XIII

МОИ ГЛАЗА НЕХОТЯ ОТКРЫВАЮТСЯ, И Я ВИЖУ СОЛОМЕННУЮ КРОВЛЮ и монотонный шёпот дождя снаружи. Несколько секунд растерянности: лежу неподвижно, пытаясь разобраться в хаосе воспоминаний и понять, где нахожусь после всего случившегося. Деревня была атакована. Киан погиб. Жгучая боль в животе напоминает о том, что копьё воина нашло свою цель. Саднящие от дыма лёгкие. Я выполз через окно — прочь от преследователей, к лесу, — но был так слаб, терял слишком много крови.

После этого — ничего.

«Tá tú beo.» Голос доносится откуда-то сбоку; я нахожу силы повернуться достаточно, чтобы увидеть светловолосую худощавую женщину, сидящую на полу у стены и наблюдающую за мной. При моём движении она вздрагивает. Настороженная.

Я смотрю на неё в тумане. «Ты.» Это мать тех детей. Та, что убила нападавшего. Я стону и содрогаюсь, когда воспоминания хлынули обратно. Смотрю на здоровую руку. Так и есть — её покрывают ожоговые шрамы. Болезненно, но не калечит. Маленькая милость. «Где мы?»

«Ní thuigim.» Она беспомощно разводит руками.

«Понятно.» Оглядываюсь. Мы в хижине — маленькой и грубой, но нетронутой. Снаружи, кажется, слышатся голоса. Я лежу на соломенном тюфяке, покрытом овчиной, меня укрывают одеяла из мягких звериных шкур. В углу стоит рябиновый посох Киана, весь покрытый символами. Больше здесь почти ничего нет. «В деревне нас уже нет, я так понимаю. Иначе пришлось бы проспать чертовски долго». Говорю больше для себя — чтобы услышать хоть что-то понятное, — не особо надеясь на её ответ. Предсказуемо: она смотрит на меня с недоумением.

«Благодарю», — произношу я наконец, вкладывая в интонацию столько признательности, сколько позволяет моё болезненное состояние. Это, кажется, она понимает. Улыбается неуверенно. Кивает. «Go raibh maith agat.» Искренне. Отвечает тем же, я думаю.

«Go raibh maith agat», — осторожно повторяю я, стараясь воспроизвести певучие звуки этого языка. Он и правда напоминает кимрийский, хотя я не узнаю ни одного слова.

Она оживляется. «Ceart! Ceart», — говорит онаободряюще. Кудри рассыпаются по плечам. Кроме золота волос, она смутно напоминает мне Белли.

Я кашляю, горло саднит, и жестом показываю, что хочу пить. Она уходит. Пользуюсь её отсутствием, чтобы собраться с мыслями и лучше оценить своё положение.

У одного из ближайших окон мелькает движение: над подоконником выглядывает влажная кудрявая шапка волос, а за ней — маленькое округлое лицо. Глаза мальчика широко распахнуты, пока он меня разглядывает. Я улыбаюсь ему.

Он тихонько ахает и исчезает.

Женщина возвращается через минуту с деревянной кружкой. Я отпиваю не думая — и почти выплёвываю обратно, когда смесь жжёт горло. Женщина прячет смех, пока я кашляю и давлюсь.

Я смеюсь вместе с ней невесело. «Не вода», — замечаю я, вынуждая себя выпить ещё.

Через минуту я достаточно пришёл в себя, чтобы решиться откинуть одеяла и осмотреть рану. На мне только нижнее бельё. Живот плотно перевязан, но даже сквозь слои ткани видны чёрные пятна, проступающие по краям. Сквозь полотно сочится какая-то серовато-зелёная мазь с вкраплениями листьев, а в ней виднеется нечто похожее на маленький амулет — символ затейливого переплетённого узла, вырезанный на деревянном кружке.

Запах заставляет меня морщить нос. Что бы ни использовалось в составе — я этого не узнаю.

Женщина молча наблюдает за моим осмотром, затем вдруг наклоняется вперёд и указывает на себя. «Гройне. Гройне». Потом указывает на меня, вопросительно подняв брови.

Мои губы уже готовы произнести слово.

Я колеблюсь.

Я всё ещё не знаю, где именно нахожусь и как сюда попал, но ясно одно: я за пределами досягаемости Катена. Каллид, Эйдин. Эмисса. Я не знаю точно, сколько времени прошло с Юдициума, но они, должно быть, уже считают меня мёртвым. Сгинул в дебрях Соливагуса — именно об этом и предупреждал Каллид.

Эта мысль причиняет боль, но в ней есть и надежда. Новое начало. Никакой Иерархии. Никакого отречения. Никакой лжи.

«Диаго», — хрипло произношу я наконец, слабо указывая на себя. «Диаго».

В ТОТ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ Я ПЛЫВУ МЕЖДУ СНОМ И ЯВЬЮ. Каждый раз, открывая глаза, я боюсь увидеть что-то страшное. Но всегда тихо. Я либо один, либо рядом Гройне. Она даёт мне воду, а однажды — еду: грибы и ягоды вместе с жидкой кашей, которую я жадно хлебаю прямо из миски, расплёскивая по груди. Я не знаю, сколько времени провёл в таком состоянии, как давно я ел. Но я чертовски голоден.

Краем глаза я несколько раз замечаю мальчика и девочку, которым помог бежать. Они заглядывают ко мне с широко раскрытыми глазами из-за косяка двери или через окна. Не прячутся — просто зачарованы моим присутствием. Каждый раз, когда Гройне их замечает, строго прогоняет прочь. Другие звуки — лишь редкое блеяние животных вдали.

На улице темно, когда я снова просыпаюсь и вижу Гройне с двумя детьми за столом: они едят при свете единственной свечи из какого-то тростника, горящей ярко, но недолго. Она почти не спасает от наступающего ночного холода. С ними сидит пожилой мужчина — крупный, лет пятидесяти на вид, с румяным лицом и копной золотистых волос до плеч. По тому, как они оживлённо переговариваются и делят трапезу — не говоря уже о разительном сходстве с Гройне, — я решаю, что это её отец, а может, дядя. Он видит, что я зашевелился, смотрит на меня с угрюмостью и что-то бурчит. У меня нет сил на него тратиться. Утром его уже нет.

Последующие несколько дней проходят как в тумане. Я учу слова — «вода», «еда», «спасибо», «да» и «нет», «отдыхай». Я узнаю имена светловолосых детей Гренн — Рошин и Тадг — и её отца, Онху. Все они называют меня Диглан, и поначалу я слабо пытаюсь поправить их, но в конце концов догадываюсь: они считают, что мне лучше носить имя, привычное здешним людям, — и смиряюсь. Неловкой, мучительной пантомимой я выясняю, что мы на ферме Онху и что я пробыл здесь без сознания почти неделю, прежде чем очнулся; Гренн нашла телегу и привезла меня сюда сама. Она также уверяет, что воины, преследовавшие меня, ушли, обнаружив тело с оторванной рукой. Я не знаю, откуда ей это известно, но когда в третий раз прошу её подтвердить это, она произносит что-то с такой твёрдостью, что сомневаться не приходится. Учитывая, какими последствиями обернётся её ошибка для нас всех, мне не остаётся ничего, кроме как доверять её словам.

Гренн меняет мои повязки каждый день, врачуя рану бережной рукой. Несмотря на её тяжесть, рана заживает поразительно быстро — поначалу я думаю, что дело в какой-то мази, которую накладывает Гренн. Но с каждым днём она восклицает всё более изумлённо, и, наблюдая за тем, как кожа натягивается и срастается, я понимаю почему. Это ранение было не менее серьёзным, чем удар клинком в бок, полученный мной во время нападения на Трансвект в прошлом году. На то, чтобы оправиться от того ранения, у меня ушли недели. Прошло лишь вдвое меньше времени, а я уже чувствую лишь лёгкую ноющую боль.

С каждым днём отдыха я становлюсь сильнее. Даже утрата руки тревожит меня всё меньше — по крайней мере физически, — хотя я знаю, что скорбеть о ней не перестану никогда. Я восстанавливаюсь настолько, что порой выхожу на улицу; в первый раз солнечный свет обжигает мне глаза. Мы на ферме — именно так Гренн и давала мне понять. Пологие холмы, разбитые на пастбища низкими каменными стенами, — куда ни глянь. Других домов поблизости нет. Это хорошо. Пусть меня и считают мёртвым, но слухи о том, что однорукий человек приходит в себя где-то неподалёку от разорённой деревни, мне ни к чему.

На пятое утро я просыпаюсь до рассвета и замечаю, что остальные члены семьи свернулись вместе на самодельной постели из камыша в углу. Постель, на которой лежу я, — какой бы она ни была — должна принадлежать Онху. А когда вечером я наблюдаю, как семья ужинает вместе, то замечаю, как мало едят Онху и Гренн по сравнению с детьми, и как мало едят дети по сравнению со мной.

На шестой день, когда снаружи светит солнце, я встаю.

— Отдыхай. — Гренн торопится ко мне, едва замечает мои намерения; это слово звучит как упрёк. За ним следует что-то столь же строгое, хотя я не понимаю ни слова.

— Нет. — Я мягко, но решительно отстраняю её попытку уложить меня обратно на овчину. Указываю на постель. — Онху. Гренн. Рошин. Тадг. — Указываю на камыш в углу. — Диглан.

Она склоняет голову набок. Медленно кивает. — Отдыхай, — повторяет она, на этот раз легонько подталкивая меня к камышу.

Я качаю головой. Рана зудит, но не грозит раскрыться. Я немного устал — отвык стоять, — но когда беру посох Киана из рябины, всё это время нетронуто лежавший в углу с тех пор, как я очнулся, то держусь достаточно твёрдо. Гренн смотрит на посох с тревогой, однако ничего не говорит.

— Работа. — Я произношу это слово на Общем языке. Указываю на серп в углу и жестами показываю, как использовал бы его вместе с посохом Киана. — Я хочу работать на вас. Отплатить вам.

— Обэйр? — Она смотрит на меня с сомнением. На мою отсутствующую руку.

— Обэйр. — Я повторяю жест. Порыв несколько омрачается тем, что мне приходится быстро опустить посох, чтобы сохранить равновесие, едва не задев ею по лицу.

Она прищуривается, а затем внезапно кричит что-то в окно; большую часть я не улавливаю, но имена её детей различаю отчётливо. Спустя несколько мгновений оба появляются. Она произносит им что-то похожее на наставления, затем поворачивается ко мне, показывает на свои глаза, потом на детей. Потом на меня.

— Правда? — Это не совсем то, что я имел в виду.

— Обэйр, — говорит она настойчиво.

— Ну, допустим. — Она вскидывает бровь. — Да, — добавляю я на её языке.

Она усмехается, словно одержав великую победу, добавляет несколько слов детям и уходит.

СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ Я ПРОВОЖУ ПРЕИМУЩЕСТВЕННО С РОШИН И Тадгом: Гренн уходит рано поутру работать вместе с отцом и не возвращается, пока небо не начинает темнеть. Рошин — смышлёная девочка, живая и большей частью румяная, беспрестанно болтающая. Когда она смеётся, я вижу в её глазах отражение Кари. Ей не может быть больше восьми лет. Её брат во многом полная ей противоположность: улыбка его редка, но когда она достаётся тебе, то захватывает без остатка — вне зависимости от того, понимаю ли я, что её вызвало. Он говорит со мной степенным, неспешным голосом и держится как старший из двух, однако, судя по росту, он, скорее всего, моложе неё по меньшей мере на год.

Они таскают меня по дому и по окрестным холмам большую часть светлого времени. Поздняя весна то посылает дождь, то дарит яркое солнце, но никогда — невыносимый зной. Я помогаю им подбирать остатки урожая следом за косой Онху, кормить скот, чистить загоны, пугать птиц и выполнять ещё сотни мелких дел по хозяйству, которым, кажется, нет конца. Многое даётся труднее из-за отсутствия руки и ещё не окрепшего тела, но я справляюсь.

На протяжении всего этого времени дети без умолку говорят со мной. Объясняют, что нам предстоит делать, — и тут же показывают на деле; терпеливо учат меня новым словам; рассказывают истории, из которых я улавливаю лишь самые смутные очертания. Но это простое, бесхитростное общество. Простой, телесный труд. Они зовут меня Деаглан, а я слышу в этом имени своё «Диаго» и не вздрагиваю, не оглядываюсь тревожно по сторонам. Никаких признаков опасности, никаких намёков на то, что люди, охотившиеся за мной, в чём-либо сомневаются относительно моей гибели. Тот, кого я должен был встретить, наверняка думает то же самое — но я замечаю, что эта мысль беспокоит меня всё меньше и меньше. Гнёт, давивший на меня с самого Сууса, а быть может, и с прежней моей жизни, спадает.

Тело моё восстанавливается. Я приноравливаюсь к отсутствию руки. Просыпаюсь по утрам с радостью и не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким лёгким.

По мере того как снаружи гаснет день, мы все собираемся за столом и едим при колеблющемся свете тростниковых лучин. Эти взрослые разговоры помогают мне постепенно почувствовать строй языка, то, как слова должны ложиться на слух. Чем больше я слышу, тем отчётливее различаю сходство с кимрийским: это не тот же язык и даже не иной его диалект — и всё же в нём ощущается нечто общее с кимрийским у самых истоков. Я всегда был хорош с языками. Этот я осваиваю быстрее, чем большинство.

Порой, особенно поначалу, беседа обрывается влажным блеском глаз и тягостными паузами, и я не вмешиваюсь, зная: они тоскуют по мужу и отцу, отдавшему жизнь ради детей. Но в остальное время Грайне, Ройшин и Тадг, кажется, рады моему обществу — и я рад их. Ончу, чувствую, ещё не избавился от сомнений. Однако он всегда неизменно вежлив.

Однажды вечером — я уже достаточно освоился и с людьми, и с языком — я доедаю похлёбку, вытираю лицо рукавом и замираю в нерешительности. Посох Киана лежит в пределах досягаемости — я часто оставляю его поблизости, — но когда мы садились за стол, я заметил, как тщательно Ройшин его обошла. Она вообще избегала к нему прикасаться. Все они немного странно ведут себя рядом с посохом, но я полагал, что дело в неловкости от того, что эта вещь принадлежала человеку, которого они видели обезглавленным.

— Посох друида. — Я указываю на угол, где он стоит. Разделённый на девять отчётливых секций, каждая с вырезанным символом. Я до сих пор часто использую его как опору при ходьбе. — Его… нельзя трогать?

— Да. — Ончу отвечает прежде всех остальных. Коротко, прямо, непреклонно.

Я медленно киваю. — Мне не следует его трогать? — В мой голос закрадывается озабоченность. Мне было бы тягостно думать, что я обижаю их, сам того не понимая.

— Друид отдал его тебе. Это правильно. — В голосе Грайне что-то противоречит словам, но она говорит их искренне.

Я снова рассеянно киваю, пытаясь понять, как выразить то, о чём хочу спросить. — Почему вы не трогаете его?

— Он драои, — просто говорит Ончу.

— Он драои, — соглашается Грайне.

Я принимаю этот ответ, хотя он далеко не удовлетворяет. Он уж точно не объясняет слабого свечения, которое я порой будто бы вижу в дереве. Мне хочется спросить, замечают ли они то же самое, не приметили ли в посохе ничего особенного, — но их явная неловкость при этой теме так очевидна, что я не решаюсь настаивать.

— Скажете, когда мне нужно будет уходить? — Я улыбаюсь озадаченному взгляду Грайне. — Я не хочу быть… тяжёлым, — заканчиваю я несколько неловко, нащупывая слово «обуза». — Хлопотом! Хлопотом, — тут же поправляю я себя, когда на ум приходит лучший вариант.

Грайне смотрит на меня с лукавым удивлением. — Ты не хлопот, Деаглан. — Она говорит медленно и отчётливо, заботясь о том, чтобы я понял.

Я благодарно склоняю голову. — Рад слышать. Но могу ли я делать больше, чтобы помочь?

— Ты и так делаешь много. — Она кивает через стол на детей. — Ты их балуешь.

Я смеюсь. — Я лишь делаю то, о чём ты просишь.

Она поднимает бровь. — Я просила только присматривать за ними.

Я замираю на полупути ко рту. — Что?

Она усмехается. Ройшин и Тадг усмехаются. Даже Ончу позволяет себе лёгкий отблеск веселья.

— Ты хороший раб, — торжественно добавляет Тадг.

Я шутливо рычу на него. Он пожимает плечами.

— Вы уверены? — настаиваю я, как ни тягостно мне это делать. Эти люди приютили меня, ухаживали за мной — и сами имеют так мало. Мне хорошо здесь, но мысль о том, что я пользуюсь их добротой, невыносима. — Если всё ещё есть опасность…

К моему удивлению, Ончу шевелится. — Оставайся. — Он говорит это угрюмо, как всегда, но в словах звучит правда. — Ты здесь желанный гость.

Грайне улыбается отцу через стол; тот делает вид, будто не заметил. Я отвешиваю ему глубокий поклон. Даю понять, как много значат для меня его слова.

И маленькая хижина с окрестными полями начинает ощущаться домом — так, как ни одно место в Иерархии не ощущалось никогда.

Остальные засыпают вскоре после наступления темноты — ночи почти не освещены. В эти молчаливые часы мысли мои нередко обращаются к тому, что я оставил позади. К Эмиссе, к Каллиду и Эйдину. К этому времени меня, должно быть, уже объявили мёртвым. Я задаюсь вопросом, кто победил в Юдициуме. Каковы могли быть последствия моего исчезновения. Я скорблю об утраченных друзьях и о боли, которую причинила им моя мнимая гибель.

Но со временем я думаю о них всё реже. Не потому что не скучаю — скучаю. Но потому что они принадлежат другой жизни, теперь.

Я теряю счёт дням. Тело вновь становится поджарым: быть может, не так, как в Академии, — но сильным, уравновешенным, и настолько целым, насколько это возможно. Как-то вечером я рассказываю шутку, и Ончу смеётся так, что похлёбка течёт у него из носа. На следующий день он просит меня помочь ему в полях — и я соглашаюсь. Тяжёлая работа, особенно с одной рукой, но я чувствую себя нужным — как давно уже не чувствовал. Той же ночью мы вместе отправляемся в город, невзирая на кое-какие мои сомнения, и он знакомит меня с радушной общиной любителей мёда — крестьянами. Мы пьём вместе в таверне. Ночь тонет в гуле разудалых песен и обещании одинаковой головной боли поутру.

На следующий день приходит друид.