XII

Я ДЕРЖУ ВЗГЛЯД, ПРИКОВАННЫЙ К ТЭШУ, И РУКУ НА ЕГО плече. Наши лица разделяет какой-то фут. Гармоника. Я мысленно представляю себя — как правило, это делается для самонаполнения и, как мне всегда говорили, является простейшим из умений, — а затем пытаюсь мысленно связать себя с Тэшем. Представить нас единым целым. «Позволь мне видеть твоими глазами». На ветусианском. «Позволь мне видеть твоими глазами». На общем. Это — та команда и тот метод, что предложил Каэрор, хотя я пробовал и другие. Клинок Наставления действует посредством намерения, а не языка и даже не формулировки, — но я понятия не имею, будет ли это верно для того, что я пытаюсь сделать. Поэтому произношу и так, и так. Пытаюсь создать как можно более глубокое понимание — и для Тэша, и для себя самого.

Мы стоим вот так минуту. Две. Я изо всех сил тянусь к связи с ним, пытаюсь воистину ощутить нас одним существом. Применяю все известные мне приёмы.

— Ничего. — Я испускаю тяжёлый выдох и отпускаю мысленный конструкт. Это неудивительно: в Гармонике первичная связь — безусловно, наитруднейшая часть, и чем разительнее различаются объекты, тем большей умственной выдержки и начальной Воли требует их сцепление. Именно поэтому этим занимаются Квинты и выше у нас на родине; теоретически это возможно для Секста, однако я никогда не слышал, чтобы кто-то из них на самом деле это совершал. Даже с физически идентичными объектами.

Каэрор медленно кивает. Снова принимается мерить шагами пространство. Взгляд — отстранённый и задумчивый. — Ты использовал подлинную философию Цецилия? Не просто стандартную Гармонику?

Я собираюсь подтвердить, но хмурюсь. Задумываюсь. Цецилий первым ввёл термин «Гармоника»; он описывал её не просто как визуализацию, но как нечто более глубокое — почти эмпатическое по своей природе. Не думать о двух объектах как об одном и том же, но нащупать их сердцевины и вообразить их как нераздельно слитые. Он говорил, что топор можно гармонически связать с бревном, потому что они внешне отчасти схожи, — это верно, — но куда крепче связь оттого, что один создан для другого. Или из другого. В любом случае — более глубокая, философская связь.

— Полагаю, нет. — Цецилий никогда не рассуждал о попытках связи с другим человеком — зачем бы? — и это во многом упущенная область его трактата; но я понимаю, что имеет в виду Каэрор. Я оборачиваюсь к Тэшу. — Позволь мне видеть твоими глазами. Позволь мне видеть твоими глазами. — Я думаю о нём. О человеке, а не о физической оболочке передо мной. Я не знаю его. Почти ничего не знаю о его жизни здесь. Но я могу понять, как это должно сбивать с толку — его. Как это должно быть тягостно. И я вполне могу догадаться о том, что он чувствует с этим проклятым богами клинком, торчащим из него, — невзирая на все уверения, что следует не обращать внимания…

Ужас.

Я переместился, не двигаясь. Я смотрю на своё лицо. Мои глаза — чёрные. Рука лежит у меня на плече над клинком, что выступает из моей груди. Это — миг остановившегося времени. Удар сердца. Смертный страх на грани тошноты. Во мне столько страха, но я не могу кричать. Во мне столько страха.

И затем — я на коленях. Я слеп. Меня выворачивает, хватаю воздух, снова выворачивает. Пытаюсь подняться в панике и спотыкаюсь, и кто-то подхватывает меня и снова опускает на землю.

— Тихо, — тихо произносит Каэрор, и в его голосе — густая тревога, пока он унимает моё беспокойное барахтанье. — Ты в безопасности. Ты в безопасности.

Зрение проясняется. Тэш по-прежнему стоит, неподвижный, с торчащим из него Клинком Наставления. Каэрор присел на корточки; на лице его читаются растерянность и неподдельная озабоченность, пока он осматривает меня. Он замечает, что я его узнаю, и кладёт руку мне на плечо. Успокаивающе — несмотря на собственную тревогу. — Ты в порядке?

Желудок грозит предпринять ещё одну тщетную попытку опустеть. Меня сотрясает послешок — дезориентирующая волна чудовищного ощущения, которое я воспринимаю так же остро, словно оно всё ещё длится. — Я не ранен. Но нет. — Я отстраняю его руку, подпираюсь руками и смотрю на Тэша. — Сгнившие боги. Сгнившие боги. Он в ужасе, Каэрор! Он просто-напросто не может дышать от страха перед тем, что мы с ним делаем. И он бессилен это остановить. — Это единственное объяснение, какое у меня есть. Ощущение. Но я уверен, что прав.

Каэрор проводит рукой по взлохмаченным чёрным волосам. В этом жесте — странное смешение ужаса и возбуждения. — Это ужасно, но, Вис… это сработало?

— Я не могу сделать это снова.

— Но это сработало. Мы можем воспользоваться Клинком Наставления, чтобы велеть ему не бояться. Следовало сделать это заранее. — Каэрор смотрит удручённо. — Ты почувствовал то, что чувствовал он?

— Да.

— И ты видел…

— Да. — Снова желчь. Я с чёрными глазами. Вонзённый клинок, выступающий между нами.

Сострадание Каэрора борется с его первоначальным воодушевлением, однако первое берёт верх. — Мне жаль, — произносит он наконец, нахмурив брови. Обращается частью ко мне, частью — к Тэшу, хотя тот никак не мог бы понять слов на общем. — Он вызвался добровольно, поэтому я просто… не подумал об этом. Я думал лишь о физической боли. Это было… — Он выдыхает, и плечи его опускаются, когда до него доходит. — Могилы богов. Я поговорю с ним. Дай нам минуту?

Я отхожу в сторону, пока брат Ульцискора вытаскивает Клинок Наставления из груди Тэша, — не желаю смотреть, как зияющая рана сжимается. Не зарастает — плоть не восстанавливается и не срастается, — а лишь запечатывается благодаря скарабею-диску, плотно обёрнутому вокруг руки юнктия. В Кабре четыре юнктия, судя по всему. Амулеты, которые мы носим, вбирают в себя достаточно, чтобы вернуть кого-то назад.

Хотя если они теряют свои — последствия для них куда более незамедлительны.

Я жду поодаль, опираясь о серый камень между входами в гробницы. Рука Каэрора обнимает Тэша, их головы склонились друг к другу. Затем Тэш кивает. Обнимает Каэрора — крепкие объятия, несущие в себе больше чувства, чем всё, что я прежде в нём видел. Он направляется обратно в Кабр.

— Думаю, на сегодня достаточно. — Каэрор произносит это тихо, присоединяясь ко мне и вытирая кровь с обсидиана.

— А завтра?

— Ты знаешь ответ. — Извиняющимся тоном.

— Но это едва сработало. Гармонические связи считаются наитруднейшей частью, а поддержание сцепления — лёгким. Я был с ним связан лишь мгновение, и…

«На мгновение дольше, чем кто-либо из тех, о ком я слышал, — кроме Конкуренции». Он смотрит на меня в упор. «Вис. Ты сделал это. Неважно, сколько длилось. У нас есть отправная точка. В следующий раз мы скажем ему, чтобы он не чувствовал этого. Мы можем работать с этим».

Страх. Страх. Я не могу от него отделаться. «Я просто… не уверен, что смогу сделать это снова. Даже если мы скажем ему не чувствовать этого, Каэрор… он всё равно человек. Он всё равно будет помнить. Ему всё равно придётся жить с этим, когда клинок больше не в нём. Ужас от осознания, что он полностью и абсолютно находится под чужим контролем».

Каэрор проводит рукой по лицу. «Он боялся», — говорит он медленно, — «но он готов продолжать. Да, Вис. Он был в ужасе. Но именно это Ка делает с тысячами людей — то, от чего Таш провёл всю свою жизнь, и всю смерть, прячась. Он понимает важность того, что мы делаем здесь. Почему мы это делаем».

Наступает тяжёлая тишина. Мои руки всё ещё дрожат.

«Пойдём обратно», — говорит Каэрор мягко.

Мы оставляем за спиной грохот ядовитого водопада — его эхо гонится за нами в сумрак ущелья. Некоторое время никто из нас не произносит ни слова. Каэрор, подозреваю, даёт моим натянутым нервам успокоиться.

«Ты задаёшься вопросом, кем становишься», — произносит он наконец.

«Я тренируюсь убить человека. Тут не очень много места для вопросов». Я пинаю подвернувшийся камень. Он скользит в тишину. «Один друг однажды сказал мне, что нам нужны черты, которые нельзя переступать. Ты уверен, что нет другого пути?»

«Это не какое-то хитроумное применение Воли, которое другое хитроумное применение Воли могло бы нейтрализовать. Ка владеет силой, расколовшей мир на три части. Он делает это тысячи лет. И тысячи лет люди пытаются его остановить». Сказано благодушно, но в его убеждённости нет ни тени сомнения. «Я предпочитаю, чтобы ты считал это невозможным, нежели необязательным».

Я медленно киваю. Делаю глубокий вдох. Это принятие я уже однажды сделал — но делаю его заново.

Каэрор вздыхает. «Тебе следует знать: есть ещё кое-что, что нам нужно проверить. Это касается проникновения в пирамиду Ка в Дуате. Стены охраняются не только иунктиями, но и… своего рода барьером. Именно это главная причина, по которой это должен сделать именно ты. Юсеф считал, что выжить при контакте с ним могут только те, кто обладает Синхронностью».

Снова пауза, пока я перевариваю услышанное. Тёмные зевы гробниц зияют вокруг нас. «Ты не упоминал об этом раньше».

«Я хотел убедиться, что ты обладаешь Синхронностью. Второго шанса здесь не бывает», — добавляет он с сухостью.

«И ты думаешь, нам следует проверить это сейчас?»

«Если ты способен». Неохота Каэрора ощутима, тон полон сожаления, но всё это пронизано решимостью. «Нам нужно давить вперёд. Взвешивать осторожность и твой комфорт против того времени, что у нас есть».

Мне не хочется ничего, кроме как поспать. «Хорошо».

Некоторое время мы идём молча. Я изучаю глифы, вырезанные вокруг росписей на гробницах, мимо которых мы проходим. Моё первоначальное впечатление подтвердилось: по словам Каэрора, это очень близко к нирипкийскому языку у нас дома. Сотни и сотни различных знаков.

«Что в них написано?» — спрашиваю я рассеянно, рассматривая их. Струйки песка стекают по уступам и ловят угасающий свет, сдвинутые каким-то порывом ветра наверху. Мой голос уходит эхом в сгущающийся сумрак.

«Имена. Их жизни и деяния. Их семьи». Он присоединяется ко мне в тихом рассматривании. «Росписи показывают, что они желают делать, когда достигнут Аару, Поля Камыша. Их загробную жизнь», — добавляет он, хотя я уже догадался об этом.

«Странный стиль». Лица всегда в профиль, тела всегда изображены в фас. Всё простое и чёткое, ощущение упорядоченности и равновесия во всём.

«Юсеф говорил, что им было не так важно, как что-то выглядит, но скорее каким оно является — рисовали не ради творчества или самовыражения, а чтобы придать чему-то постоянство и смысл. Поэтому, как только они разработали способ изображения существенных качеств того, что они представляли, последовательность ценилась выше оригинальности». Он замечает, как я рассматриваю одну гробницу в особенности — символы на ней явно соскоблены. «Не знаю, почему некоторые имена стёрты. Иногда людям не нравятся памятники прошлому, полагаю. Не думаю, что это произошло недавно».

Мы идём дальше; через некоторое время мы приближаемся к тому месту, откуда начали сегодня утром, и я только начинаю задаваться вопросом, не забыл ли Каэрор, когда он внезапно останавливается перед проёмом справа. «Сюда».

Вход в гробницу выглядит как любой другой. По обеим сторонам — резные каменные столбы, испещрённые символами, которых я не понимаю. Я следую за Каэрором. Мавзолей так же абсолютно тёмен, как и все прочие, и через три шага я замедляюсь, хотя слышу, как шаги проводника отдаются эхом впереди. «Я ничего не вижу».

«Просто подожди».

Несколько мгновений ничего — а затем я прикрываю рукой глаза от внезапной боли яркого, жуткого зелёного света.

«Гниющие боги». Я стискиваю зубы от боли за глазными яблоками. Жду, пока не привыкну. Свет обрисовывает дверной проём, теперь я вижу. Точнее, он исходит от ряда глифов, вырезанных в нём. Каждый пульсирует глубоким нефритовым сиянием, окружая Каэрора, стоящего перед закрытой дверью. «Что это?»

«Старый механизм. Сделан теми же, кто построил Каналы. Ещё один пережиток, оставшийся до войны». Он начинает нажимать на символы в, казалось бы, случайном порядке, хотя его движения в силуэте быстры и уверенны. Каждый, которого он касается, вспыхивает на миг.

Затем преграда перед ним внезапно сдвигается, складываясь и открывая проход за ней. По центру потолка тянется тонкая чисто-белая линия света. Всё остальное — пол, стены и свод — мерцает тёмным блеском.

«Давай», — говорит Каэрор, шагая внутрь.

Я следую. Хмурюсь на зеркально-чёрный камень, проводя по нему пальцами. «Это обсидиан?»

«На вид — точно обсидиан». Он умолкает, затем извлекает Клинок Наставления и резко, с силой бьёт им о стену; раздаётся сухой треск, из места удара летят искры, и я невольно отступаю назад. Каэрор виновато ухмыляется и поднимает меч. «Ни царапины. Ни на нём, ни на стене. Мы так и не нашли ничего, что способно его поцарапать».

Я задумываюсь. На Рес обсидиан — одно из самых легко напитываемых веществ, однако сам по себе он довольно хрупок. «Он пронизан Волей?» Именно так преторианцы не дают своим Бритвам ломаться поминутно.

«Не думаю. Иначе мы могли бы перенять из него Волю. То же и с мечом». Он движется вперёд; узкий коридор внезапно распахивается в огромный зал, и вопросы об обсидиане тотчас вылетают у меня из головы.

«Это и есть сад», — добавляет он, несколько излишне.

Перед моими глазами на сотни футов тянутся ряды тщательно ухоженных посевов. По большей части бобы и другие стручковые. Я тру глаза: здесь свет чуть мягче, чем в коридоре, слегка тёплый, он касается лица, прямыми полосами разлинован по потолку меж отражающим чёрным камнем. Но взгляд мой удерживает зелёная листва. Что-то странно щемящее поднимается в груди при этом зрелище. С тех пор как я сюда попал, я не видел ничего живого и растущего.

Между рядами движутся человек шесть — собирают урожай или пересаживают рассаду. Все обнажены до пояса, как, похоже, принято здесь у всех. Некоторые при нашем появлении приостанавливаются, и я не могу не заметить тревоги на их лицах, когда они замечают меня, — впрочем, они быстро возвращаются к работе, склонив головы.

«Этот свет. Он подражает солнцу?» Я смотрю вверх, на полосы вдоль потолка.

«Не так эффективно. И не так тепло», — говорит Каэрор с лёгким сожалением. «Но растениям хватает».

«Это невероятно». Я коротко смеюсь. «Гниющие боги. И это в самом деле со времён войны?»

«Да. Четыре тысячи лет. Если бы у нас была хоть доля их знаний…» Каэрор оглядывается вокруг с почти мечтательным видом, затем замечает кого-то, машущего ему с небольшого расстояния. «Подождёшь минуту? Мне нужно перекинуться словом с Хенсу».

Я наблюдаю, как Каэрор встречает незнакомца с улыбкой и дружеским хлопком по спине, остро осознавая, как далёк я от подобного общения. Затем, видя, что разговор у них серьёзный, позволяю себе побродить. Разглядываю зал, освещение. Чудо из чудес.

Обогнув высокий ряд растений, я оказываюсь лицом к лицу с худенькой девочкой — лет пятнадцати, не больше, — украдкой набивающей рот бобами. Как только она замечает меня, тут же встаёт, глотает и тщетно прячет полные горсти за спину. Мы молча смотрим друг на друга.

«Вис». Я указываю на себя. Улыбаюсь как можно более безобидно.

Её глаза скользят и останавливаются на моих — инстинкт бежать на миг затихает. Хмурится. Медлит. И затем, осторожно: «Нофрет».

«Нофрет». Я киваю на её спрятанные за спиной руки. По-прежнему улыбаюсь. «Я не скажу», — уверяю её торжественным заговорщическим тоном на ветусиан.

Мы оба вздрагиваем, когда кто-то поблизости выкрикивает что-то, явно заканчивающееся её именем.

Нофрет прикладывает палец к губам, и я серьёзно киваю в ответ на этот знак, понятный всем. Медленно — словно я дикий зверь, способный броситься в любой миг — она тянется и подбирает несколько чечевичин, с комически неспешными движениями пряча их в поясной мешочек. Затем, решив, что я её не выдам, кидает одну в рот и, усмехнувшись, бросает ещё одну мне — и убегает.

Я ловлю краденую бобовую, позволяя себе тихо засмеяться, прежде чем попробовать её. Вкус пресный, с лёгкой ореховой ноткой. Успеваю прожевать и проглотить прежде, чем выхожу обратно к входу в сад. Нофрет, может, и сойдёт с рук лишний кусочек-другой, но при том, как кабранцы смотрят на меня, я едва ли могу рассчитывать на такое же снисхождение.

Каэрор уже идёт навстречу, когда я возвращаюсь тем же путём. Видит что-то в моём лице. «Что случилось?»

«Ничего».

Он приподнимает бровь, пожимает плечами и жестом велит следовать за ним.

Мы покидаем сад и идём по череде коридоров из отполированного чёрного камня, каждый освещён единственной чистой полосой белого света, которая никогда не мерцает. Идём минутами, тишину нарушает лишь приглушённое эхо наших сандалий.

А потом — что-то ещё.

Сначала до меня доходит звук. Такой низкий и слабый, что я думаю, будто мне чудится, что что-то иное вызвало этот резкий, инстинктивный зажим в груди. Шаги мои сбиваются.

«Что такое?» Каэрор замедляется, оборачивается.

«Этот гул в воздухе». Я тру уши. Руки дрожат.

«Ты его узнаёшь?» Он смотрит на меня с любопытством. «Откуда?»

Я облизываю губы. «Нападение Ангвис, о котором я тебе рассказывал. Когда я увидел пирамиду, похожую на Дуат».

Углубляться в это мне не хочется, и, кажется, он это видит — потому что, несмотря на явный интерес, просто кивает. «Здесь нет опасности», — мягко заверяет он. «Идём. Мы почти пришли».

Он движется вперёд, не дожидаясь ответа, и я заставляю себя последовать за ним. Воздух вдруг густеет, тяжелеет. Жара. Всё кажется далёким, размытым. Голова кружится.

Мы огибаем угол, и конец коридора уже виден.

Я останавливаюсь — в нескольких шагах позади Каэрора. Ноги не слушаются. Взгляд прикован к двери в конце коридора.

Она целиком из золота. По ней вырезаны сотни глифов, окружающих главный — замысловато исполненный крест из того, что напоминает жезл и цеп, — похожий на знак с амулета, которым Каэрор активировал Канал из Соливагуса. Дверь, кажется, испускает собственный тёплый, эфирный свет, многократно усиленный отполированными чёрными стенами и полом.

И она мерцает, размывается, мигает, то исчезая, то появляясь вновь. Сотню раз в секунду. Дрожит и пульсирует, кружа в глазах.

Гул.

Я не могу двинуться, не могу оторвать от неё взгляда. Глифы вокруг креста слишком малы, чтобы разобрать с такого расстояния, — невозможно толком воспринять их, пока они дрожат, смещаются и меркнут.

Гул.

И даже не видя его — этот звук. Этот низкий, пульсирующий звук. Я слышу его слишком часто в своих кошмарах, чтобы не узнать. Мои руки начинают дрожать. Я снова там. Скован. Безнадёжные крики отдаются в голове. Трибуны, залитые красным. Запах. Он обрушивается на меня так внезапно и с такой силой, что я не знаю, что делать, как реагировать.

Я боюсь, и хотя понимаю, что это иррационально, — не знаю, как заставить это прекратиться.

— Вис, ты в безопасности. — Каэрор смотрит на меня. Тёмно-карие глаза полны тревоги. Брови нахмурены. — Это дезориентирует, в первый раз. Дыши. Просто дыши.

Я дышу, и дышу снова. Я рвусь мыслями к Эстевану. Крики и кровь, клубящаяся пыль и горящие обломки. Тысячи мёртвых — и твёрдое знание того, что следующий — я. Сердце бьётся как бешеное, тело трясётся неудержимо. Это сон. Воспоминание. Но я не могу быть уверен. Всё это чувствуется так реально.

Гуу-уу.

Это слишком. Слишком.

С беззвучным криком я бегу.