X

ВДАЛИ ОТ НЕОДОБРИТЕЛЬНЫХ УШЕЙ НАШИХ РОДИТЕЛЕЙ, мы с Исабель сиживали на западных утёсах Сууса и жаловались на земли, раскинувшиеся по ту сторону пролива. Кто мог быть настолько глуп, чтобы добровольно обратить себя в рабство — что бы ни грозило с той стороны? Какое оправдание человек способен найти самому себе, прежде чем отдать свою собственную Волю под размытую власть Республики? Все там, должно быть, ничтожны. Слепы. Трусливы. Вероятно, всё и сразу.

Истину мы, конечно, знали. Нас подвергали сотням лекций, препарировавших причины, по которым люди покорялись Иерархии. Страх, разумеется, играл свою роль — но не всегда. Порой это была алчность, наспех рядившаяся в одежды честолюбия. Порой — misplaced вера в то, что другие поступят честно и праведно. Или общественное давление, неизбежное убеждение, что большинство не может ошибаться. Причины были сложны, многогранны и неизбежно разнились от человека к человеку. Но мы никогда не вспоминали об этом во время наших детских излияний, наблюдая, как солнце садится над владениями нашего врага. Легче презирать, чем понимать. Легче насмехаться, чем сочувствовать.

Мы смеялись какое-то время, а потом Иса умолкала. Задумчивая в сгущавшейся тьме. Старше и мудрее меня.

— Я рада, что мы не такие, как они, — говорила она, глядя через волны. Длинные тёмные волосы аккуратно убраны назад, ни единой выбившейся пряди. Всегда с мечтательной улыбкой, которую я так и не научился понимать.

Я пытаюсь представить её лицо сейчас. Оно есть, но расплывчато. Словно смотришь сквозь воду. Отсутствие подробностей причиняет боль.

Моя меркнущая память ощущается почти таким же предательством, как то, что я собираюсь совершить.

Колонна Авроры возвышается на фоне чистых, ранних утренних небес весны; всё вокруг Катенского Форума грандиозно, но именно обелиск в его изголовье — огороженный массивной толстой цепью и окружённый дюжиной Сексти в зелёных плащах — неизбежно приковывает взгляд. Белый гранит поднимается на сто футов, единый, безупречно вытесанный кусок камня, сужающийся к пирамиде на самой вершине. Символы, начертанные повсюду на его поверхности — по-прежнему загадочные для Иерархии, невзирая на все усилия по расшифровке, — мерцают отчётливым, пульсирующим золотом.

— Вы видели его прежде?

Я смотрю на Ульцискора. Здесь немало других в пурпурном поверх белого, но его положение Магнуса Квинта — и моё, как Домитора Академии и Катеника, — обеспечило нам первое место в очереди сегодня, несмотря на то что мы прибыли позже многих. — Этого — нет.

Он бросает на меня взгляд. На мою спину. Поморщился в знак того, что помнит.

И Ланистия, и мой приёмный отец по большей части молчали с момента нашего прибытия. Задумчивые. Они тоже чувствуют угрюмость города, без сомнения. Люди протискиваются мимо с подозрительными косыми взглядами. Собираются в устьях переулков, переговариваясь вполголоса, или шумно и зло спорят в домах с плохой звукоизоляцией. Катен угрюмствует. Разительный контраст с радостным, праздничным обликом, который он источал в прошлый мой приезд.

Впрочем, я и сам дал им немало пищи для размышлений: большую часть пути сюда — почти полчаса брели на рассвете — я заново переживал для них Юдициум. Путь к куполу, Лабиринт, кольцо бронзовых клинков. Последовавшее за этим избиение.

— Он ярче, чем тот, что в Летенсе. — Я делаю это наблюдение резко. Это первое, что я заметил. Золотое свечение присутствовало тогда, но было едва различимо при дневном свете.

— Нет. Они все становятся ярче.

Я хмурюсь. — Я не слышал об этом.

— Об этом мало говорят, но двадцать лет назад они почти не светились вовсе. Преобладающая теория состоит в том, что это связано с тем, сколько людей прошло через церемонию.

— Ничего, о чём стоило бы беспокоиться, без сомнения, — бормочу я.

Он хмыкает, но его мысли снова где-то далеко. Почти наверняка он перебирает то, что я ему рассказал — как и Ланистия, судя по тому, как она полностью игнорирует наш разговор, — но я не обеспокоен. Мои ложь была немногочисленна и тщательно выверена. Я ничего не сказал о человеке со шрамом, том, что действовал заодно с Релуцией и, казалось, умел исчезать по собственной воле. Вместо этого я объяснил, что подслушал, как Ангвис говорили о том, что высокопоставленные люди в Республике помогают им — точно так же, как это было на навмахии. Военных я не обвинял напрямую. Но я дал им имя — Нависалус. Я знаю, что Ульцискор пойдёт по этому следу. Я знаю, куда он приведёт.

Мой приёмный отец — человек разный, но он не злодей. Когда он поймёт, что Военные причастны, — и осознает, что я тяну те же нити, — он предупредит меня.

А если не предупредит — значит, ему действительно нельзя доверять.

В остальном мои обманы были просты и выражались лишь в умолчаниях. Я обошёл стороной странные импульсы в голове, которые помогли мне уйти от Ангвис; хотя они больше не отдаются эхом, они были достаточно необычны, чтобы я счёл нужным сначала разобраться в них самому. Попытку Эмиссы убить меня я просто приписал неизвестному нападавшему. Отчасти мне неловко за это последнее. Я ей ничего не должен.

Всё остальное я изложил с максимальной подробностью. Разворачивал там, где требовалось. Отвечал на вопросы Ульцискора, которых было немало, стоило мне добраться до Лабиринта, — тогда как Ланистия хранила мрачное молчание.

Голос у меня дрогнул, когда я рассказывал им о Каллиде, — как ни старался.

Закончил я дерзким заявлением Веридиуса об остановке нового Катаклизма; с тех пор Ульцискор почти не проронил ни слова. По тому, как он смотрит на меня сейчас, мне кажется, он наконец ощущает груз того, на что сам меня обрёк. В его взгляде — скорбь. Может быть, даже вина.

Но и растерянность. Я не дал ему ответов о Каэроре. Если на то пошло, я снабдил его ещё большим числом вопросов. Ещё большим числом нитей, за которые стоит потянуть.

Мы вновь погружаемся в напряжённое молчание, позволяя тревожному гулу Форума заполнить пространство между нами. Мы стоим во главе упорядоченной очереди, состоящей по большей части из Октавов и их детей — большинству из которых на вид лет двенадцать, то есть как раз тот возраст, с которого позволено участвовать в этой церемонии. Многие, включая родителей, смущённо отводят взгляд, стоит мне обернуться. С тех пор как мы прибыли, я уже не раз слышал слишком громкий шёпот: «Катен».

Я не обращаю на них внимания — это искусство, которым мне пришлось овладеть за короткое время после того, как вчера я приехал в город. Когда я бывал здесь прежде, люди знали лишь моё имя. Но весть о Юдициуме разошлась так, как умеют расходиться только самые жуткие новости. Очередные подвиги великого Катена — и на сей раз ценой огромных личных потерь.

Я подавляю желание потереть зудящий обрубок там, где прежде была рука, и горько смотрю перед собой.

— Ульцискор! Вис! — Женский голос пронзает шелест Форума, заставляя нас троих обернуться.

— Релуция? — Ульцискор выглядит столь же удивлённым, сколь и я, хотя, пожалуй, менее встревоженным.

— Муж! — Темнокожая молодая женщина с вьющимися каштановыми волосами едва ли не бросается в объятия Ульцискора, страстно целует его, а затем отступает назад и, упёрши руки в бока, окидывает меня оценивающим взглядом. — А вот и Вис! Мой дорогой, храбрый мальчик. — Она обнимает меня с преувеличенной осторожностью, словно боится, что от её прикосновения отвалится и другая рука. — Как ты держишься? Нет, не отвечай — я так сожалею о том, что с тобой случилось. Мы так гордимся, что можем называть тебя семьёй. Даже если ты и решил служить Управлению. Об этом мы ещё поговорим. Но то, что ты сделал на Юдициуме, было невероятно. Ты полностью восстановился? Я едва поверила, когда Ульцискор сказал мне, что церемония назначена на сегодня. Я думала, тебе понадобятся месяцы на выздоровление! Оно всё ещё—

— Что ты здесь делаешь? — Я прерываю поток вопросов. Удаётся придать собственному голосу удивлённый, а не гневный оттенок.

Релуция смеётся с нескрываемым восторгом.

— Я специально сделала остановку по пути в Ликерию. Неужели ты думал, что я пропущу столь важное событие? Ты наша семья, Вис!

— Конечно. — Я улыбаюсь, словно в ответ на комплимент. Она знала о Юдициуме. Она помогала планировать нападение, унёсшее жизнь моего друга. Ярость на мгновение вспыхивает во мне ослепительно-белым, угрожающим огнём — но я загоняю её обратно в привычный ледяной ком. Ангвис уверены, что владеют мной, а враг никогда не бывает столь уязвим, как в тот момент, когда считает себя хозяином положения. Что ж, я подыграю. Сыграю свою роль. Со временем они забудут, что я против них. Со временем я узнаю имена, которые мне нужны. — Благодарю, что пришла. Мы непременно должны поужинать, прежде чем ты снова уедешь.

Она расцветает улыбкой.

— Мой мальчик, иначе и быть не может. Отпразднуем сегодняшний день. И все твои достижения! Лани, ты ведь тоже придёшь?

Внимание Ланистии — как и на протяжении всего утра — было где-то далеко. При звуке своего имени она мельком взглянула в нашу сторону, пожала плечами и безучастно кивнула.

Релуция весело тараторит что-то Ульцискору, и я пользуюсь случаем, чтобы снова осмотреться. Теперь позади меня появились другие знакомые лица, хотя никто и не думает подходить. Неудивительно: Академия ценит тех студентов, что не торопятся с этой церемонией. Несколько Седьмых. Яникс и Леридия из Шестого. Феликс и Аттик из Четвёртого. Даже Иро — чуть поодаль. Поймав мой взгляд, он отвечает привычной угрюмой гримасой.

Я ловлю себя на том, что ищу в толпе Эмиссу — хотя прекрасно знаю, что её здесь нет. Доказательство того, что она уже прошла через этот обряд, неопровержимо.

— Так продолжается уже несколько недель. — Ульцискор присоединяется ко мне, говорит достаточно тихо, чтобы слышали только мы двое. Релуция отошла немного в сторону, к Ланистии, которая с обычным своим хладнокровием выдерживает шквал пустой болтовни. — И боюсь, станет только хуже.

Он ошибся в том, на что именно я смотрю, — однако понять его нетрудно. Как и весь Катен, Форум полон приглушённого ропота и настороженных взглядов. Это видно в том, как стоят люди — группами, намеренно и подчёркнуто держась поодаль друг от друга. В осторожных взглядах исподтишка и в голосах, почти повсеместно приглушённых.

— Раскол в Сенате?

— Раскол повсюду. Управление и Религия требуют от Военного ведомства распустить армии — слишком дорого обходятся. Генералы говорят Военному ведомству, что ветеранам необходимо выделить земли в награду за службу, но Управление отказывается даже обсуждать это, пока Военное ведомство не сделает первый шаг, — и теперь внутри самого Военного ведомства образовались фракции: одни за земельную реформу, другие против. Половина провинций требует Гражданства, утверждая, что рыцари, собирающие налоговые подряды, доводят их до крайности. Рыцари в ответ уверяют, что не в состоянии собрать налоги, а значит, в казне образовалась недостача — вот почему мы не можем платить проклятым богами армиям. Теперь некоторые генералы начали финансировать их из собственных средств. Ты знал об этом? — Он качает головой. — А потом случился Юдициум, и Ангвис весьма публично не взяли на себя ответственность. Не важно, что мы объявили об их причастности. То, что ты рассказал мне раньше… меня это не удивляет. Жителей Катена это тоже не удивило бы. И это уже совсем другая проблема.

Я слежу за толпой. Релуция — краем зрения. Тревожно осознавать, насколько точно Ангвис просчитали свои ходы.

— Как думаешь, чем всё закончится? — спрашиваю я наконец.

— Плохо. — В голосе Ульцискора звучит тяжесть. — Плохо для всех.

Снова тишина — и вдруг мой взгляд устремляется к Храму Джована: там появляется магистрат, который будет проводить сегодняшний обряд. Всё остальное меркнет — в тот же миг захлёстывает сюрреальное, головокружительное отрицание происходящего. Словно какая-то часть меня всё ещё верила, что в последнюю секунду придёт спасение.

— Готов? — Ульцискор заметил моё внезапное напряжение. Он, быть может, и не понимает, почему я иду на это, — зато прекрасно знает, как долго и упорно я избегал этого шага.

Я не отвечаю — лишь смотрю на приближающегося магистрата. Мужчина лет пятидесяти с небольшим; его положение обозначено двумя узкими пурпурными полосами. Поправив белую тогу, он поднимается на верхнюю ступень лестницы, ведущей к Колоннам Авроры, и делает нам знак подняться.

Ульцискор, Ланистия, Релуция и я поднимаемся, затем я один прохожу сквозь брешь в массивной опоясывающей цепи и оказываюсь внутри защитного кольца из мужчин и женщин в зелёных плащах. Aurora Columnae считаются неразрушимыми — ни сталь, ни камень не способны даже оцарапать их поверхность, — однако Иерархия ведёт скрупулёзный учёт всех, кто способен уступать, и в самом этом обряде нет ничего особенно мистического. Без стражников людям было бы слишком легко проводить ритуалы самостоятельно. Создавать собственные пирамиды. Принимать собственные решения.

Когда я останавливаюсь, сияющий свет обелиска передо мной ощущается как нечто большее, как нечто могущественное. Почти физическая сила. Я не знаю, не игра ли это моего воображения.

— Пусть Благодетель назовёт своё имя. — Мелодичный голос магистрата звучит отточенно, безмятежный взгляд крепко прикован ко мне. Он прекрасно знает, кто я такой, но в Катене все религиозные обряды должны быть исполнены с точностью до слова.

— Вис Телимус. — Горло пересохло.

— Вис Телимус. Приходите ли вы добровольно, дабы связать себя обетом перед Ворцианом? Перед Плетуной? Перед Мирой?

Пауза, которой мне не избежать. — Да.

Мимолётная хмурость магистрата подчёркивает складки на его лице, но отклонение недостаточно велико, чтобы начинать заново. Дальше я слушаю его лишь вполуха, пока он монотонно тянет свой монолог. Монолог о том, как я вношу вклад в величие Катена. Он приносит жертвы Ворциану за мои труды; Плетуне — за мои урожаи; Мире — за мою силу. Время ползёт черепашьим шагом. Я стою, перенося всё это, ненавидя весь этот показной ритуал, ничтожный на фоне громады передо мной, чувствуя на спине взгляды Форума.

И вот речи умолкли. Меня подталкивают вперёд. Я стою вплотную к белому граниту, различаю отдельные крупинки в камне между исходящими из него линиями света.

— Возложите руку на Aurora Columnae.

Вэк. Дыхание участилось и стало прерывистым. Я делаю, как он говорит.

Едва кожа касается камня, всё меняется.

Я спотыкаюсь, чуть не падаю от захлёстывающего потока ощущений. Пульсации со всех сторон. Похожие на движение или звук, но не совсем то и другое. Словно в голове включился некий иной орган чувств.

— Вис. Вы в порядке? — Встревоженный голос Ульцискора.

Я делаю дрожащий вдох, опираясь на обелиск. Этого… чего бы это ни было… я не чувствовал со времён Юдициума, но это то же самое. Разница лишь в том, что в лесу пульсации приходили по одной-две. Сейчас я захлёбываюсь в них. Меня бомбардируют сотни и сотни их одновременно.

— Просто слегка закружилась голова. — Я произношу ложь с надеждой убедительно смущённой улыбкой, всё ещё пытаясь навести порядок в царящем в голове хаосе.

— Это нормально, — заверяет меня магистрат, пытаясь вернуть моё внимание к себе. Он кладёт руку на обелиск рядом с моей. Его пальцы розовеют от просачивающегося сквозь них света. — Постарайтесь расслабиться. Сперва будет странно, но не волнуйтесь. Вам нужно лишь произнести слова, остальное произойдёт само собой. Всё будет кончено через мгновение.

Я бросаю взгляд вокруг. Ланистия, замечаю я, смотрит в землю, покачивая головой. Бормочет что-то невнятное. Ульцискор встревоженно поглядывает на неё.

Я отодвигаю её на задний план вместе с пульсациями. Хаос в голове постепенно оседает во что-то тревожное, но терпимое. Магистрат смотрит с лёгким недовольством.

— Теперь скажите, что отдаёте свою Волю добровольно.

Вот оно. Точка, после которой меня уже нельзя было бы заставить продолжить. В прошлый раз меня удерживали двое Сектиев, ещё один насильно прижимал мою руку к холодному камню. Хлопание кнута в серой предрассветной тишине, пока Матрона кричала на меня, чтобы я сказал это, только произнёс слова — и всё будет кончено. Рубцы на спине горят. Каждый мускул напряжён до предела. Челюсть скрипит в протесте, размыкаясь.

— Я отдаю свою Волю добровольно, — шепчу я.

Я тяжело опираюсь, стараясь не замечать гудящих в голове пульсаций. Жду, когда половина моей энергии, моей воли просто перетечёт к этому незнакомцу. Неважно, что он тут же вернёт её. Меня тошнит.

Ничего не происходит.

Магистрат хмурится. Скорее растерянно, чем гневно. — Скажите снова.

— Я… отдаю свою Волю добровольно. — На этот раз слова даются легче.

— Лани. — Это Ульцискор, за моей спиной. В его голосе — напряжённое беспокойство. Я оглядываюсь. Ланистия смотрит на меня. Движется вперёд, за цепи, слишком близко к окружающим стражникам в зелёных плащах. Те преграждают ей путь. Она напирает на них.

— Ланистия? — Я хмурюсь. — Что случилось?

Она скалит зубы. Не от злобы. От растерянности. От отчаяния.

— Заверши путь, воин, — говорит она с горечью.

В её руке — кинжал.

Двое стражников перед ней не ожидают этого, у них нет ни малейшего шанса среагировать. Она так быстра. Размытая тень — и лезвие снова и снова рассекает воздух почти без паузы. Застывшая картина, которую все наблюдают, включая меня, пытаясь понять. Сначала кажется, будто ничего не случилось, только двое мужчин вдруг пропускают её. Затем на горлах расцветают ярко-алые полосы. Их руки в жутком унисоне тянутся к шеям, и они оседают.

— Заверши путь, воин, — вновь шепчет Ланистия, надвигаясь на меня с капающим кинжалом, — когда внизу начинаются крики.

И тогда все приходят в движение.

Я тренировался с Ланистией часами, снова и снова и снова. Бесчисленные утра на траве у Виллы Телимус, когда она спаррировала со мной раз за разом.

Она лучше меня. Она всегда была лучше меня. А теперь у меня ещё и одна рука.

— Заверши путь, воин. — Нож рассекает воздух перед моими глазами — раз. Дважды. Я отступаю. — Заверши путь, воин. — Она произносит это в отчаянии. Словно слова вырывают у неё из губ.

Один из стражников заходит сзади — она уклоняется. Небрежный поворот. Смерть. В неё летит Бритва, и Ланистия вскидывает клинок в тот самый миг, когда осколок мог бы пронзить её сзади в основание шеи. Обсидиан рассыпается, осколки падают на землю, и заключённая в нём сила исчезает. Ещё один человек в зелёном плаще бросается на Ланистию, рассчитывая ударить со спины. Он умирает так же быстро, как и его товарищи.

Ульцискор и Релуция кричат её имя, но их голоса тонут в возмущённых воплях, несущихся снизу, с Форума. Повсюду тела. Кровь, мерцающая золотом, пятнает камни у подножия Колонн Авроры. Всё новые и новые бросаются на Ланистию. Всё новые и новые падают замертво. Она так стремительна, а они не понимают: она видит каждого, с какой бы стороны он ни приближался.

— Стойте! — Крик Ульцискора едва доходит до меня; он вступает между Ланистией и новой волной нападающих — то ли защищая её, то ли их, я не могу понять. Но всё это — лишь фон, всё смазано. Я снова и снова отступаю, пригибаюсь, уворачиваюсь, отбиваю удары и в отчаянии жду просвета, которого не случается. Она слишком искусна.

— Ланистия. — Имя вырывается у меня хрипом. — Прошу. Ланистия. Это я.

— Завершите странствие, воин. — Её нож чертит жгучую линию вдоль моей щеки. — Завершите странствие, воин. — Порез на оставшейся руке. Парадная одежда чуть стесняет её движения. Лишь поэтому я ещё жив.

Поверх криков — чудовищный лязгающий грохот. Краем глаза — движение.

Огромные цепи, опоясывавшие Колонны Авроры, взмывают вверх. Вырываются из своих столбов.

Летят к Ланистии.

Она ныряет и крутится, но цепи слишком длинны и слишком стремительны — даже для неё; одна захлёстывает её лодыжку, затем обвивается вокруг неё снова и снова. Она отчаянно борется, оскалив зубы. Снова и снова шепчет слова, пытаясь доползти в мою сторону. Её силуэт чернеет на фоне сияния обелиска. «Завершите странствие, воин».

И вот она повержена. Полностью окутана клубком металла. Я останавливаюсь, дрожа, и вижу в тридцати футах Ульцискора — его глаза темны как полночь, взгляд устремлён на Ланистию. Один из стражников в зелёном плаще бросается к связанной женщине с обнажённым клинком. Цепь взвивается и бьёт его в голову. Он оседает.

— Её не трогать! — Ульцискор ревёт, и его голос перекрывает крики и рыдания толпы. Он мчится к Ланистии. Цепи свиваются вокруг неё. Теперь — защищая её.

Очки Ланистии слетели. Её незрячий взгляд пронизывает меня насквозь.

— Завершите странствие, воин, — выдыхает она — так тихо, что слышу лишь я. На этот раз — как плач. Словно это извинение.

Её тело обмякает — сдавившие её цепи выжимают последний воздух, и она погружается в беспамятство.