— Как?.. — прохрипел Спасский, вглядываясь в бесформенную кучу тряпья у подножия облупленной стены девятиэтажки. — Денис сдох... а эта?.. Как она вообще выжила?

— Провода, — глухо ответил Фёдор Ковыль, пожимая плечами, будто говорил о чем-то совершенно обыденном.

— Что? — переспросил Константин, и его лицо исказилось недоверием, словно он услышал какую-то бредовую небылицу.

— Провода, — повторил начальник охраны и ткнул пальцем вверх. С крыши, как щупальца мёртвой машины, тянулись в разные стороны чёрные кабели. Некоторые из них свисали вдоль стены, лениво качаясь на ветру, — именно там, где лежали Денис и девушка. — Они зацепились за них. Запутались. Смягчили падение. Денис тяжелее — оборвал свои и рухнул, как мешок с тухлятиной, где-то с пятого этажа. А баба... ну, её, видимо, приложило об стену, но провода выдержали. Она на них покувыркалась до самой земли, слегка ударилась о труп Дениса... и вырубилась. Всё.

— Жесть... — выдохнул Спасский. Что бы он ни думал об этой девчонке, но теперь она внушала уважение... или тревогу.

— Что, добить её? — спокойно уточнил Ковыль, будто спрашивал, не забыть ли выключить свет.

— А? Нет! Конечно, нет! — замотал головой Спасский. — Она — живое доказательство, что я не убивал ни атамана, ни попа. Берём её с собой. Только свяжите как следует — верёвками, проводами, хоть цепью, она слишком опасная. Фёдор, передай: готовьте бензовоз, собирай тех, кто на ходу. Ждать весны не будем — пойдём на «Приют» сейчас. И через час — собрание. Явка обязательна. Всем, кроме дозорных. Буду говорить.

— Принял, начальник. Всё сделаю. А... с трупами что?

— С трупами?

— Атаман и священник. Сжечь?

— Пока не надо. Положите в общем зале. Пусть народ попрощается. Всё-таки — начальство. Просто так жечь — не по-людски. Даже в смерти пусть послужат добру.

— Понял. Сделаю.

Ковыль начал отдавать короткие, рубленые приказы. А Спасский остался стоять, не сводя взгляда с выжившей. Что она тут делала? Зачем пришла? Чуть не разрушила его план, его порядок, его путь к вершине. Если бы не эти проклятые провода — всё бы сложилось как надо. Он стал бы атаманом через полгода... Но теперь, благодаря ей, стал им раньше.

И всё же, как бы он себя ни убеждал, не отпускало ощущение тревоги. Девчонка могла пустить всё под откос. Легко. Одним своим появлением. И это раздражало. До скрежета зубов.

Но одну мысль он вынашивал с холодной решимостью: теперь она будет служить ему. Хотела быть героем, но станет инструментом.

***

Сова очнулась от тупой, размазанной боли, пронизывавшей каждую кость, каждый мускул. Казалось, её били ногами — долго, методично, с наслаждением. Били, ловили, снова швыряли, как дети швыряют старый мяч на грязной спортплощадке. Последнее, что она помнила, — схватка на крыше, зловещий танец смерти с мужчиной. Потом — огромная тень, будто валун на ножках, — и этот бугай, схватив её, потащил в пустоту.

Свалились? Неужели она рухнула с крыши?.. Но если так — почему она ещё жива?

С усилием разлепив глаза, Сова увидела свинцовое небо, низкое, будто давящее на грудь, и стену девятиэтажки, вздымающуюся вверх, словно отрезанная башня мёртвого замка. Где-то рядом гомонили мужские голоса. Грубые, прокуренные, властные. Нефтяники. Кто же ещё?..

— Денис мёртв! С такой высоты — в кашу!

— А эта чёртова баба троих размазала! Атамана, попа и Дениса!

— Эй, аккуратнее с ней! Спасскому ещё нужна! Связать и в зал собраний!

— Ты! За бензовозом! Ты — в гараж, грей движки! После собрания выходим!

— Слышал? Штурм «Приюта» намечается!

— Бля… башка трещит! Кто ж играет в войнушку сразу после Нового года?..

Слова всплывали, как масляные пятна на чёрной воде сознания. Гул в ушах — будто отдалённый выстрел. Сову подняли. Голова мотнулась, и она уставилась на мужчину с грубыми усами и серыми глазами. Он смерил её полным отвращения взглядом, словно лужу в подвале.

— Не таращься, стерва, — процедил он зло. — Атамана убила — прощения не жди. У-у-у... будь моя воля, повесил бы тебя прямо на этих проводах!

И тут Сова вспомнила. Перед боем она выстрелила в двух мужчин, вышедших из вокзала справить нужду. Это они ни в чём не повинные? Возможно. Хотя... В этом мире не бывает невиновных. Все замазаны. Но главный виновник — тот, ради кого всё начиналось — так и не пал. И от этого внутри зашевелилась злость, как гремучая змея. А ещё — тревога.

Штурм «Приюта». Уже скоро. А там — дети. И один взрослый. Против вооружённой банды? Против машин, бензовозов и стали? Они не продержатся. Не смогут. «Приют» вновь окажется в лапах выродков. И Спасский посадит туда нового мясника, такого же, как Черномор... или Кизляк. А может, и похуже.

Нет. Надо действовать. Срочно. Сова напряглась. Руки связаны. Значит — опасаются. И не зря. Ещё немного, только дайте ей шанс... И она утащит с собой как можно больше этих ублюдков в ад.

Дайте ей шанс. Дайте... А потом пеняйте на себя.

Голова раскалывалась. Пульсирующая боль поселилась в висках, будто кто-то стучал молотком изнутри черепа. Небо над ней троилось — серое, голубое, красное... всё смещалось, сознание скользило, как масло по воде.

Мимо проплывали ворота, обвитые колючей проволокой, караульная будка, арка. Становилось душно. В нос ударила вонючая как смерть смесь перегара, просроченного самогона, немытых тел и чего-то сладко-удушливого, что курили здесь вчера. Видимо, гулянка удалась на славу.

Девушку несли по чёрным, как закопчённый дым, коридорам, зажатым между стенами из почерневших досок. Потолок был один на всех, как будто когда-то здесь было одно большое помещение, которое наспех разрезали самодельными перегородками — и забыли дать каждой комнате крышу над головой. Воздух был тяжёлым, пропитанным тем, что в нём варилось десятилетиями: гарью, потом, прогорклыми запахами мужских перегара и немытых тел.

Наконец, последний коридор расползся вширь, как рана, и её вынесли в просторное помещение. Здесь вонь уже не только не улетучивалась, а, напротив, сплеталась в куда более концентрированную, густую, почти осязаемую смесь. Сигаретный чад, самогон, тухлятина, дешёвые духи и ещё что-то металлическое, вроде крови. Но хотя бы света стало больше — тусклый, белёсый, как прокисшее молоко, он падал с потолка, словно еле живой светильник из последних сил пытался осветить эту клоаку.

Сова, прищурившись, осмотрелась — не скрывая любопытства.

Их было много. Мужики — одни смотрели с интересом, другие с жёсткой враждебностью. Кто-то откровенно скривился, один или два особо мрачных даже сплюнули в её сторону. Но среди этого скопления взглядов были и другие — сочувственные. Не менее опасные. Сострадание в таких местах — слабость, за которую тебя могут прихлопнуть, как дохлую муху между страницами.

Толпа собралась в ожидании речи нового атамана. Спасского. Того самого, кто благодаря ей — Софьи Макаренко — избавился от соперников и теперь уверенно взбирался на вершину своей маленькой, вонючей и кровавой пирамиды власти.

Мужчин было гораздо больше. Женщины сбились отдельно — кучка теней слева от трона. Трона… по-другому это сооружение и не назовёшь. Грубо сваренная конструкция из разных по размеру досок, клочьев арматуры, обрывков металла — нечто среднее между креслом и пыточным устройством. Уродливая, ржавая эмблема силы.

Что-то с женщинами тут было не так. Их место — не просто обособлено, оно как будто подчёркнуто отделено. Нарочно. Сова чувствовала — в этом «мирке» женщины — товар. Или ресурс. Или просто мясо, как всё остальное. Протухшее. И всё же нужное.

Как же предсказуемы бывают мужчины в таких местах. Стоит запахнуть на себя клочок власти — и всё, круг замыкается: ты главнее, ты бог, ты судья. А женщины? Мусор. Отребье. Игрушки. Сова ощутила, как в груди загорается глухая, тяжёлая злость. Есть ради чего бороться. В который раз.

Она уже знала: убьёт Спасского — займётся освобождением женщин. Пока ещё не знала, как, но знала — это будет. А ведь всего каких-то пару часов назад, на крыше, Макаренко думала, что всё, дальше — пустота. Отомстит за отца, и что делать? Но нет. Мир, оказывается, кишит угнетёнными. И Сова — слишком упрямая, слишком живая, чтобы остаться в стороне. Одних спасёт, потом других. А там, глядишь, ещё кто-нибудь найдётся, кого нужно вытащить из ада. Ведь один общий распался для тысяч выживших на свой, маленький, обособленный, но не менее страшный.

Её поднесли к женскому краю зала. Нет, не поставили — скорее, водрузили на ватные, дрожащие от слабости ноги. За спиной встал охранник, придерживая её, как сломанную куклу, чтобы не свалилась.

Софья смотрела на мужчин. Смотрела в ответ на взгляды — похотливые, злобные, насмешливые, смотрящие на неё с откровенным интересом. Они раздевали её глазами, снимали одежду, мысленно укладывали на пол, как вещь, как удобный предмет. Их воображение рисовало сцены, в которых она — покорная, гибкая, приносящая удовольствие. Но они ошибались.

Сова сплюнула на грязный пол. Красная кровавая слюна упала между досок, как вызов. По толпе прошёл недовольный ропот, кто-то уже напрягся — но рука нового предводителя поднялась, и люди стихли. Макаренко скосила взгляд вправо. Да, Спасский стоял рядом с троном и поднял ладонь. Просил тишины. Приказывал. Требовал.

— Народ! — голос Спасского раскатился по залу, как выстрел. Без предисловий, без обиняков. — Атаман мёртв… Да здравствует новый атаман!

Толпа шумнула, и откуда-то из глубины выкрик:

— Ты убил его?!

Спасский сузил глаза, и в его взгляде сверкнула холодная ярость:

— Если бы это было так, — процедил он, — начальник охраны, Фёдор Егорыч Ковыль, уже вонзил бы мне нож в глотку. Верно?

Фёдор, стоящий по правую руку от нового «вождя», молча кивнул. Плечи, будто вырубленные из камня, лицо — без эмоций.

— Подтверждаю. — Его голос был глух и хрипл. — Атамана убила вот эта женщина. Она же взорвала цистерну три месяца назад. Помните?

В зале повисло молчание, словно на миг все затаили дыхание. А потом вспыхнул гул — недовольный, тревожный. Только теперь он был направлен не на Спасского, а на неё. На Макаренко. На чужую. Сова снова сплюнула, демонстративно и с вызовом. Слюна, окрашенная кровью, вновь упала к её ногам. Она смотрела на мужиков, как на стадо бешеных псов, не стоящее сочувствия.

— Видите? — подхватил Спасский, и его голос стал напористее. — Видите, кем она была? Пришлая баба, и чуть не размазала вас по Ярославлю, как сопли по стенке! Её рука потянулась к самому святому — к нашему горючему! Она хотела отнять у вас то, что делает вас не просто выжившими… а настоящими хозяевами жизни!

— Что? — посыпались голоса из толпы. — Что именно?

— Нефть! Бензин! Газ! — рявкнул Спасский, и его голос гулко ударил в стены, будто грохот далёкого взрыва. — Вот ваши богатства! Ваше оружие! Ваши клыки, ваши когти! Вот то, что делает вас исключительными! Вот то, что делает вас… богами!

Толпа замерла. И медленно, будто гниющий зверь очнулся, пошёл по залу глухой ропот — одобрительный, тяжёлый, словно оживала старая злоба. Мужики жадно ловили слова, вдыхали их, как пары самогона. На затуманенные умы легло первое, понятное объяснение: мы особенные. Не просто люди — октановые боги.

Спасский почувствовал, как волна власти пошла ему навстречу, и взлетел на ней, как сёрфер на чёрной волне нефти:

— Да! Именно! Вы — Октановые боги Ярославля! Повелители топлива, короли движения, властелины света! У вас в резервуарах — сокровище, о котором мечтают остальные выжившие! Они торгуются, просят, выпрашивают… А вы командуете!

— Мы — боги! — выкрикнул кто-то, и толпа взорвалась эхом.

— Разве боги унижаются? — рявкнул Спасский, будто швырнул факел в пороховую бочку.

— Нет! — гремел зал.

— Разве боги просят? Ждут? Молят?

— Нет! — снова в ответ, громче, жарче.

— Тогда зачем мы до сих пор терпим «Приют»? — рявкнул он, и в его голосе зазвенела сталь. — Зачем позволяем этим… тараканам плодиться в тепле, под нашей крышей?! Они отнимают у нас пищу, топливо, снабжение! Они не дают нам взять то, что по праву принадлежит богам!

Мужики заходились в крике, кто-то топнул ногой, кто-то уже сжал кулаки. Сова чувствовала, как разогревается воздух. Как умы вспыхивают, как загустевает ярость. Всё шло по плану Спасского — он плавил их гнев, лепил из него армию. Без разума, без жалости. Армию, готовую идти за ним. И она знала — остановить его можно будет только пулей. Или ножом. Или огнём.

— Нет! Нет! — гремела толпа, уже почти оглохшая от собственной ярости.

— Боги не ждут! — вновь загремел голос Спасского, словно раскат грома. — Боги не договариваются! Боги не слушают нытиков и слабаков! Они не просят и не жалуются! Боги берут! Творят то, что считают нужным! Когда хотят! И как хотят! Вы понимаете это?

— Да! Да! Понимаем!

— Тогда почему… — Спасский понизил голос, и от этого он стал ещё страшнее. — Почему в Иванове вас не уважают? Почему варвары из Рыбинска не несут вам рыбу и мясо на поклон, как подобает смертным? И почему, в конце концов, дети из «Приюта забытых душ» до сих пор не ползают на коленях перед вами? Почему не умоляют вас о пощаде, а дерзят, бунтуют, живут по своим законам, будто равные?!

В зале повисла давящая тишина. Глаза — пустые, мутные, но уже не безвольные. Они впитывали злость, как бензин тряпку. Им и вправду нечего было ответить. Они бы воевали. Подчинили бы, разорили, забрали. Но старый атаман вечно оттягивал момент. Всё «не время». Всё «не готово».

— Ваш атаман был слабаком! — выплюнул Спасский с презрением, словно говорилось не об умершем, а о таракане, раздавленном каблуком. — Он не считал вас богами! Для него вы были просто — работяги, грузчики, водители! Он сам пил ваш самогон, грелся вашим топливом, но не хотел делиться с вами Олимпом! Он хотел царствовать один!

Толпа загудела, головы закивали. Некоторые мужчины сжали кулаки, другие пробурчали проклятье. И Спасский ударил по их сердцам ещё раз, как кузнец по наковальне:

— А что в итоге? — крикнул он, вытянув руку к Сове. — Вот такие, как она, плевали на ваше превосходство. Плевали на ваше топливо, на ваш труд, на ваши подвиги! Они хотят стереть вас в пыль! Сделать из богов — рабов! Из владельцев — попрошаек!

Зал завыл от негодования. Несколько мужчин двинулись вперёд, будто собираясь разорвать Макаренко на куски, но Фёдор шагнул вперёд, и рык его остановил.

— У вас хотят отобрать всё, — тем временем продолжал Спасский, понижая голос до шипящего шёпота, который почему-то слышал каждый. — Если вы не пошевелитесь, вас забудут. Вас сбросят с Олимпа. Вы станете никем. Пустыми оболочками в выжженной пустыне. Будете скитаться, жрать собак и собаке же молиться за глоток нефти. Вы хотите этого?!

— Нет! Нет! Не надо! — завопила толпа, оглохшая от собственной ярости. — Не хотим!

— Тогда я — ваше спасение! — гремел Спасский, руки его раскинулись, как у пророка. — Я — тот, кто вернёт вам вашу божественность! Я поведу вас обратно на вершину! Мы вернём «Приют»! Заберём детей — как рабов, как трофеи, как топливо новой эры! Мы поработим Рыбинск! Мы заставим ивановских стоять на коленях! Мы заключим союз с северными нефтяниками и построим здесь… завод! Не лагерь, не склад, не теплушку — ЗАВОД! По переработке! По очищению! Бензин будет литься рекой! Новый! Прозрачный! Самой высокой пробы! Самого высшего октанового числа! Вы этого хотите?!

— Да! — Толпа взорвалась. Люди кричали, визжали, кто-то ревел от возбуждения. Ужасное, хищное ликование носилось в воздухе — как запах крови над бойней. Сова смотрела на них и понимала: они уже готовы идти. Вверх взметнулись руки, полетели шапки, и кто-то даже выстрелил из калаша. — Да! Да! Хотим!

— Вы станете самыми великими октановыми богами! — ревел Спасский, и голос его взмывал под потолок, отражаясь от закопчённых досок. — Отсюда — и до Уральских гор! Вас будут бояться везде! Пусть прячутся в своих тоннелях, пусть скребутся по стенам, словно крысы — вы будете греметь по дорогам, сверкая фарами, ревя моторами, сияя, как новые титаны нового мира!

— ДА-А-А-А-А!!! — взревела толпа, расталкивая друг друга, будто места у трона было мало на всех.

— Скоро жалкие крысы будут приходить сюда, на коленях, и просить мазута! — продолжал Спасский. — Чтобы протопить свои вонючие туннели, выжечь сырость, запустить дрезины, разжечь свет, потому что без нас они — слепые! Они — мёртвые! А вы — огонь! Вы — жизнь! Вы — октановые боги! Понимаете это?

— ДА-А-А-А-А!!!

— Вы — избранные!

— ДА-А-А-А-А!!!

— Вы — дети бензинового возмездия, рождённые в пламени старой эпохи, чтобы построить новую — на обломках, на костях, на крови! И начнём мы — сегодня!

Толпа загудела, и в этот момент где-то снаружи загрохотал мотор. Кто-то закричал: «Двигатель!» — и рёв перешёл в экстаз.

— Слышите? — лицо Спасского пылало. — Это мотор возмездия! Я уже отдал приказ — подготовить автомобили и бензовоз. Сегодня — мы идём на «Приют»! Сегодня — они вспомнят, кто здесь боги!

Он достал пистолет — медленно, с особым смаком, словно извлекал древний артефакт — и шагнул к Сове.

— И первой жертвой станет она! — выкрикнул он. — Та, кто не верила в ваше превосходство! Та, кто плевала в ваш огонь, кто мечтала потушить вас грязной водой сомнений!

Толпа взревела, катясь в своей лихорадке, как обезумевшая река по камням. Спасский приставил пистолет к голове Совы. Она смотрела на него снизу вверх — с вызовом, с презрением, с холодной ненавистью.

— Мы её пристрелим! — пообещал он. — Мы этим покончим с затянувшейся черной полосой! Услышали?! Верите мне?! Поддерживаете меня?!

— ДА-А-А-А-А!!! — отвечали хором, и каждый новый «Да!» отдавался ударами в висках.

Сова чувствовала, как ствол холодит висок, как всё сжимается вокруг, как толпа превращается в одну бешеную пасть, готовую проглотить её… Но внутри неё бурлило одно: «Дайте шанс, ублюдки… просто дайте шанс…»

И вдруг Спасского прервали, словно оборвали тщательно отрепетированное представление.

— Атаман! Атаман! — прорезал воздух голос дозорного, вбежавшего снаружи. Спасский обернулся, нахмурился, пистолет дрогнул.

— Что? — прошипел он. — Говори!

— Там… это… — дозорный задыхался, смотрел по сторонам.

— Говори, падаль!

— Бензовоз… — выдохнул дозорный. — Угнали. Всех на вышках — перебили.

Мир рухнул. Всё, что выстраивал Спасский дрогнуло, как зыбкая конструкция из ржавых труб.

— Почему ты ещё жив?! — взревел он, отвёл пистолет от Совы — и выстрелил. Не раздумывая. Не щадя.

Пуля смачно ударила в грудь. Дозорный откинулся назад, словно кукла, и рухнул. Толпа замерла. Гул стих. Воздух сгустился. Мужики, только что рычащие как звери, теперь молчали, шевелясь как люди, начинавшие понимать, что рядом с ними — не бог, а монстр. Спасский метался перед троном. Дыхание сбивалось. Глаза налились кровью. Он был похож не на лидера, а на загнанного зверя, пытающегося удержать власть клыками. И тут заорал:

— Все на ноги! — заорал он, в ярости швыряя пистолет об пол. — Все наружу! Все выходим! Бензин — это наша кровь! На нас напали!

Толпа вздрогнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то закричал «Где оружие?!» Кто-то побежал. Всё вновь начало трещать, крошиться, выходить из-под контроля…

— В погоню! — взревел Спасский, срываясь на визг. — Все в погоню! Догнать и отобрать! ЖИВО! Иначе не быть вам богами! Иначе не властвовать вам над землями вашими! Иначе сдохнете, как гусеницы — так и не взлетев!

Мужики срывались с мест, будто их охватил пожар. Им понравилось быть октановыми богами, вкус власти и бензинового величия будоражил кровь. А теперь — угон, унижение, плевок в лицо. Такое не прощают. Они высыпали на улицу — десятки, сотни — рёв моторов слился с криками, выстрелами и скрежетом сцеплений.

Зал опустел. Остались только Спасский, Фёдор Ковыль, пятеро охранников и женщины, прижавшиеся к стенам, как призраки старого мира. Где-то среди них — Сова. Конвоир бросил её, и это была ошибка. Роковая ошибка.

— Спасибо… — прошептала Макаренко, и на губах её появилась тонкая, изломанная улыбка. Она знала, что это Руслан. Это он дал ей шанс. Он ещё жив. Он рядом.

Спасский услышал. Его взгляд метнулся к ней, острый, как гарпун. Их глаза встретились. Схлестнулись. Бах! — будто удар металла о металл. В этом взгляде была вся ненависть, боль, вызов — и обещание расплаты.

Сова рванула. Нырнула в толпу женщин, и в зале тут же вспыхнула паника. Женщины закричали, закрутились, стали бросаться от стен к стенам, как испуганные воробьи в сарае. Спасский выстрелил. Раз. Два. Три. Пули рвали воздух и тела. Две женщины упали. Одна закричала, прижимая плечо. Ещё одна, с пробитым горлом, осела на колени и захлебнулась кровью. Сова исчезла в проходе. За ней — только эхо и крик ярости:

— Догнать! — заорал спасский, лицо его багровело, глаза метались, как у зверя, пойманного в капкан. — найти! Догнать, найти и убить суку!

План рушился. Он видел, как ускользает власть. Как ветер сносит песчаный замок, в который он верил, как в икону.

Сова бежала. Узкие, тёмные, скрипучие коридоры деревянного лабиринта мелькали, как кадры старой плёнки. Здесь пахло плесенью, пылью и затаившимся страхом. Но для неё это было как детство — как вологодские леса, где она училась охотиться. Она знала, где укрыться. Где напасть. Где умереть, если придётся.

Связанные руки — проблема. Большая. Тратить время на перетирку — роскошь. Надо что-то острее. Что-то быстрее. И тогда — на пути встала женщина. Молодая. Грязное лицо. Плечи босые. Глаза — страх и решимость одновременно.

— Держи. — Она сунула Сове что-то в ладонь. — Жертвенный. Особо смелые им аборты делают. Употреби с пользой.

И исчезла. Исчезла так, как исчезают духи — бесшумно, навсегда.

Сова разжала пальцы — ржавый, кривой нож. Слабость, синяки, адреналин — всё смешалось. Она присела, воткнула лезвие в доску и с хрустом перепилила верёвки. Руки выскользнули на свободу, как змеи из-под гнёта. Глубокий вдох — и словно крылья расправились за спиной.

— Вот теперь я оторвусь… — прошептала она и зарычала, воткнув нож в доску снова — раз, два. Бешено. Яростно. Чтобы почувствовать металл, чтобы прочувствовать злость. А потом — исчезла в лабиринте, как призрак. Осталось всего семь врагов. Семь целей. Семь остановок перед финалом. Женщины не в счёт. Они уже выбрали сторону.

Сова шла — тихо, но с огнём в груди. Возмездие идёт. Оно уже в пути.

Спасский метался. По кругу, как бешеный волк в клетке. Он то подходил к трону — мощному креслу атамана с выбитыми подлокотниками — то отшатывался от него, не в силах сесть. В зале, откуда выветрился шум толпы, осталась только звенящая, удушливая тишина. И она давила. Она душила, будто невидимая петля.

Лжемайор подходил к телу Арушукова, злобно шипел сквозь зубы, как ядовитая змея, наклонялся, будто собирался плюнуть в мёртвое лицо. Потом резко разворачивался к бездыханному отцу Григорию, поднимал руку, будто хотел врезать ему по щеке, но замирал. Рука дрожала. Что-то сдерживало его. Может, остатки веры. Может, страх перед последним судом. А может — просто слабость, которую он не мог себе позволить признать.

Ярость накатывала, волнами, как горячая нефть — чёрная, плотная, удушливая. Но под ней пряталось бессилие. Жгучее, липкое. Константин Семёнович чувствовал, как трещит по швам придуманный им мир. Он строил его из страха, бензина и лжи — казалось, прочно. Но одна девчонка — черт бы её побрал! — выдернула кирпичик, и всё покатилось. Он был на вершине. Бог маленькой империи. Но теперь — только руины, и пыль в зубах.

Часть мужиков — лучшие, лояльные, злые — рванули за бензовозом. Несомненно, это дело рук мальчишки. Того самого. Из Рыбинска. Маленький говнюк с дерзкими глазами и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек сдох бы трижды. Остальные — помчались за бабой.

За той самой сукой.

Он должен был прикончить её у стены. Ещё там. Когда она свалилась с крыши. Но он совершил ошибку. Она - живучая, как чёртова крыса, боевая, как волчица. И теперь она где-то здесь. В его логове. И уже льётся кровь.

Раздался выстрел. За ним стон. Ещё выстрел — и тишина.

Спасского передёрнуло. Он вскинул голову. Ударил по воздуху кулаком. Внутри всё клокотало — страх, злость, унижение.

— Вот же тварь! — прохрипел он. — Эта может испортить всю малину!

Он вспомнил, как она сражалась. Рядом. На крыше. Какое-то дикое равенство проскочило тогда между ними — будто не баба, а противник. Не щенок, а зверь. И Спасский это чувствовал кожей. И злился. И боялся.

Он в бешенстве пнул лавки. Тела Арушукова и Григория с глухим стуком рухнули на доски. Запах мёртвого мяса пополз по залу. Глаза Спасского налились кровью. Он выдернул «стечкин» из-за пояса. Сжал рукоять, как будто в ней была вся его власть.

— Хватит. — прорычал он. Шаг. Ещё шаг. И он нырнул в первый проход лабиринта — туда, где пахло сыростью, женщиной, местью и неизбежной расплатой.

Охота началась. И уже не было понятно, кто теперь охотник. А кто — добыча.

В памяти Макаренко всплыл лес — не зелёный и ласковый, а глухой, дикий, испещрённый капканами и тенями. По такому лесу её гонял отец, сурово, без жалости, чтобы воспитать охотницу, а не жертву. Здесь лабиринт из досок, конечно, а не лес. Но кое-что общее у них было — запах страха, звук затихающих шагов и бесконечное чувство, будто за каждым углом — смерть.

Этот деревянный склеп, наскоро сколоченный из всего, что под руку попалось, был более знаком её врагам. Но и в этом аду хватало тёмных закутков, слепых углов, узких щелей — мест, где можно затаиться и вцепиться когтями в горло. Здесь каждый метр будто шептал: «Прячься. Жди. Убей.»

Шум шагов разносился по доскам, как барабанная дробь. Стены гудели, каждая щель стонала. Но Сова шла мягко. Она умела. Её вес — ничто по сравнению с медвежьими тушами, что брели за ней, громыхая по лабиринту, будто глухие великаны.

Семь медведей против одной белки… Только белочка — с клыками.

Сначала она бежала, так быстро, как позволяло тело. Главное — оставить между собой и погоней как можно больше слоёв дерева. Потом резко юркнула в боковой проём, прижалась к холодному стояку и замерла. Сердце гулко билось в ушах, но дыхание было ровным — привычка. Она слушала.

Шли. Топот. Скрип. Лязг. Один промчался мимо — мимо! Даже не заглянул. Хотелось рвануть за ним, но… другой звук, сбоку. Едва первый исчез, как второй появился — откуда-то из соседней щели. Этот не поленился: рванулся в её сторону, пистолет — вперёд, как учили.

Но Макаренко не играла по его правилам. Сначала — удар по запястью. Глухой выстрел — в пол. Потом она дёрнула бойца внутрь, как охотник — раненого зверя в яму. Пистолет перешёл в её руку, как будто всегда там и был. Удар в кадык. Хрип. Он всё ещё стоял, шатаясь, но пытался заломить ей руки. Не успел. Пуля пробила ему голову, как перезрелый плод.

Сова выдохнула и шагнула через мёртвое тело, не сбавляя темпа. Пошла следом за первым. Он должен был услышать выстрел. Вернуться. И он вернулся.

Едва она прошла пару шагов по тёмному коридору, прилипнув плечом к стене, как из-за угла грохнул выстрел. Вспышка — на миг осветила перекошенное лицо и злобный блеск глаз. Пуля свистнула рядом, но Макаренко уже была в движении — присела, будто та же белка, и, не целясь, дала три коротких залпа чуть левее угла. Старые доски взорвались щепками. За ними что-то хрустнуло. Тело рухнуло.

Двое. Осталось пятеро.

Макаренко поднялась, не глядя на мертвецов. Лес ещё не кончился. Он только начинался.

Макаренко мгновенно пробежала вдоль стены, не останавливаясь. Каждый звук — как смертельный сигнал. Каждое движение — как последний шанс выжить. Сейчас ей нужно было действовать быстро, сменить местоположение, скрыться в тени, чтобы выстрелы не выдали её точное местоположение. Единственный минус — патроны. Один магазин, и всё, она останется без оружия. Но если постоянно останавливаться, чтобы подобрать пистолеты, можно столкнуться с новым противником лицом к лицу, и это слишком опасно.

Но, как выяснилось, у её тактики был ещё один изъян. Один из охранников затаился, и когда она выскочила прямо перед ним из тёмного прохода, его реакция была мгновенной. Он выстрелил несколько раз, но Макаренко была быстрее, ушла с линии огня так, что тот не успел понять, что случилось. В следующую секунду он открыл рот — в самый момент, когда она выстрелила в него. Боец упал, а девушка, не останавливаясь, перепрыгнула через его тело и, меняя направление, рванула в другую сторону. Преследователи наверняка следовали за выстрелами. Но там её уже не было.

— Твою мать! — Спасский рычал сзади, его голос дрожал от ярости. Видимо, он наткнулся на тела своих людей. — Как это вышло?!

— Она шустрая, — удивлённо произнёс начальник охраны.

— Шустрая-шустрая, — проревел Спасский. — А вы что, без мозгов?! Никогда не стреляли? Соберитесь! Нас четверо осталось!

Тишина. Макаренко уже была далеко, на двадцать метров вглубь вокзала, среди запутанных коридоров. Наконец, она упёрлась в глухую стену. Здесь здание заканчивалось. Тогда она пошла по часовой стрелке, стараясь не отходить от стены. Это привело её в более просторное помещение, где пахло самогоном, стояли длинные столы и стеллажи, забитые бутылками с мутной жидкостью. Если бы Сова знала это место лучше, она бы сразу поняла — попала в мастерскую отца Григория, где тот варил самогон.

Макаренко так увлеклась изучением бутылок, что чуть не столкнулась с начальником охраны — Фёдором. Он выскочил из-за угла и тут же открыл огонь. Лишь благодаря молниеносной реакции девушка успела пригнуться, и пули прошли прямо над её головой. Осколки разлетелись фонтаном вокруг, бутылки лопались, вонючая жидкость хлынула на неё.

Макаренко перекатилась вбок, стараясь избежать смерти, и щелчки пустого пистолета дали ей понять — боезапас исчерпан.

Так, нужно срочно думать. Мысли метались, тело от усталости начинало сдаваться, но Сова знала — если она сейчас не сработает быстро, всё закончится. И не только для неё. Фёдор в это время пытался сменить магазин, наклоняясь, чтобы найти её под столом. Макаренко не раздумывала — она подкатилась к нему, резко распрямив согнутые ноги, сбила его с ног. Фёдор упал, его голова с глухим стуком ударилась об стол.

Девушка уже готова была нанести смертельный удар, но в этот момент из другого прохода вбежал ещё один боец. Он чуть не споткнулся о своего начальника, но вовремя перепрыгнул его. Сова успела схватить автомат и метнула его под ноги нового противника. Мужик запутался в оружии, потерял равновесие и грохнулся на пол. Однако, он мгновенно перекатился на спину и начал бороться с путами. Сова готовилась нанести следующий удар, понимая, что нужно действовать без промедлений.

Сова не теряла времени. Она прыгнула через бессознательного Ковыля, как кошка, и с силой впечатала сапог в лицо второго бойца. Мужик взвыл, откинулся назад, но она не дала ему времени прийти в себя. Ещё несколько ударов — быстрых, жёстких, безжалостных. И только когда тело затихло, она уже собиралась подняться, но тут начальник охраны очнулся и схватил её за ноги.

Сова яростно дёрнула их, но его хватка была крепкой. Ярость вспыхнула внутри, и вот в руке уже оказался ржавый нож. Она полоснула Ковыля по шее, чувствуя, как лезвие разрезает плоть. Брызнула алая кровь, и мужчина, с ужасом схвативший горло, открыл рот, пытаясь вдохнуть. Но звука не было, как будто он пытался вдохнуть под водой. Наконец, его руки разжались, и Сова оказалась свободной.

Но едва она успела нырнуть в тёмный коридор, как раздались выстрелы. Пули пробили деревянную стену, разлетаясь щепками. Сова вовремя пригнулась, и её лишь осыпало осколками. Адреналин захлестнул её, сознание мелькало картинками, а боль, как и туман в глазах, не прекращалась.

«Чёрт! Так и не выжить! Тех двоих убила, а Спасский ещё в игре. В голове стучит, в глазах темнеет… быстрее, Сова, быстрее!»

Она не побежала. Вместо этого подпрыгнула и с разгона со всей силы опустилась на пол. Шум походил на звук падения, и бандит, стреляя, подумал, что тело девушки уже на полу. Он бросился вперёд, выскочив за угол, где, как ему казалось, её бездыханное тело должно лежать. Но его встретила Сова — живая, яростная, готовая на всё.

Доверясь инстинкту, она прыгнула навстречу, выбила у него из рук автомат. С хрустом сдвинула его челюсть ногой, а потом, воспользовавшись моментом, пнула его в живот. Мужчина отшатнулся и упал, его спина ударилась о стол, на который свалился остаток большой бутылки. Осколки торчали, как зубы какого-то чудовища из лесов Вологды. Позвонки противника хрустнули, а его тело затихло через несколько секунд.

Макаренко оглядела поле боя, оценивая потери. Ещё минус три. Отлично. Но всё ещё оставался атаман. Против него она предпочла бы оружие. Патроны — это гораздо мощнее её рук, и они убивают на расстоянии. Рукопашная с таким умелым здоровяком была бы её последней ошибкой. Она уже потратила почти все силы, а новая схватка окажется фатальной.

Только девушка шагнула к автомату, застрявшему под телом Фёдора, как раздался злой, холодный голос Спасского. Он выскочил из коридора, замер, уставившись на неё своими бесцветными глазами.

Макаренко поняла — теперь об автомате можно забыть. Теперь вопрос стоял только в том, чтобы выжить. Спасский уже поднимал пистолет. Девушка рванула вперёд, метнувшись за доски, успев скрыться почти вовремя. Почти. Она услышала выстрелы и ощутила резкую боль. Пуля пронзила её плечо.

«Чёртова тварь!» — мысленно прокляла Сова. Кровь хлынула на руку, она отдёрнула её и увидела липкую красную ладонь. Боль рвалась изнутри, но девушка не остановилась.

Не время падать, не время сдаваться. Она рванула вперёд, скрываясь в тени. Сейчас главное — уйти, исчезнуть, спрятаться. Выжить.

Спасский зло сжал губы, когда девушка опять ускользнула. Эта чертовка снова исчезла, как призрак. Без оружия — значит, она не рискнёт стрелять в ответ, но тьма и этот чёртов лабиринт коридоров теперь её союзники. Женщина — как змея, готовая в любой момент нанести удар. Он ощущал, как она скрывается где-то в тенях, готовая к атаке.

Мужчина глубоко вдохнул, вдыхая густой запах самогона. Он схватил палку, оторвал от одежды мёртвого охранника тряпку и вымочил её в разбитой бутылке с самогоном. Поджёг факел и шагнул в полутьму коридора, заставляя пламя освещать каждый поворот, каждый угол.

— Ты! — его голос звучал громко, нарушая тишину. Он медленно двигался по коридору, раскалённый факел освещал его лицо, а пламя плясало по стенам. — Ты сорвала мои планы, нарушила естественный ход событий, порядок, который я создал! Я хотел лучшего для этого мира, но всегда есть те, кто идёт против. Они — как камни, упавшие в реку. Вода их огибает, но они застревают, и так и остаются, мешая всем! Так вот, ты, дорогая моя, подвинешься, хочешь ты того или нет! Это мой дом, это мои люди, это мои планы! Ты ничего не можешь с этим сделать!

— А это моя месть! — ответили сверху. Голос девушки был полон решимости, а в следующую секунду она обрушилась на него с высоты, выбив из его рук и факел, и пистолет. В полутьме любой человек с огнём — как на ладони. Как он мог забыть, что стены не достроены до самого потолка? Она сидела где-то на стене, поджидая момент, а теперь, прыгнув вниз, ударила с такой силой, что он не успел даже среагировать. Пистолет и факел вылетели из его рук, огонь погас, и наступила темнота. Только изредка светило тусклое серое утро через щели в стенах.

Кривой и ржавый нож легко вошёл в его грудь, и Спасский с удивлением ощутил, как его внутренности пронзает невыносимая боль. Она наполнила его, а в глазах замелькали тёмные пятна. Он пытался вдохнуть, но воздух не шёл. Грудная клетка словно сжалась, не давая вдохнуть.

— Ты... Ты пришла и уничтожила меня… — прохрипел он, его глаза наполнились болью и растерянностью. В груди была пустота, которую он не мог заполнить.

Сова презрительно кивнула, ощущая холод металла в руках, но не испытывая сожаления. Она повернула нож в ране, и Спасский издал ещё один нечеловеческий стон. Его тело теряло силы, он начал оседать, но она не отпустила его.

— Ты со своим порядком оказалась сильнее меня с моим! — рыкнул он, хотя каждое слово давалось с трудом. Его голос звучал всё слабее. — Ты всё уничтожила!

— Я уничтожила тебя, мудак! — выплюнула Сова ему в лицо, её лицо стало мрачным, как ночь. — Я тебя остановила!

— Нет! — его голос дрожал, но в глазах горела злость. Кровь потекла с уголков его губ. — Ты уничтожила всё, что я строил, всё, что я здесь создавал!

— Ты? — насмешливо перебила его Сова, её взгляд был полон презрения. — Создавал? Не смеши меня!

— Не смешу... — он с трудом пытался говорить, его губы почти не шевелились. С каждым словом его сила угасала, а тело уже опиралось на девушку. — Я хотел... я объединил всех!

— Убийствами? — Сова усмехнулась с горечью. — Ты серьёзно?

— Таков порядок! Мой порядок! — Спасский выпалил эти слова с горящими глазами, будто его жизнь зависела от этих убеждений. — И он бы… этот порядок… избавил всех вокруг… от… от… смертей.

— Сомневаюсь, — холодно мотнула головой Сова, её голос был как лёд. — Но вот что главное... Твой порядок меня не устраивает! А вот мой… вполне! И в нём таким отродьям, как ты, нет места! Понял, мразь?!

Спасский застыл. Его глаза расширились, губы подрагивали, он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, как камень. Он был загнан в угол, и эта жестокая реальность была для него невыносима. Но Сова не дала ему ни шанса.

— Никакого милосердия! Никакой жалости! — её взгляд был беспощаден, а в руках нож — как символ окончательной расправы. С такими, как он, надо действовать без колебаний. Она не была здесь для прощения, а только для того, чтобы поставить точку в этой истории.

Сова с силой выдрала ржавый нож из груди Спасского и с яростью воткнула его обратно несколько раз. Его тело закачалось, его глаза потемнели от боли и последней, бесполезной ярости. Когда он упал, посеревший и обескровленный, его слабеющий голос едва слышно произнёс:

— Ты… Ты уничтожила меня…

Сова, не отворачиваясь, прошептала, её слова были полны решимости и холодной уверенности:

— Возьми его, Лука! И никогда-никогда не отпускай в этот мир! Он недостоин!

— Как скажешь, — донёсся голос из мрака.

Сова стояла, измотанная, весь её взгляд был направлен на Спасского, который, казалось, так и не мог понять, как он оказался здесь, у её ног. Боль была везде, но в душе было спокойствие — наконец-то она сделала то, что должна была сделать.

— Воды! — её голос едва слышался, она еле держалась на ногах, каждое движение давалось с усилием. Она чувствовала, как силы её покидают. Хочется лишь одного — лечь и забыться в долгом, исцеляющем сне. Но в душе было другое чувство — торжество мести. Она держалась за это, как за спасение. Она отомстила за отца.

Но ещё одно было в её мыслях. Она не знала, что случилось с Русланом. Эта неизвестность терзала её, но сил узнать правду не было. С каждым вздохом её тело ослабевало, и вдруг, как только она почувствовала, что теряет сознание, её силы иссякли. Она рухнула прямо на тело Спасского, отдав последнюю порцию энергии. Спокойствие пришло, но очень поздно.

Через несколько минут, когда всё стихло, из-за углов лабиринта вышли девушки. Они осторожно подошли, увидев, что на вокзале больше нет никого, кроме них, и понесли Сову в главный зал.