XVIII

ПУСТЫНЯ ПРОСАЧИВАЕТСЯ ПОД МОЮ ТУНИКУ, ЩЕКОЧА И обжигая в равной мере, пока я лежу почти полностью погружённый в кромку дюны. Испепеляющий жар поздней утренней поры атакует мою спину сквозь толстый плащ и толстый слой песка. Я не обращаю на это внимания. Остаюсь неподвижным. Объект нашего сегодняшнего наблюдения — мерцающая чёрная пирамида Дуата — находится всего в пяти милях отсюда. Вероятность того, что над нами пройдут Собиратели, значительно выше обычного.

— Повтори расположение ещё раз. — Каэрор не двигает головой, не отрывая взгляда от города. Мы оба в капюшонах, почти идеально сливаясь с жёсткой белизной песка. — Восточный квартал Нетер-херотет. Сколько точек доступа к туннелям?

— Три.

— Где именно?

— Первая — обелиск у реки, примерно в ста футах от воды. Вторая — в храме ближе к центру. Третья… — Я закрываю глаза. Мысленно воспроизвожу подробные наброски, которые Каэрор заставил меня изучить: схемы Нетер-херотета — так называется огромный западный район Дуата, где, по всей видимости, живут тысячи подневольных иунктий, — и снова и снова восстанавливаю их по памяти. — Третья скрыта за статуей в конце колоннады. Рядом с главной улицей. Пожалуй, самая сложная для незаметного проникновения.

— Превосходно. — Я не могу не почувствовать некоторого удовольствия от тихого одобрения в голосе Каэрора — награда почти за два месяца изнурительного труда. С рассвета до ночи одинокий мрак Кабра был заполнен тренировками столь же напряжёнными, как и всё то, что я пережил в Академии. Не только заучивание разделов огромного плана Дуата или всей сети туннелей под ним — которая, по всей видимости, обеспечит куда более незаметный способ передвижения. Попытки постичь маат — так в городе называют его сложную систему законов и обычаев, один из многих инструментов контроля Конкуренции. Научиться понимать и примерно воспроизводить его своеобразный диалект Ветусианского. Получить базовые знания о системе письма, покрывающей стены Кабранских гробниц, чтобы я мог распознать хотя бы некоторые основные символы, с которыми неизбежно столкнусь.

И через всё это — прилагать все усилия, чтобы понять, что значит быть Синхронным.

Первые несколько дней мы сосредоточились на задаче, в которой Каэрор твёрдо убеждён, что я способен справиться: использовании Воли так же, как её можно использовать в Ресе. Однако я вскоре обнаружил, что, хотя я и могу наполнять объекты, я не могу заставить их двигаться или делать что-то иное неожиданное. Мы долго говорили по вечерам об этой проблеме, иногда спорили, иногда перебивали друг друга, возбуждённо развивая чужие мысли. Быть может, дело в изначальных способностях, и моя Воля, сосредоточенная в Обитеуме, просто проявляет свои возможности легче. Или, возможно, мои копии в Ресе и Луцеуме должны сначала научиться использовать свою форму Воли, прежде чем я смогу это сделать здесь. Или, быть может, это зависит от какого-то дополнительного мыслительного процесса, меняющего фундаментальную природу Воли перед применением — как вода, превращающаяся в пар или лёд, чтобы служить иной цели.

В конце концов, мы перебрали тысячу разных вариантов одних и тех же нескольких теорий без практического результата. Хотя Каэрор и строит предположения, мы даже не знаем наверняка, что должна делать Воля из Луцеума.

И в конечном счёте, сколь выгодным это бы ни было, ничего из этого нам не нужно для предстоящего.

С тех пор, как мы пришли к этому несколько мрачному выводу, наше внимание переключилось на многочасовые ежедневные занятия с Ташем — эксперименты с моей способностью управлять иунктиями. Изучение её пределов. Снова и снова, снова и снова отрабатывая то, что я умею, пока это не стало таким же естественным, как дыхание. Этот процесс по-прежнему вызывает у меня тошноту, и я знаю, что Каэрор находит его столь же отталкивающим. Но нежелание не может игнорировать необходимость. Мы потратили бесчисленные часы, обсуждая, как я мог бы проникнуть в Дуат, и пришли к тому же выводу, что и мой терпеливый, неизменно оптимистичный наставник.

Это единственный путь.

— Ты уверен, что расположение не изменилось? — Карты, которые Юсеф оставил Каэрору, поразительно подробны. Но они явно были составлены на протяжении столетий сопротивления, и некоторые просматриваемые мной папирусные свитки опасно хрупки от старости.

— Вскоре после моего прибытия из Дуата бежал перебежчик. — Брат Ульцискора терпелив, несмотря на то что уже давал это заверение прежде. — Она подтвердила то, что смогла, а если эти карты не претерпели заметных изменений за тысячу лет, я не понимаю, почему они изменились бы за последние пять. Но, что важнее, помни: весь центр — каждый туннель и как минимум половина города — сделан из того же вещества, что защищает Кабранский сад. Того же, что и Клинок Наставления. Оно нерушимо, насколько мы можем судить. Разве что, возможно, муталис, — добавляет он тихо.

Впервые за неделю он упомянул его. Его название той пульсирующей, отвратительной силы, пронизывающей золотую дверь в Кабре, — той, что, по его словам, способны пережить только Синхронные, — несмотря на моё настойчивое утверждение, что я пережил это задолго до того, как попал в этот мир. Одно лишь это слово вызывает ощущение тошноты.

Он думает — вернее, Юсеф думал, — что за дверью может быть нечто, использующее муталис. Оружие или нечто, что можно использовать как оружие. Судя по тому, что я видел прежде, это не стало бы большой неожиданностью.

На некоторое время воцаряется тишина, пока мы смотрим на Дуат.

— Всё ещё связан с Ташем? — рассеянно спрашивает Каэрор.

— Да. — Я всё равно проверяю образ юнктия, сидящего в глубине моего сознания, — но связь так же крепка, как прежде. Как и предполагал Каэрор, годы в Академии оказались бесценными: действие Воли здесь может быть иным, но техники её применения, по всей видимости, те же самые.

— Что он делает? — Каэрор слышит моё нахмуривание. — Сейчас — идеально, или потом — мертвец, Вис.

Я морщусь от раздражения, зная, что он не может этого видеть, закрываю глаза и мысленно отдаю команду. Связь с Ташем я установил ещё до того, как мы вышли сегодня утром — ключ к начальному соединению, как я обнаружил, заключается в своего рода эмпатии, в способности отождествить себя с тем, что он тоже переживает в данный момент, — но это куда проще. Управлять юнктием не намного сложнее, чем управлять предметами, как нас учили. Властное навязывание образа в моём сознании.

«Работает в саду. Собирает бобовые». Я наблюдаю за руками — не своими — которые раскладывают тонкие зелёные стручки в простую каменную миску. Медленные, отработанные движения. Я вижу то, что видит Таш, но не оказываю никакого влияния на то, куда он смотрит, и не пытаюсь получить доступ к его другим чувствам. Зрение даётся легко, пока глаза закрыты, но смешение других ощущений вызывает неприятную путаницу.

«Ты можешь пропитать их? Чтобы оставались свежими?»

«Вряд ли». Мы обнаружили, что если изначально наполнить Таша достаточным количеством Воли, я смогу использовать его для наполнения других предметов. Пока что мелких. И относительно бессмысленных, учитывая, как здесь работает Воля. Но, как Каэрор постоянно указывает, это хорошее умственное упражнение для повышения моей эффективности.

«Хорошо». Брат Ульцискора спокойно принимает отказ. «Тогда скажи ему взять горсть к себе в комнату и забыть об этом. Но чтобы после нашего возвращения, когда ты снимешь наполнение, он пошёл и принёс их нам».

«Это не сработает».

«Мы наблюдали закономерности. Нам нужно убедиться, что это правила».

Я выдыхаю, но Каэрор прав, и я отдаю Ташу команду, как он предлагает. Наблюдаю, как юнктий кладёт несколько бобовых в карман, встаёт и уходит из сада. Мы регулярно проводим эти эксперименты последние пару недель; важно знать, сохраняются ли мои инструкции или действуют лишь до тех пор, пока я поддерживаю наполнение. Команды забыть что-то, судя по всему, постоянны, независимо от того, поддерживаю ли я связь. Но приказы выполнить задачу после снятия наполнения пока не срабатывали.

«Каков сегодня твой коэффициент потерь?»

«Лучше». Гармонические связи трудно устанавливать, и это дорого обходится. Вероятно, именно поэтому Ка, судя по всему, напрямую управляет лишь Добытчиками и другим видом иунктии, называемых Надзирателями, тогда как остальные в городе, по всей видимости, сохраняют номинальную свободу. «Хотя всё ещё расходую большую часть Воли Витаэриума».

«Но ты в порядке?»

«Я в порядке». В первый день это было тяжело; использование столь большого количества Воли означало, что моё тело было намного менее защищено от токсичной атмосферы и обжигающей жары, и я несколько раз ловил себя на том, что задыхаюсь. То, что сегодня этого нет, — обнадёживающий знак прогресса. «Я думаю, что я…»

«Вис», — перебивает Каэрор, его тон внезапно стал сосредоточенным.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы переключиться с видения Таша на своё собственное, и тогда я замечаю цепочку точек, которую мы так долго ждали, — она медленно ползёт прочь от огромной чёрной пирамиды, на таком расстоянии это не больше, чем крошечные пятнышки. Большинство крохотных фигур, бредущих под палящим солнцем, закутаны в белое, что делает их ещё труднее различимыми. Лишь одна, возглавляющая колонну, одета в чёрное.

«Дюжина?» — предполагаю я.

«Как минимум. Похоже, это горнодобывающая экспедиция». Мы наблюдаем, как цепочка неспешно движется вперёд, и я замечаю пустые сани, которые тащат сзади.

«Есть шанс использовать это? Я мог бы попробовать незаметно примкнуть к группе, когда они возвращаются. Мне всё равно придётся притворяться юнктием, оказавшись там».

«Завернуть тебя в белое и поставить в конец колонны несложно, но это ничего не даст. Даже если тебе каким-то образом удастся добраться до Надзирателя, не привлекая внимания настоящих иунктии — а они обязательно что-нибудь скажут — сам вход запечатан. Охраняется другими Надзирателями, которые проверяют лица всех входящих и выходящих. Ты окажешься либо пленником, либо беглецом с того момента, как попытаешься».

Далёкий чёрный нарост резко выделяется на фоне белого океана, который прерывается лишь рекой, вьющейся по долине. Инфернис — так называется она, говорит Каэрор. Она исчезает в самом Дуате, а потом появляется с другой стороны. По берегам не растёт никакой зелени.

«А что насчёт воды? По твоим словам, Витаэриум должен позволить мне обойтись без дыхания. И она течёт прямо через середину…»

«Яд. Столько яда». Перебивая, Каэрор говорит уверенно. «Даже с Витаэриумом он сдерёт кожу с твоих костей. А если бы у тебя было достаточно Витаэрии, чтобы это пережить… ты знаешь Морской вал вокруг Соливагуса?» Я киваю. «Юсеф говорил, что поперёк Инферниса есть похожие колонны — и на входе, и на выходе внутри. Так что если попытаешься, застрянешь на дне реки. В агонии. Возможно, очень, очень долго».

«То есть, ты говоришь, что это возможно».

«Назовём это запасным вариантом».

Я слегка улыбаюсь, хотя он этого не видит. Это место — настоящий кошмар: жара, ужас и неизменная, пугающая угроза. И всё же, даже после семи лет жизни здесь, семи лет ожидания, кудрявый брат Ульцискора вёл моё обучение с неизменной мягкостью, ободрением и приветливым остроумием.

Он проявлял терпеливую рассудительность. Молчал, когда это было нужно. Не давил на меня из-за моей реакции на золотую дверь с мутализом. Не настаивал на том, чтобы я попробовал снова, хотя я знаю, как это важно. Это стало своеобразным символом между нами. Мы оба понимаем: когда я наконец вернусь и встречусь с ней лицом к лицу, я скажу ему, что готов.

Я был принцем Суус, мне было одиннадцать лет, когда он оказался здесь. Одиннадцать. И он всё ещё движется вперёд, всё ещё одержим желанием остановить гибель людей, которых любит, — пусть и никогда их больше не увидит.

Я доверял нехотя, скупо, лишь по необходимости. Но он заслужил большего.

Я принимаю решение.

«В прошлом году была навмахия», — начинаю я тихо.

Мы долго молчим после того, как я заканчиваю. Горячий, всепроникающий песок сыплется и щекочет. Моя роль в пересказе была урезана, превратилась в нечто куда более пассивное — наблюдателя, который узнал подробности позже. Незачем объяснять про Суус или Ангвис. Незачем давать Каэрору повод сомневаться во мне, сомневаться в моём желании помочь спасти тех, кого мы оставили позади. Но всё остальное я выкладываю начистоту. В моей травме нет ни лжи, ни преувеличений.

— Патруль Жнецов, — говорит Каэрор внезапно, напрягшись.

Я торопливо отвлекаюсь от собственных мыслей и замечаю точки, угрожающе поднимающиеся от великой пирамиды в долине внизу. Наблюдаю, как они уходят на запад. — Трое?

— Именно так. — Его глаза скользят к солнцу. — Внеплановый патруль. Это должны быть наши люди. Но трое — всё равно слишком много.

— Хотя с тремя можно работать, — замечаю я. — Устроить отвлекающее происшествие, чтобы один отделился от группы. По времени сложнее, но можно поэкспериментировать. Если они и правда такие предсказуемые…

— Дело не в предсказуемости. Дело во времени. Мы не можем слишком часто проводить такие эксперименты — они поймут, что их проверяют, и приспособятся.

Мы смотрим, как точки исчезают за горизонтом.

— Я задавался вопросом, как тебе удаётся так хорошо держаться, — говорит он. — Как ты можешь смотреть на то, чем стал этот мир, и не быть сломлен ужасом происходящего. У меня ушли месяцы. Только Юсеф соглашался разговаривать со мной, мы жили в тех гробницах, и… я думал, что хуже этого с человеком ничего не случается. — Голос Каэрора тихий. — Боги. Вис. Мне жаль. Я не представлял.

— Ты и не мог. — Я выдыхаю. Что-то отпускает в груди. Я давно хотел об этом поговорить. — Но если это единственный путь туда, где находится Ка, мне рано или поздно придётся это преодолеть.

Снова молчание со стороны Каэрора. Я почти слышу его желание возразить, убедить меня, что не обязан встречаться лицом к лицу со своими демонами. — Если хочешь попробовать снова — попробуй. Возможно, это будет мудро. Я могу быть рядом, или ты можешь сделать это один — как предпочтёшь, — говорит он наконец. — Но необходимость — это одно, а тренировка — другое, и ты и без того несёшь слишком много. Что бы ты ни выбрал, я знаю тебя достаточно, чтобы верить: когда придёт время, страх не удержит тебя от того, что нужно сделать.

Я едва заметно, искренне улыбаюсь в ответ на это ободрение. Несмотря ни на что, невозможно не поверить ему.

— Ты сказал, что мутальность может разрушить стены Дуата.

— Я знаю лишь то, что рассказали мне Юсеф и теперь ты. Всё, чего она касается, — уничтожает. Если только ты не Синхронный. — Он вздыхает. — Я понимаю, о чём ты думаешь, но это тоже плохой вариант. Хуже того, что мы уже обсуждали. Если тебе удастся пробить дыру в стене города — судя по тому, что ты описал, это будет громко. Тебя окружат Жнецы и Надзиратели, и даже если мутальность действует так, как ты говоришь, они сильнее и их куда больше. Достаточно одному добраться до тебя. — Он делает паузу. — И это ещё не всё. Те стены защищают от яда в воздухе. Может, Ка успеет залатать брешь. Может, нет. Но внутри живут тысячи людей.

— Значит, этот вариант исключён, — тихо соглашаюсь я. Я колеблюсь. — А стилус, о котором я упоминал? Ты когда-нибудь слышал о чём-то подобном?

— Ты говоришь, этот человек, остановивший нападение, — он покрыл его своей кровью и был невосприимчив к мутальности?

— Именно так сказал Ульцискор.

— Нет. — В голосе Каэрора любопытство, но уверенность. — Юсеф никогда не упоминал ничего подобного. И я убеждён, что упомянул бы. Я убеждён, что если бы такая вещь здесь существовала, её уже использовали бы, чтобы добраться до Ка. Мне жаль, — добавляет он мягко.

— Всё нормально. — Мне лучше, лучше, чем с тех пор, как я увидел мерцающую золотую дверь. Я всё ещё хочу поговорить с Аэквой. Хочу, чтобы мы поговорили об этом, когда была возможность, в те долгие дни тренировок перед Юдициумом. Несколько раз я почти начинал этот разговор, и несколько раз, подозреваю, она тоже почти начинала. Но так и не начали.

После этого мы ждём. И снова ждём. Каэрор расспрашивает меня, пока далёкий Дуат дрожит в зное, выискивая пробелы в моих знаниях, пока мы следим за возвращением Жнецов. Я двигаюсь лишь затем, чтобы медленно, осторожно сделать глоток воды — вкус по-прежнему омерзительный, несмотря на жажду и несмотря на месяц привыкания.

— Хорошо, — говорит Каэрор, когда я заканчиваю длинную фразу на ветусианском, как могу имитируя звуки дуатского диалекта. — Схватываешь быстро. Кажется, никогда не повторяешь одну и ту же ошибку дважды.

— Был хороший учитель, который за этим следил.

— Ульцискор?

Я колеблюсь. — Ланистия.

— О. — Он произносит это тихо. С любопытством и нежеланием знать — всё в одном. Я упомянул её снова лишь однажды после Соливагуса — сказал ему, что она помогает Ульцискору, что они вместе пытаются докопаться до правды о его убийстве. Он тут же отстранился. Настоял, чтобы я больше ничего не рассказывал.

— Она счастлива? — Спрашивает он наконец с такой неохотой, с какой только можно задавать подобный вопрос.

— Ты сам сказал, что не хочешь знать. — Я произношу это мягко. — Ты сказал, что она должна быть для тебя мертва.

Долгая пауза, затем: — Я передумал.

Я думаю о женщине, которую знал на Ресе. Не очень понимаю, как правильно ответить на этот вопрос. — Счастлива? Она всегда была немного закрытой, по крайней мере со мной. Но она сильная. Боги, одна из сильнейших женщин, каких я знал. Как учитель — настоящее испытание. Постоянная боль. Я ей многим обязан. Она мне нравилась. — Я делаю вдох. — Она в порядке, Каэрор.

Он едва улыбается — задумчиво. — Держу пари, ты тоже нравился ей.

Я молчу, пока мы смотрим в пустыню. Думаю, для него знать это достаточно.

— Я всегда думал, что именно я останусь на Ресе, понимаешь? — Говорит он внезапно. — Я знал, что прохождение через Врата скопирует меня в Обитеум и Луцеум. Или думал, что знал. Но в голове у меня я собирался быть тем, кто останется. Мне так и не пришло по-настоящему в голову, что я окажусь копией. Буду здесь. — В этом признании слышится незаживающая рана. Боль, даже сейчас.

— Но ты выжил.

«Но я выжил», — соглашается он тихо. Негромко смеётся. «Не могу сказать, сколько раз я проклинал другие, явно менее способные версии себя.»

Я молчу и на этот раз не отвечаю на его попытки сгладить мрачную странность нашего положения. Напряжённость этих дней означала, что у меня едва находилось время думать о собственных копиях. О том, что они могут делать. О жизнях, которые они, быть может, ведут.

Или нет.

«Я бы узнал? Сразу, я имею в виду.» Я спрашиваю с тревогой. «Если бы одна из моих других личностей…»

«Да.» Пауза достаточно долгая, чтобы я решил, что он оставит это без продолжения. Прежде он говорил примерно то же самое. Явно не хочет идти дальше. Но затем он слышимо вздыхает. «Это ощущается так, словно из тебя вырвали часть тебя самого. Физически и эмоционально. Всё, что ты можешь делать, — лежать и плакать. Первый раз я решил, что это от прохода через Врата. Только когда несколько недель спустя это ударило меня снова, я понял, что это означало.» Он признаётся в этом с обычной мягкой, спокойной откровенностью.

Я облизываю губы на горячем, кислом воздухе. Не говорю ничего.

«Ты умный человек, Вис. Если это не недавнее приобретение, твои копии будут в полном порядке.»

«Конечно.» Я горько усмехаюсь. «Четыре тысячи лет попыток, но я буду первым.»

«Ты можешь стать им.» Каэрор суров к моему цинизму. «Я говорю тебе это недостаточно часто, но то, что ты делаешь — то, чего ты уже достиг, — это невероятно. По-настоящему. То, что от тебя просят и что я всё ещё прошу. Груз, который ты не только несёшь, но и готов нести без жалоб, без содрогания. И знать, через что ты прошёл ещё до всего этого…» Он умолкает. Слабо смеётся. «Просто… боги, человек. Хотя бы позволь себе признать, что ты справляешься.»

Я прикусываю губу, затем качаю головой и улыбаюсь. По-настоящему, на этот раз. Оптимизм Каэрора порой чрезмерен.

Но его увещевание всё равно поддерживает меня. Всё равно что-то значит.

«Спасибо», — говорю я тихо.

Солнце палит, и мы продолжаем говорить, пока ждём возвращения Глинщиков. Вполголоса и с перерывами, часто возвращаясь к моим тренировкам, но даже эти разговоры кажутся каким-то образом более товарищескими, чем прежде. Наша компания всегда была дружелюбной, но между нами всё равно стояла стена. Теперь её нет.

Три далёкие точки в конце концов нарушают бесконечный горизонт. Мы замечаем время и держим позицию до относительного укрытия сумерек.

И когда мы возвращаемся, впервые я чувствую, что способен сделать то, что нужно сделать.

ЗОЛОТАЯ ДВЕРЬ МЕРЦАЕТ И РАСПЛЫВАЕТСЯ И ДАВИТ на мой разум. Я стою в конце коридора и смотрю на её туманное сияние. Неподвижно. Я здесь, не на навмахии. Я здесь, не на навмахии. Меня окружает только обсидиан. Чистый и гладкий чёрный камень. Я здесь, не на навмахии.

Я дышу. Отвожу взгляд. Смотрю снова. Дышу.

Прошло несколько часов с тех пор, как мы вернулись, и я знаю, что должен спать. Отдыхать в преддверии завтрашней тренировки. Но я не хочу потерять сегодняшние разговоры. Не хочу проснуться, утратив эту новую решимость.

Я делаю несколько нерешительных шагов. Звук нарастает, по-прежнему вызывая ужас, который невозможно описать, подкашивая колени так, как это так же мучительно, как и неизбежно. Логика должна преодолевать мой страх. Я рациональный человек, и это не рационально. Мой мозг всё равно с трудом заставляет мои ноги двигаться.

Я делаю шаг. Ещё один. Ещё. На этот раз я сделаю это. Прикоснусь к золотой поверхности через муталис. Докажу, что я Синхронный, и приму то, что должно быть сделано.

«Не открывай её.»

Я резко оборачиваюсь — смесь испуга и облегчения от этого вторжения. Это Нофрет, девочка, которую я поймал тайком берущей еду. Я видел её несколько раз с тех пор, но всегда на расстоянии, как и большинство кабранцев.

Миг, чтобы оправиться от разрушения моей мантры, и затем я понимаю, что она смотрит на меня. Говорит со мной. Тревога в её глазах, в осанке, но здесь больше никого нет. Первый человек за пределами Каэрора, обратившийся ко мне напрямую почти за два месяца.

«Почему?»

«Это опасно.» Её ветусианский прост и чист; в сочетании с моими постоянными уроками у Каэрора его легко понять.

«Я знаю.» Я немного расслабляюсь. Ободряюще улыбаюсь. «Я особенный. Наверное», — добавляю я почти про себя. «Это не причинит мне вреда.»

«Нет.» Она облизывает губы. «Это опасно. Проклято.» Её лоб хмурится — она видит, что я скорее озадачен, чем убеждён. «Ты разве не знаешь об этом? Открыть эту дверь — значит высвободить конец всего сущего.»

«Нофрет?» Ещё один голос поверх гула. Мужской. Встревоженный. Секунду спустя появляется мужчина, которого сразу можно опознать как родственника Нофрет, вероятно, старший брат судя по относительной молодости. Его глаза широко раскрываются, когда он видит меня, видит Нофрет. Он шагает вперёд, больше не глядя на меня. Хватает девочку с потоком ветусианского, слишком тихого и слишком яростного, чтобы я мог разобрать.

Нофрет ненадолго вырывается и говорит что-то в ответ, чего я не вполне улавливаю, но молодой человек сильнее. Он тащит её за угол.

«Не открывай её!»

Девочку уволакивают из виду. Её умоляющий крик затихает.

Через мгновение меня снова окружает глубокий, тревожащий гул, и я один.