XI

ПОНЯТЬ ЭТО Я УСПЕВАЮ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА НЕДЕЛЮ: ДАЖЕ В сравнении с теми горестными месяцами после того, как Суус был захвачен Иерархией, жизнь среди гробниц и серых каменных расселин Кабра могла бы оказаться столь же мрачной, как любая из прожитых мной прежде.

Первые несколько дней — самые тяжкие. Пронизывающий ночной холод уступает место пробуждению в затхлой черноте, чья полнота вселяет панику. Первый вдох всегда даётся труднее всего — лёгкие вновь вспоминают нечистоту здешнего воздуха. Саркофаги гробниц служат нам постелями: тёсаный камень смягчён лишь той одеждой, что на нас надета. На второй день я узнаю от Каэрора, что большинство жителей Кабра извлекают мертвецов и ночуют в саркофагах сами, используя истлевшие погребальные пелены как постельное бельё и всякий склепный хлам как подобие покрывал. Я нахожу это жутким. На третью ночь я нехотя пробую сам. Значительно теплее. С тех пор я сплю именно так.

Рассвет в огромном склепе наступает далеко за полдень — лишь тогда скупые уступы каменного свода наконец пропускают достаточно света, чтобы решиться пробираться по узким карнизам ущельных стен. Хотя Каэрор говорит, что здесь обитает более пятидесяти человек, утренняя мгла давит своей тишиной. Когда мне всё же попадается кто-то на глаза — встреча неизменно мимолётна и неизменно заканчивается немедленным бегством. Все до единого они болезненно худы и ввалоглазы. Их неотступная осторожность и моя непрекращающаяся изоляция ощущаются как ещё один яд, разлитый в воздухе.

И всё же это не то сокрушительное существование, каким легко могло бы стать.

Общество Каэрора и его непреклонное стремление извлечь хоть малую радость из любого окружения рассеивают большую часть уныния этого места. Он быстр умом и сметлив, как его брат, но во всём остальном так непохож на Ульцискора. Открыт и непринуждён в разговоре. Сочувствует, когда я борюсь с тем, что произошло. Весел, когда мне нужна лёгкая компания, и мрачно остроумен всякий раз, когда мы заговариваем об иунктиях, — он помогает унять мой ужас перед самим их существованием шутками, которые я наполовину подозреваю приберегавшимися годами.

На третий день он решает рассказать мне несколько историй об Ульцискоре в детстве. После последней мой смех взрывается и раскатывается вниз по ущелью, и собственное эхо пугает меня чистотой искреннего, незамутнённого веселья.

И потому, как ни удивительно, дней я не страшусь — хотя, казалось бы, должен. Не сомневаюсь, что отчасти именно семь лет привыкания позволяют Каэрору сохранять такое расположение духа. Но в его лёгкости есть и нечто намеренное. Он из тех людей, что не просто бодры духом, но и сознательно думают о том, как лучше всего поднять настроение другим. Рядом с ним невозможно провести сколько-нибудь значительное время и не улыбнуться — пусть даже и против воли.

Это помогает. Боги, как это помогает.

Сегодня, когда свет сочится по серым каменным стенам и озаряет своеобразные рисунки, покрывающие входы в гробницы, всё начинается как обычно. За мной приходит Каэрор. Мы немного проходим, затем садимся на ступени, нависающие над сумраком Кабра.

И он помогает мне осмыслить новую реальность.

— Спал нормально? — Он протягивает мне миску ячменной каши и кружку воды, пока мы устраиваемся поудобнее.

Я киваю в знак благодарности и осторожно смакую первый пресный глоток. Это всё, что у меня будет до завтра. Витаэрии, которые мы все носим, означают, что для поддержания жизни нам достаточно лишь малой доли обычной еды в день. Это удача, ибо хотя я ещё не видел сад — где, по словам Каэрора, жители Кабра научились вытягивать скудную жизнь из подземной почвы, — я знаю, что его урожаи постоянно натянуты до предела. — Лучше. Кажется, моё тело наконец свыкается с тем, что здесь сходит за светлое время суток. — Я заканчиваю и делаю глоток воды, стараясь не поморщиться от неприятного солоноватого привкуса.

— Хорошо. Вот только когда придётся снова привыкать к солнцу — будешь его проклинать. — Он одаривает меня той жизнерадостной полуулыбкой, что составляет его почти неизменное выражение лица, и убирает прядь кудрявых волос с глаз. Даже в полутьме хорошо виден шрам, пересекающий его лицо к месту отсутствующего уха.

Затем он аккуратно кладёт между нами обсидиановый меч — чёрное лезвие звякает о камень.

Несколько секунд тишины — я смотрю на него. Клинок Наставления, как его называет Каэрор, почти в два фута длиной. Тонкий, обсидиан отполирован до стеклянного блеска. Я не видел его с того первого дня, когда он пустил его в ход против Джедефа.

— Знаю, у тебя ещё есть вопросы, — тихо говорит Каэрор. — Но думаю, пора поговорить о том, зачем ты здесь.

Я медленно киваю. Что-то сжимается в желудке, хотя я знал, что это придёт, — вчера чувствовал его нетерпение, когда мы кружили вокруг темы. — Ка. Конкурренция. Ты хочешь, чтобы я убила его, прежде чем он вызовет новую Катастрофу.

— Да. — Он понимает, что это тяжело слышать, но не уклоняется от действительности.

— Не знаю, смогу ли.

— Конечно сможешь. Понимаю, Вис, тебе понадобится время, чтобы смириться, но какова альтернатива? Прятаться здесь до конца своих дней и гадать, не твоя ли вина в гибели всех, кого ты любишь дома? Нет, — говорит он твёрдо. Спокойно и убеждённо. — И хотя мне неприятно это признавать, мы не можем ждать, пока ты почувствуешь готовность. Если Ка узнает, что ты Синхронная — в любом из миров, — он будет охотиться за тобой. Или, что хуже, решит запустить Катастрофу досрочно. Нам нужно начинать планировать прямо сейчас.

Я закрываю глаза. Как ни хочется спорить — знаю, что он прав. Бездействие — тоже выбор стороны. Эстеван ошибался во многом, но не в этом. Я не убийца, я не хочу этого делать — и найду иной путь, если он существует.

Но положение, в котором я оказался, не позволяет его игнорировать.

— Расскажи мне о нём, — говорю я тяжело.

Каэрор выдыхает, слегка откидывается назад. На лице — нескрываемое облегчение от моего молчаливого согласия. «Сам он? Нам немного известно», — признаётся он. «Жители городов поклоняются ему, однако он никогда не показывается на людях. По большей части власть держат его жрецы. Они поддерживают его системы и следят за тем, чтобы всё работало. Но в самом сердце Дуата стоит великая пирамида — почти наверняка именно там он и обитает. Единственная в своём роде среди всех городов. Считается священной землёй, и охраняется крайне тщательно».

Я хмурюсь. «Вы даже не знаете, там ли он?»

«Там. На этом мире почти некуда укрыться, Вис. И нет места надёжнее той пирамиды».

Я не говорю, что убеждён, но пока оставляю это в стороне. «Что ж. Звучит просто».

Каэрор усмехается. «Для начала тебе нужно попасть в сам Дуат. Входы заперты и находятся под постоянным наблюдением. Иунктиев иногда отправляют за стены — главным образом на рудники, — но их записывают при выходе и проверяют при возвращении. Проникнуть таким путём попросту невозможно».

Я покусываю губу. «Но у тебя есть план».

Каэрор кивает, рассеянно теребя рукав. Затем разворачивается, берёт Командный Клинок и осторожно протягивает его мне.

«Иунктии — жизненная кровь Ка. Его глаза, уши и руки. Хребет его власти», — говорит он медленно. «Вонзи один такой клинок в сердце иунктуса, которого ты напитал, — и сможешь им командовать, пока держишь рукоять. Но приказ действует лишь пока клинок внутри. Нам это даёт немного. Однако у Ка… у Ка есть способ управлять иунктиями через длящиеся связи. Дальние, постоянные связи. Это должно быть как-то связано с тем, как он их напитывает. То, что под силу лишь ему».

Я смотрю на холодный чёрный камень в своей ладони. Он легче, чем должен быть. Сквозь меня скользит тревожное подозрение. «Но теперь ты думаешь, что я способен на то же самое».

«Не знаю. Не знаю, как это работает». Он смотрит мне в глаза — прямо и без прикрас. «Но нам всё равно нужно проверить, Синхронный ли ты на самом деле. И боги гниющие. Если ты можешь?»

Я разглядываю жуткий полированный камень. Размытое отражение моего растерянного взгляда, темнеющего в глубине. «Так как нам это выяснить?»

Каэрор натянуто улыбается. Извиняющееся.

«Опытным путём».

«СНОВА», — ГОВОРИТ КАЭРОР. В ЕГО ГОЛОСЕ НЕТ НИ РАЗДРАжения, ни нетерпения. Лишь мягкая, неотступная уверенность наставника, знающего: его ученик способен достичь цели.

Но после трёх часов мои собственные силы и выдержка — не говоря уже о желудке — стремительно иссякают.

Мы стоим в сумраке Кабра, и лишь гул несущейся воды сопровождает нашу работу — примерно в получасе ходьбы от скопления гробниц, где сосредоточено ядро крошечной общины, живущей здесь, в глубине. Весь путь пролегал по грубому каменному дну ущелья, мимо рядов и рядов тёмных входов, пустых уступов и узких лестниц. Тысячи тысяч мужчин и женщин, погребённых здесь после войны, отгремевшей более четырёх тысяч лет назад. Даже сейчас я с трудом постигаю это.

Мы остановились здесь, у первого из увиденных мной разветвлений. По правой ветви гробницы тянутся дальше. Слева с высоты в сотню футов низвергается узкий водопад; его воды, ударившись о маленький бассейн, стекают тонкой струйкой и снова исчезают в расселине, грохоча где-то в глубокой тьме. Они уходят под землю из огромной реки, протекающей сквозь Дуат. Меня строго-настрого предупредили: не пить из неё, не вступать в неё, не подходить близко. Пока я ношу Витаэриум, она меня не убьёт, — но, по всему, даже лёгкий туман водяной взвеси причиняет мучительные ожоги.

Я сглатываю еле ощутимый привкус желчи и киваю в ответ на слово Каэрора, снова поворачиваясь к Ташу. Он высок. Тощий, с пустым лицом, он неотрывно смотрит в землю. Или, быть может, на Командный Клинок, погружённый в его обнажённую грудь по самую зазубренную рукоять. «Готов?»

Мой Ветусианский язык заставляет его глаза на миг метнуться к Каэрору с растерянным беспокойством; тот примирительно машет рукой. «Вис».

«Прости». Всё ещё трудно помнить, что даже такая попытка общения неприятна кабранцам — правила их общины, касающиеся чужаков, невероятно строги. Я мрачно смотрю на клинок. Тяну время. Сегодня им первым воспользовался я. Нам нужно было убедиться, что я вообще способен напитать Таша — что смогу правильно выполнить то, о чём так много узнал за последний год, но ни разу не применял на деле.

И я сделал это. Напитал его силой избыточной Воли из своего амулета хепри, вонзил клинок и приказал ему говорить, делать. Неважно, что он уже знал Командный Клинок — и что вызвался добровольно. Неважно, что первым приказом, который предложил Каэрор, было повеление не чувствовать боли, чтобы мука от раны оказалась краткой.

Когда мне это удалось, когда Таш впервые обнаружил, что не способен противиться ни одному моему слову, я опустошил желудок.

С тех пор Каэрор взял управление Командным Клинком на себя, велев Ташу молчать и не двигаться; моя задача — попытаться обойти эти приказы или по меньшей мере добавить новые — используя одно лишь напитывание. Как замечает мой новый наставник, всё это будет иметь смысл лишь в том случае, если я смогу надёжно обращать глаза и уши Ка против него самого.

Беда в том, что, спустя несколько часов, у меня по-прежнему ничего не выходит.

«Как, во имя могил богов, ты вообще во всём этом разобрался?» — спрашиваю я, не готовый пока начинать снова.

«Юсеф».

Я коротко хмыкаю — без удивления. Юсеф, как я узнал на этой неделе, был наставником Каэрора. Человек, спасший его от Соливагуса, когда тот впервые прошёл сквозь Врата. Тот, кто показал ему, как пользоваться Каналами, и обучил почти всему, что Каэрор знает о Дуате. «Но как он сам до этого дошёл?»

— Подробностей я не знаю, но полагаю, что это досталось ему в наследство. Кабранцы скрываются уже много поколений. Медленно угасают, медленно вымирают. — Он жуёт губу. — Юсеф хотел изменить это. Он посвятил жизнь тому, чтобы разузнать всё возможное о Ка — о его слабостях. Большинство здешних людей просто выживают, но Юсеф… Юсеф всегда хотел большего. — Лёгкая меланхолия. Видно, они были близки. — У него были связи и с другими общинами. Он встречался с ними время от времени, обменивался сведениями. Возможно, они тоже давали ему кое-какие подсказки.

Я останавливаюсь. По-настоящему заинтересованно. — Значит, там прячутся и другие люди? — Каэрор многое мне рассказал, но я до сих пор так мало знаю об этом месте, об этом мире.

— Разумеется! Но я не знаю ни где они, ни как с ними связаться, — добавляет он, видя, что я собираюсь развить тему. — А те немногие кабранцы, кто знает, мне не скажут. Быть может, когда кто-то из их детей достигнет брачного возраста или случится кризис, с которым им не справиться в одиночку, они решатся рискнуть. Но здесь осторожность — это жизнь, Вис. Каждый из нас уже несёт на себе судьбу одной общины. Большего не нужно.

— Только вот снаружи существует целая сеть сопротивления, к которой мы не можем подобраться.

— Именно так. — Он пожимает плечами и одаривает меня своей кривоватой улыбкой.

Я тихо смеюсь — смеюсь с досадой. — Могилы богов. Ладно. Но я когда-нибудь найду то, что тебя беспокоит.

— Один из моих учителей дома однажды сказал мне, что порой единственное, что мы можем контролировать, — это наше отношение к происходящему. И порой этого бывает достаточно. Здесь это кажется мне особенно необходимым. — Он морщится. — Надеюсь, я не действую тебе на нервы.

— Нет. Боги, нет. Я восхищаюсь этим. — Я говорю правду. Обитеум — это кошмар, но Каэрор принимает его с таким безмятежным достоинством, что трудно не стараться следовать его примеру. — Хотел бы я уметь то же самое.

— Дай себе несколько лет. Ты справляешься куда, куда лучше, чем я в свою первую неделю. Поверь мне. — Кривоватая улыбка Каэрора — ободряющая. — Итак. Подозреваю, что Ташу уже скучно, поэтому…

Я вздыхаю и киваю — принимая мягкий упрёк за промедление. Тянусь и кладу руку на обнажённое плечо Таша.

— Попробуй один из вариантов визуализации Цецилия. Тот, что он предложил для Гармонической реакции, — говорит Каэрор, расхаживая вокруг нас, словно пытаясь разглядеть связь, которую я пытаюсь установить.

Я раздумываю, ощущая под пальцами противоестественно холодную, совершенно неподвижную плоть юнктуса. — Использовать себя как один из Гармонических объектов? А Таша — как другой? — Это кажется неправильным, хотя многое из того, что мы перепробовали сегодня днём, тоже казалось неправильным.

— Стоит попробовать. — Он замечает моё выражение лица. Сменяет академическое любопытство на сочувствие. — Знаю. Послушай, у нас всё равно остался около часа светлого времени. Если тебе нужно остановиться…

— Нет. — Я отвечаю резко, резче, чем хотел. Мысль о том, чтобы уйти, не добившись никакого прогресса, зная, что завтра придётся вернуться и начинать заново, — это труднее переносить, чем продолжать. — Это хорошее предложение, — добавляю я, смягчая тон.

Я отворачиваюсь прежде, чем он успевает сказать больше, а я успеваю передумать. Сосредотачиваюсь на Таше, вжигая его долговязый облик в своё сознание ещё раз: чёткое мысленное представление — отправная точка почти любого процесса, основанного на Воле, на Ресе, даже если Каэрор говорит, что здесь это может быть не обязательным. Самое обескураживающее — или самое обескураживающее из всего — то, что, хотя мне известна вся теория и я превосходил почти в каждом практическом аспекте в Академии, я никогда прежде не применял Волю ни в одном из этих продвинутых способов. Мне не дано знать, мои неудачи — от методологии или от исполнения.

Я нащупываю путь в темноте, и хуже всего то, что я даже не уверен, каким должно ощущаться то, что я ищу.

— Цецилий. Гармоническая реакция. — Я бормочу слова себе под нос. Мы сосредотачивались на этом в четвёртом классе. Несколько проклятых богами месяцев назад. Гармоническая реакция связывает два объекта: если один движется в пространстве, другой обязан следовать за ним. Но что важно — их вес становится весом лишь более тяжёлого объекта, вот почему Гармоники так важны для механизмов Иерархии. «Весовая параллетика», как это называют. Причина, по которой такие вещи, как Трансвекты, вообще могут работать.

Разумеется, здесь меня не беспокоит, сколько мы весим. И на Ресе людей нельзя наполнить. И Гармоническая реакция с самим собой невозможна. И Гармоники не имеют никакого отношения к тому, чтобы каким-то образом соединиться с проклятым богами разумом другого человека.

Но ничто из того, о чём я когда-либо слышал, тоже не имеет. Так что можно попробовать.