась на место. Никакого ответа.

Я подавляю усталое раздражение — в нынешнем состоянии слишком легко потерять над собой контроль — и иду следом за Ливией под изящной пирамидальной аркой внутрь здания, затем через атриум и вниз по широкому лестничному пролёту. Толстый песчаник продолжает выстилать путь впереди. Факелы потрескивают по мере нашего спуска.

«Куда мы идём?»

«Перед твоим вступлением в должность Секста состоится собеседование.»

«Твой отец не упоминал об этом.»

«Нет, не упоминал.»

Мы выходим в длинный коридор. Широкий и высокий, хорошо освещённый — настолько приветливый, насколько может быть подземный проход. По обеим сторонам выстроились массивные двери.

«Сюда.» Ливия останавливается у одной из них и отступает в сторону, давая понять, что войти должен я.

«Ты не останешься?»

«Нет.»

Я жду хоть какого-то объяснения, но его не следует. Быстрый взгляд назад обнаруживает лишь коренастые фигуры двух Сектов, стоящих достаточно близко, чтобы показать: пути назад нет. Ливия молча ждёт.

Я толкаю тяжёлую дубово-стальную дверь и вхожу.

КОМНАТА НЕВЕЛИКА — ШИРИНОЙ ОКОЛО ДВАДЦАТИ ФУТОВ. В НЕЙ пахнет дымом и сухой пылью. Фонарь на столе в центре освещает три странных стяга на стене — белый, синий и красный, — каждый вышит угловатыми узорами, плотными орнаментами, которые кажутся почти гармоничными, но не вполне совпадают друг с другом.

На противоположной стороне стола сидит маленький, иссохший человек в тёмных очках. На его голове осталось лишь несколько белых прядей. Он, должно быть, Секст — иначе никто не решился бы носить такие очки, — но явно давно на покое. На моей стороне стола ещё одно кресло. Больше в комнате ничего нет.

Дверь захлопывается за мной с гулким ударом. Пока эхо медленно замирает, его прерывает металлический щелчок поворачивающегося замка.

«Садитесь, Вис Телимус.» Голос старика проскрипел в наступившей тишине.

«Кто вы?» — Я выполняю просьбу.

«Можете называть меня Квестором.»

«Просто “Квестор”?»

«Да.»

Я устраиваюсь в неудобно жёстком деревянном кресле и не притворяюсь, изображая беспокойство, которого от меня, несомненно, ожидают, — оно настоящее. «О чём это всё?» Инструменты для взятия крови лежат на столе. Эмисса говорила правду.

«Сначала ваша подпись.» Он подталкивает лист бумаги через стол одним пальцем. Бумага царапает тишину.

Я просматриваю его. «Силенциум?»

«Он распространяется на всё, что здесь может прозвучать.» Квестор наклоняется вперёд и одним медленным движением постукивает по листу. «И будет соблюдён.»

Особого выбора нет, хотя пыльная уверенность в голосе старика меня настораживает. Нарушение Силенциума влечёт за собой визит к Сапперам. А я теперь прошёл через Колонны Авроры. Я так же уязвим перед ними, как и все остальные.

Чрезмерно — для того, что нам предстоит сделать. Но я подписываю документ. Квестор убирает его медленными, намеренными движениями. Затем берёт скальпель. Из-за низко сидящих очков его глаза заполняет чернота. «Протяните руку.»

Я выполняю, не показывая и доли неохоты, которую испытываю.

«Ожоги на вашей руке.» Он рассматривает их, делая небольшой надрез, и кровь начинает капать в обсидиановый флакон. «Выглядят свежими.»

«Кипящий суп. Одна рука.» Я морщусь, шевеля повреждённой рукой. Красная, вздувшаяся полоса тянется от сустава большого пальца к тыльной стороне ладони. Почти до волдырей.

«Хм.» Он не выглядит ни убеждённым, ни подозрительным, ни даже особенно заинтересованным. Праздный вопрос, не более. Это хорошо. Любой, кто имеет опыт работы в кузнице, мог бы быстро догадаться об истинной причине, и хотя технически я ничего дурного не сделал, куда полезнее сохранить в тайне то, чем я занимаюсь.

Несколько напряжённых секунд проходят, пока Квестор хмурится, не отрывая взгляда от обсидианового флакона. Желудок сводит от усталости, которая обостряет тревогу. Я исходил из того, что мой цессус удовлетворит это испытание. Но у меня лишь переданное через Веридиуса слово.

Глаза старика светлеют после короткого затемнения, и он бинтует небольшую ранку. «Благодарю вас.»

Я слежу за тем, чтобы моё лицо выражало скорее растерянность, нежели облегчение. «Вот и всё?»

«Это только начало.» Квестор заканчивает перевязку и неторопливо убирает свои инструменты, затем открывает ящик. Достаёт что-то и кладёт между нами.

«Игровая доска Фундамента?» На этот раз притворяться растерянным не нужно.

— Полагаю, вы знаете правила. — Он начинает извлекать из кожаного мешочка красные и белые пирамидальные камни и расставлять их на стартовые позиции. Каждое движение — медленное и обдуманное, камень к камню. Клик. Клик.

— Э. Да. Конечно. — Я ненавижу эту замедленность мышления, которая приходит с тем, что ты Октавы. — Вы… хотите сыграть?

— Чтобы скоротать время, пока вы ответите на несколько вопросов. — Клик. Клик. — Вот. Первый ход ваш.

Я смотрю на расставленную доску. Туман в голове плотнее, чем хотелось бы. Это теперь часть Распределения?

Ничего не поделаешь. Я делаю вступительный ход.

Морщинистый мужчина долго, неприятно долго изучает доску, затем разворачивается и обводит рукой знамёна за своей спиной. — Вы узнаёте какое-нибудь из них? Смотрите внимательно.

Я хмурю брови, но закусываю губу и подчиняюсь. Узоры на знамёнах рябят в глазах — сплошные острые углы и переплетённые линии, схожие и всё же чем-то отличающиеся друг от друга. Ни одно из них мне ни о чём не говорит. — Нет.

Квестор берёт перо, окунает его в чернильницу на столе и пишет. Медленно. Скрежет слов, ложащихся на пергамент, заполняет комнату.

Затем он делает первый ход. Клик.

— Что последнее вы хотели сделать по собственной воле?

Я моргаю. — Простите?

Квестор поднимает взгляд. Его глаза — выцветший серый над ободками очков. — Что последнее вы хотели сделать по собственной воле?

— Хм. — Странный вопрос, но я не вижу особого смысла его избегать. — Полагаю… отдать дань уважения моему другу. — К ответу примешивается комок в горле.

Голова снова опускается, открывая покрытую пигментными пятнами лысину. Снова скрежет. — Делайте ход.

Я делаю. Он поднимает взгляд. Изучает. Делает свой, медленно и размеренно. Клик. — Если море — это небо, чем тогда является акула?

Я сдерживаю желание попросить повторить вопрос. Подавляю растерянность. — Э. Орлом, наверное? — Я передвигаю камень прежде, чем он успевает попросить, на этот раз. Первые несколько ходов всегда самые простые, и он разыгрывает стандартное начало.

Он снова пишет. Останавливается. Клик. — Может ли человек прожить сто дней без сна?

На этот раз я делаю вид, что изучаю доску. Затуманенный ум пытается понять, что же эти вопросы могут означать. Отвечаю, передвигая следующий камень. — Нет?

Клик. — Сегодня я чувствую себя цветом голубого неба. Что это для вас значит?

Я превращаю недоверчивый смешок — угрюмая подача мужчины резко контрастирует с его словами — в неловкий кашель. — Полагаю, что вы счастливы? — Я невольно формулирую свои ответы как вопросы.

Пауза. Запись. — Малум. Терреo. Карина. Лапис. Винкулум. Лутеус. — Его взгляд вскидывается. Он наблюдает за мной пристальнее, чем прежде.

— Это… Ветусианский? Что-то о камне и… о чём-то оранжевом?

Он хмыкает. Пишет ещё. — Делайте ход.

— Зачем эти вопросы? — Я позволяю раздражению прозвучать в голосе — отчасти чтобы скрыть нарастающую тревогу. Всё это кажется легкомысленным, бессмысленным — но наверняка нет. Не зная цели, я не знаю, как отвечать. Не знаю, что раскрываю. Анализ крови я ожидал. Это что-то иное.

— Делайте ход, — повторяет Квестор. Без изменений в интонации. Спокойно и сухо.

Я хмурюсь и делаю. Он игнорирует моё раздражение в пользу доски. Клик.

Затем он тянется сгорбленной рукой к лежащей рядом рамке оборотной стороной вверх. Переворачивает её и пушает ко мне. — Скажите, что вы об этом думаете.

Это картина. Какой-то город, постройки — чёрные и зеркально отполированные. По улицам идут люди, но все до единого выглядят подавленными. У всех лица закрыты. Всё окрашено в аляповатый зелёный.

Мастерство художника невероятно; в сочетании с сюрреалистическим пейзажем картина мгновенно вызывает в памяти наброски, которые мне показывали после навмахии в прошлом году. Ощущение — та же рука, безмерно искусная. И близость всего этого к анализу крови не может не бросаться в глаза.

— Это очень странно, — говорю я уклончиво. Делаю следующий ход. На этот раз медленнее. Игра вступает в следующую фазу. Столкновения и контрудары, атака и реакция. Я ослаблен, но делаю всё возможное.

Он записывает. Клик. — Почему люди получают удовольствие от соревнования? — Тот же скрипучий голос. Тот же ритмичный, почти механический тон.

И так продолжается — снова и снова. Одни вопросы — загадки, которые я слышал раньше. Что можно держать, не касаясь? Ход. Клик. Что настолько хрупко, что его сломает само его имя? Ход. Клик. Другие — глубоко личные. Опишите своё самое раннее воспоминание. Ход. Клик. Назовите самое важное событие в вашей жизни и опишите, как оно влияет на вас прямо сейчас. Ход. Клик. На последние я нередко вынужден лгать. Понятия не имею, замечает ли он.

Всё это перемежается новыми картинами. Ещё Ветусианским. Вопросами, которые в лучшем случае можно назвать абстрактными. И на протяжении всего — этот сухой, тревожащий скрежет, которым он фиксирует мои ответы. То же медленное, обдуманное поднятие и опускание его камней.

Беседа тянется нескончаемо — здесь, внизу, невозможно отследить ход времени. Я держусь. Едва. Ещё дважды пытаюсь спросить, для чего эти вопросы, какова их возможная цель, — и каждый раз натыкаюсь на то же молчание. Квестор просто продолжает, старик игнорирует мою растерянность с раздражающим, безразличным спокойствием.

Я начинаю проигрывать партию в Основание. Я не допускаю грубых ошибок, но туман в голове — не говоря уже о давлении вопросов — не даёт видеть дальше пары ходов. И Квестор — не особенно динамичный или изобретательный игрок, но он очень явно опытен. Я отстаю на одну фигуру. Потом на три. Он играет осторожно, но неотвратимо.

И вот я побеждён — последний клик его камня такой же сухой и точный, как все предыдущие. Он смотрит на конечное состояние доски. Записывает что-то ещё в свою книгу.

— Последний вопрос, Вис Телимус. — Он один раз стучит по доске. — Если бы вы не допустили ни одной ошибки, вы бы меня победили?

Я медленно качаю головой.

«Я мог бы победить тебя», — говорю я ему тихо. Слова отца эхом звучат на моих губах. «Основание — как жизнь. Можно не совершить ни единой ошибки — и всё равно проиграть».

Он изучает меня. Мутные серые глаза смотрят с любопытством. «Хм». Голова опущена, последняя запись. «Вы можете идти». Он заканчивает, затем начинает собирать доску с обдуманной, неловкой осторожностью.

Я стою в растерянности. Перебираюсь к двери, стучу, и щелчок замка тут же отзывается эхом. Один из двух крепких Сектов, ожидающих снаружи, жестом велит мне выходить.

Я медлю, желая потребовать ответов, хотя какая-то часть меня понимает, что надо подчиниться, — и всё же я благодарен, что, судя по всему, не вызвал подозрений. Квестор просто пишет, склонив голову, перо царапает бумагу. Кажется, он не чувствует моего взгляда.

Я прохожу мимо ожидающих Сектов и выхожу обратно в подземный коридор.

«ТЕРЦИЙ». НЕИЗБЕЖНАЯ РЕЗКОСТЬ В МОЁМ ГОЛОСЕ, КОГДА Я ПРИСОЕДИНЯЮСЬ к Терцию Эрицию и его дочери во главном дворе. Серое пасмурное утро давит сверху, жара отражается от камней под ногами несмотря на облака. Собеседование не могло занять больше часа. Ощущение, что прошли дни.

Цензор Иерархии отпускает Сектов, следовавших за мной, взмахом запястья. «Привет, Катениканец». Его взгляд ненадолго скользит от меня к воротам соединения. Всё ещё закрытым. Всё ещё охраняемым. «Полагаю, вы завершили сессию с Квестором».

Я стараюсь не смотреть. «Завершил. Это было… необычно». Хочется спросить прямо, но катены — воспитанные катены — редко бывают так прямолинейны. Я научился играть в эту игру лучше, чем мне хотелось бы.

«Просьба от Принцепса Кавия. Должен признать, мне любопытно, что они от вас хотели. Жаль, что Силенциум, который вы, полагаю, подписали, не позволяет вам ничего говорить».

«Жаль», — соглашаюсь я осторожно, отвечая на вопрос, который он на самом деле задаёт. Значит, деталей он не знает. Интересно. «Как-нибудь я должен рассказать вам о испытаниях, которые я прошёл после навмахии». Немного неловко и прямолинейно, но это лучшее, что может породить моё усталое сознание.

Он не смотрит на меня, хотя его взгляд обостряется, пока он наблюдает за мужчинами и женщинами во дворе. «Это звучит интригующе, Катениканец. Как-нибудь скоро». Он выдыхает, затем хлопает меня по спине. «Но прямо сейчас идёмте. Они ждали. Пришло время для захватывающей части дня». Он бросает взгляд на Ливию, та кивает и бежит вперёд.

Я скрываю тошноту, подступившую к горлу, и следую за хромающим Терцием через двор.

Мощёное пространство всё ещё довольно пустынно, если не считать группы, с которой сейчас разговаривает Ливия, собравшейся у декоративных тополей. Пять мужчин и женщина. Они наблюдали за нами — за мной — с живым интересом. Пока мы идём к ним, я замечаю, как на ярусных балконах выше теснятся ещё люди, свешиваясь вниз в якобы праздных разговорах. Хотя я также замечаю, что как только Терций и я выходим из тени арки, многие из этих разговоров спотыкаются и затихают.

«Это сильная группа. Эти Септимы достаточно талантливы, чтобы воплощать самостоятельно, а их Октавы были тщательно проверены. Лучшей основы вне пирамиды Магнуса вы не найдёте». Отец Каллида говорит это тихо на ходу. «Я сделал всё возможное, чтобы помочь, Катениканец. Остальное зависит от вас. Докажите себя сегодня во второй половине дня».

«Докажу». Сдерживаю желание показать свой цинизм. Самые любимые получают самые сильные пирамиды. Лучший шанс. Даже здесь игра нечестна. Я делаю всё возможное, чтобы подавить дискомфорт, пока рассматриваю людей, чью Волю собираюсь принять. Септимы отвечают мне взглядами с различными вариантами радостных улыбок.

Ливия переходит к группе, становясь лицом к нам. Несколько секунд я не понимаю. Потом хмурюсь, и меня захлёстывает новая волна тошноты.

«Терций?»

«Ливия здесь по заслугам, Вис, не по протекции». Терций непреклонен. «Она достаточно взрослая и сильная. Она бы поступила в Академию в следующем цикле, если бы мы всё ещё намеревались отправлять наших лучших».

«Как скажете, Магнус Терций». Я откладываю информацию об Академии, хотя она не удивительна, и сосредотачиваюсь на более насущном. Страховка против моей лояльности и признание того, что есть весьма реальный шанс, что сегодня во второй половине дня я не преуспею. Если я не отчитываюсь перед ним напрямую, он хочет способ следить за мной.

Ливия со своей стороны смотрит на меня холодно. Добровольный участник, но, в отличие от остальных, не с энтузиазмом. Я не знаю, делает ли это лучше или хуже.

«Линус. Выйди вперёд». Терций не теряет времени. Мужчина лет тридцати отделяется от шеренги, почти подпрыгивая ко мне. «Вис, это Септим Линус Маний. Его отец — проконсул в Тенсии».

Последнее излишне; я знаю, кто такие Мании. «Рад познакомиться с вами, Септим». Линус высокий, нескладный. Его более светлая кожа и голубые глаза выдают южное происхождение.

«И я с вами, Катениканец». Он рвётся вперёд, почти застенчивый, несмотря на разницу в возрасте. Его чёрные волосы отступают у лба. «Честь для меня».

«Вы оба готовы?»

Я подтверждаю это одновременно с другим мужчиной. Готовлюсь, эмоционально и физически. Принятие Воли должно быть так же просто, как и её уступка, но после странностей Колонн Авроры я понятия не имею, как это может пройти.

«Катениканец. Протяните достойную правую руку».

Я протягиваю руку; Линус хватает её, рука к запястью. Он делает вдох. «Я добровольно отдаю свою Волю».

Кожа покалывает там, где соприкасается с кожей Линуса, и затем всё обостряется. Моё мучительное утро смыто в одно мгновение. Снова энергия в конечностях. Я чувствую себя хорошо, даже ненавидя себя за это. Каждая часть тела стала легче. Культя отсутствующей руки вдруг, благословенно, перестаёт ныть.

Всё происходит в один миг; когда я снова сосредотачиваюсь на Линусе, он всё ещё улыбается, но какая-то неопределимая часть его живости угасла, огонь в глазах исчез. У него может быть вдвое больше Воли, чем у обычного человека, но я взял что-то у этого мужчины.

Я отпускаю его руку, как будто она жгла меня. Ничего не меняется.

«Вместе мы сильнее», — говорит Линус, отступая назад и одаривая меня уважительной улыбкой, прежде чем вернуться к остальным. Кажется, он в порядке. Эмоционально невозмутим. Интересно, не притворство ли это.

Отец Каллида называет следующее имя.

После этого церемония тянется в каком-то жутком, болезненном замедленном темпе. Воодушевлённые Септимы выходят вперёд перед молчаливой, заворожённой толпой на балконах наверху. Мы пожимаем друг другу руки. Они произносят слова. Их сила, их жизнь перетекает в меня.

Я не знал, чего ожидать. Это не должно было ощущаться именно так. Праздник. Улыбки, доброжелательность и уважение. Они не страшились сегодняшнего дня. Это то, что они просто принимают как должное. Чего даже ждали с нетерпением.

Для меня самого, если говорить о физических ощущениях, всё происходит именно так, как меня учили. Небольшой толчок всякий раз, а затем — большая ясность, словно я вдруг получил пользу от хорошего ночного сна. Больше энергии, сил и осознанности. Никакого ощутимого чувства от дополнительной мощи, которой я теперь располагаю, в остальном.

Наконец остаётся только Ливия. Она стоит передо мной, и хотя выражение её лица ничем не отличается от выражения лиц остальных, глаза её холодны. Она хватает моё запястье так, словно берёт за горло опасное животное.

«Я добровольно отдаю свою Волю», — бесстрастно произносит маленькая сестра Каллида.

Это происходит так же легко, как и с остальными, хотя кажется, что так быть не должно. Прилив — и вот её Воля просто… здесь. Усиливает меня.

Она отпускает мою руку так же резко, как взяла её. Отступает назад.

«Добро пожаловать в Управление, Катен», — громко поздравляет меня Терций Эриций.

С балконов наверху раздаются редкие аплодисменты; я поднимаю взгляд и вижу ещё больше зрителей, чем прежде. Мои Септимы тоже аплодируют. Улыбаются.

Я сам изображаю улыбку, поднимая руку в знак признательности. В голове всё ещё гудит. Кожа всё ещё гусиная.

Цензор прихрамывая подходит ко мне. Настроение у него праздничное, хотя я подозреваю, что его ухмылка хотя бы отчасти предназначена зрителям. «Поздравляю. Уделите немного времени, чтобы познакомиться со своими Септимами, а затем Дарий отведёт тебя и Ливию на Распределение».

«Оно проводится не здесь?» Вэк. С одной стороны, это означает, что Эйдину не нужно искать другой способ пройти через запертые ворота. Но с другой — я не смогу ускользнуть от Дария ни для каких необъяснённых объездов. Эйдин будет ждать прямо снаружи, планируя войти, как только ему позволят. Он почувствует, как дополнительная Воля прошла через меня к нему. Чтобы остановить моё уступание, ему понадобится лишь момент физического контакта. Мне просто нужно убедиться, что он знает: я выхожу.

«Не в этом году». Краткая заминка. Будто он хочет сказать больше, но не может. «Удачи тебе, Катен».

«Как скажете, Терций».

Он смотрит на меня. Кивает. Прихрамывая уходит и оставляет меня наедине с восторженным вниманием моих новых Септимов.