К ночи грозные чёрные тучи разошлись, словно занавес в конце последнего акта, и выглянули яркие, надменные звёзды. Они свысока молчаливо наблюдали за маленькой точкой, быстро мчащейся по Ярославскому тракту в направлении областного центра и оставляющей за собой призрачный шлейф поднятого снега. В обступившей двух детей на снегоходе темноте прятались развалины деревенек и поселков, изредка мелькая в свете фар то скособоченным, покинутым деревянным домом с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон, то одинокой посеревшей пятиэтажкой, чьи стены были испещрены трещинами, словно морщинами на лице старика.

Ни огонька на всем пути следования, ни человека, ни твари. Лишь бескрайняя снежная пустыня, переливающаяся голубоватым светом звёзд. Лютый холод спустился с почерневших небес и разогнал всех по норам и схронам, по иллюзорным убежищам, которые вроде укрывали людей, но гарантии защиты от смерти не давали. Мороз пробирался сквозь любые щели, сквозь любую одежду, заставляя всё живое съёживаться и прятаться глубже. В этом мире ничто не гарантировало жизни. И лишь одинокая движущаяся точка свидетельствовала, что не все так плохо и заморили не всех. Ещё есть жизнь в ярославских пустошах, и она медленно развивается, вместо того чтобы исчезнуть окончательно.

Ю гнала, не останавливаясь. Её маленькие руки в толстых рукавицах крепко сжимали руль, а дыхание вырывалось из-под шарфа, намотанного до самых глаз, белыми облачками пара. Вернее, пару часов езды — столько на самом деле было до Ярославля — пришлось разбить одной затяжной остановкой. Стадо диких кабанов мигрировало на юг, оставляя в снегу глубокую, извилистую борозду. Их тёмные силуэты колыхались в отдалении, словно живая волна, перекатывающая через берег.

Конечно, эти дикие свиньи и сами по себе представляли немалую опасность для путешественников, учитывая наличие мощных бивней и копыт, способных распороть человека за секунды, но была угроза много сильней. Пастухи! Подобные многочисленные стада всегда сопровождали волкодавы — огромные чёрные псы, когда-то выведенные человеком для пастбищ. Их силуэты мелькали по краям стада, направляя его движение с почти человеческой осознанностью.

Прошло немного времени, и боевые вирусы, выпущенные когда-то врагом, а может, и своими же учёными, привнесли в их генотип новые качества. И без того умные собаки обзавелись зачатками интеллекта, стали много больше и сильней и навсегда забыли человека. Теперь они возвышались над снегом, как маленькие пони, с шерстью, блестящей, словно вороново крыло, и глазами, горящими жёлтым огнём в темноте. Они теперь ревностно охраняли свои стада. Кто-то — кабаньи, кто-то — коровьи, а кто-то иногда гонял и оленьи. В любом случае человеку попадаться на пути стада было опасно, и охотники с рыбаками это знали, впитывая от родителей информацию почти с пелёнок.

Как только стадо прошло, оставив после себя вытоптанный снег и запах мускуса, Ю вновь пустила снегоход вперёд, поторапливая машину. Ю остановила транспорт, когда свет фары выхватил из темноты проржавевшую табличку с надписью «Ярославль». Буквы едва различались под слоем ржавчины и инея, словно город не хотел, чтобы его нашли.

— Ну? — повернулась девочка к Виту, её голос звучал приглушённо из-за шарфа, а глаза блестели в отражённом свете приборной панели. — Есть идеи, где может быть твой новый, очень неожиданный для всех братец?

Сначала парень пожал плечами, его силуэт чётко вырисовывался на фоне звёздного неба. Он совершенно не представлял ни как тот выглядит, ни чем занимается, ни где находится. Холодный ветер пробирался под воротник куртки, заставляя Вита поёживаться и втягивать голову в плечи. Потом он неуверенно предположил, и голос его дрожал то ли от холода, то ли от волнения:

— Наверное, где-то рядом с нефтяниками? Если кто и живёт в городе, то точно тянется к людям. — Он потёр замёрзшие руки, пытаясь согреть их дыханием. — Тут только Орден может защитить, но... я ни разу здесь не был, ведь о встречах договаривался посредник, и всегда вне города.

— Я была, — сказала Ю, её голос звучал уверенно, почти по-взрослому. Маленькая фигурка в огромном пуховике казалась хрупкой, но решительной. Свет фары отбрасывал причудливые тени на её лицо, делая черты резче. — С отцом напросилась года два назад, когда он на переговоры сюда приезжал.

— Переговоры с нефтяниками? — удивился Вит, брови его взлетели вверх. — О чём?

— Ну, сам же говоришь, что они тут самые сильные, — Ю поправила шапку, сползшую на глаза, — да и у них есть сырая нефть, бензин, газ, сопутствующие продукты. У отца была мысль объединиться с ними, но... — она замолчала, словно вспоминая что-то неприятное, и её маленький рот сжался в тонкую линию. — Нефтяники ему не понравились. Когда ты имеешь больше, чем остальные, это портит тебя. Так и их. Они наглые, высокомерные, злые и опасные. Чёрное золото изменило их. Бандиты, одним словом.

Ветер усилился, принося с собой колючие снежинки, которые жалили открытые участки кожи. Ю натянула капюшон глубже.

— Тогда отец навсегда зарёкся от любых союзов с этими людьми. Но местность я помню. Там где-то несколько девятиэтажек есть. С них обзор хороший на вокзал, где эти бандиты окопались. — Она указала рукой в сторону тёмной громады зданий, едва различимой в ночи. — Может, залезем на здание и с утра посмотрим, что к чему? А то лезть прямо в пекло не очень хочется. Ни ты, ни я не знаем их, чтобы сразу дружбу водить.

— Это точно, — протянул Вит. Он вспомнил Спасса и мужиков — их грубые, обветренные лица, тяжёлый запах немытых тел и машинного масла, резкие голоса и привычку держать руку всегда близко к оружию — и мальчика передёрнуло. Они Соколову совсем не понравились, не будь у них с братом нужда в мазуте, никогда бы не имел с ними дела. — Давай, по-твоему. Мне тоже неохота лезть на рожон. Да и не знаем мы точно, с ними брат или где ещё...

— Так и сделаем, — согласилась Ю, и снегоход заскользил по дороге, разрезая темноту разрушенного города фарой, словно хирургическим скальпелем. Свет выхватывал из мрака остовы зданий, похожие на скелеты доисторических чудовищ, покосившиеся столбы, заметённые снегом автомобили.

Свет прожекторов с вокзала был бы заметен издалека, пробивая ночную темноту, как маяк в бушующем море, поэтому дети остановились задолго до железнодорожной станции, на которой окопались нефтяники. Они спрятали снегоход в каком-то магазине, чей провалившийся потолок был подпёрт самодельными балками, а витрины давно разбиты. Оставшийся путь до намеченной девятиэтажки прошли пешком, утопая в снегу по колено и стараясь держаться в тени зданий.

К тому времени, как зашли внутрь здания, оба продрогли до костей — пальцы онемели, а зубы выбивали дробь — и ужасно устали. Всё-таки утренняя битва с зелёными давала о себе знать: каждая мышца ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Подъезд встретил их запахом сырости и плесени, скрипом отколовшегося от бетона щебня под ногами и тенями, которые, казалось, двигались сами по себе в свете фонарика.

Еле волоча от усталости ноги, дети забрались на верхний этаж, нашли более-менее сносную квартиру с уцелевшими стёклами в окнах и расположились в тесной ванной комнате, где ещё уцелела дверь. Ржавые пятна на эмалированной ванне напоминали засохшую кровь, а кафель на стенах покрылся трещинами, словно паутиной.

Быстро разложили старые спальники — Ю в ванне, а Вит на полу рядом — и вскоре провалились в беспокойный сон, убаюканные завыванием ветра в пустых коридорах заброшенного дома.

Где-то на западе, атакованный стаей зверей, приходил в себя Ледяной город — его жители зализывали раны, хоронили погибших и укрепляли оборону, готовясь к новым испытаниям. А в небольшом по меркам города кунге, освещённом тусклой лампой, работающей от генератора, маленький мальчик, брат Вита, ожидал помощи. Его лицо, бледное и осунувшееся, выражало тревогу, но в глазах ещё теплилась надежда.

Справятся ли дети? Найдут ли нового братика? Приведут ли помощь вовремя? Сможет ли Вовк продержаться? Эти вопросы недолго волновали Вита, измученное сознание отключилось, словно кто-то щёлкнул выключателем, а потом вдруг ребёнок увидел сон.

***

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

Босые ноги маленького мальчика шлёпали по холодному металлическому полу, оставляя за собой призрачные следы конденсата, тут же исчезающие в стерильной прохладе коридора. Каждый шаг отдавался в его ушах громом, хотя на самом деле звук был едва различим даже в ночной тишине. Ребёнок в бежевой пижаме на голое тело перебегал от одной стены к другой, прижимаясь к холодной поверхности спиной и ощущая, как материал впитывает влагу его разгорячённого тела. Металлические панели, покрывающие стены, отражали слабое аварийное освещение, создавая причудливую игру теней.

Он осторожно крался от детской комнаты к кабинету отца, часто-часто останавливался, прислушивался к своему бешено стучащему, испуганному сердцу — оно билось так громко, что казалось, звук разносится по всему комплексу — и продолжал идти вперёд, ожидая, что вот-вот, ещё немного — и отец обнаружит его шастающим ночью по коридорам и накажет. Наказания всегда были холодными и методичными, без крика и ярости, но от этого ещё более пугающими.

Но он не мог иначе. Сердце подсказывало, что именно сейчас надо найти отца и узнать, что происходит. Эта уверенность пришла во сне — яркая вспышка озарения среди обычных детских кошмаров — и он вскочил и побежал, не успев даже осознать, что делает. Зачем? Почему? Он не знал и не понимал. Необычное чувство толкало его вперёд и заставляло двигаться по полутёмному коридору в ещё более тёмные помещения, где у отца находились странные и необычные машины, удивительные механизмы и страшные приборы, острые и смертельно опасные... Мысль об этих приборах заставляла его кожу покрываться мурашками, а в горле пересыхало от страха.

— Двадцать третий, стой! — раздался позади взволнованный шёпот, резкий, как удар хлыста, и мальчик остановился, пытаясь совладать с трясущимися от страха руками. Пальцы его подрагивали, а ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов.

— Восемнадцатый! — яростно прошептал он, развернувшись. В тусклом свете аварийных ламп лицо его казалось восковой маской. — Иди спать! Не мешай!

— Сам иди спать! — не менее яростно возразила его точная копия, такой же черноволосый мальчишка с чёрными горящими глазами, в которых отражались красноватые отблески аварийного освещения. — Из-за тебя нас всех накажут!

Они стояли друг напротив друга — зеркальные отражения, идентичные до последней родинки, до последней черты характера. Только один был Двадцать третьим, а другой — Восемнадцатым. Номера вместо имён, как у подопытных животных.

— Отвали — и не накажут! — нахмурился Двадцать третий, и на его лбу появилась морщинка, делавшая его похожим на миниатюрную копию взрослого. — Иди и спи, как все! А я незаметно проберусь и посмотрю, что там делает отец.

— Как прошлый раз?! — ещё яростнее зашептал Восемнадцатый, приблизившись к брату настолько, что их носы почти соприкасались. От его дыхания пахло вечерними макаронами с тушёнкой и чем-то металлическим, странным. — Ты и тогда «незаметно пробрался»! Но нам почему-то всем влетело! Мы неделю потом в закрытой комнате сидели! — его глаза блестели от воспоминаний о наказании. — Отец лишил нас всех развлечений и добавки к ужину. И все из-за твоего «незаметно»...

— Восемнадцатый! — прошептал мальчик, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Тонкая венка на его виске пульсировала от сдерживаемой ярости. — Ты меня не остановишь!

— Остановлю! — так же упрямо и резко ответил близнец, его дыхание участилось, а зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Ты, Двадцать третий, — урод! И мешаешь жить всем нам!

Слово «урод» повисло между ними, как ядовитое облако. В этом стерильном мире, где всё было идеальным, одинаковым, выверенным, быть уродом означало нечто непростительное.

— Идиот! Я один знаю, что наш отец нам вовсе не отец! — голос Двадцать третьего дрожал от волнения, а в глазах плескался странный огонь, не детский, слишком взрослый. — И он готовит что-то страшное для нас!

— Заткнись! — чуть не закричал Восемнадцатый, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать звук. — Замолчи! Не смей так говорить об отце! А то...

— А то что? — Двадцать третий грозно нахмурил брови, и его лицо, обычно так похожее на лица других братьев, исказилось от гнева, становясь почти неузнаваемым. — Думаешь, мы его дети? Думаешь, что мы вообще дети? — он схватил брата за руку, ощущая под пальцами тонкую кость и напряжённые мышцы. — А вот и нет. Дети не такие, как мы! Нам по пять, а обычные дети в пять лет так не думают и не говорят! И нас — двадцать пять! — его шёпот стал почти неслышным, но каждое слово било, как пуля. — Разве бывает столько близнецов за раз?

— А... а... а откуда тебе знать, как думают дети? Как говорят? А?! — Восемнадцатый так разгорячился, что едва не касался брата носом. Его дыхание вырывалось короткими, горячими облачками в прохладный воздух коридора. — И откуда тебе знать, сколько бывает близнецов? А?! — Глаза мальчика сверкали почти фанатичным блеском, а на скулах проступили красные пятна.

— А оттуда! — триумфально ответил Двадцать третий, выпрямляясь во весь свой небольшой рост и задирая подбородок. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости, с резкими тенями под скулами. — Я, как ты заметил, хожу по этому бункеру втайне от отца! Всё вижу и всё замечаю, а ещё читаю иногда. У него там, в его комнате, куча книг о жизни.

Он произнёс слово «жизнь» с особым придыханием, словно это было нечто священное, запретное, о чём даже говорить следовало шёпотом.

— Брешешь! — слишком резко шепнул Восемнадцатый, и звук его голоса отразился от металлических стен, создавая едва уловимое эхо. Двадцать третий от обиды поджал губы, и его лицо, обычно так похожее на лица братьев, исказилось, став почти чужим.

— Сам ты... — начал он, и в его голосе зазвенела обида ребёнка, которому не верят в самом важном. — А ну, повтори! — добавил он грозно, сжимая маленькие кулачки.

— Ты, — начал Восемнадцатый, чеканя каждое слово и тыча пальцем в грудь брата, каждый тычок был как удар, — врун и баловник! Ты нас всех подводишь! — Его палец оставлял маленькие вмятины на ткани пижамы. — Не верю ничему, что ты сказал!..

Договорить он не успел. Двадцать третий бросился на братика с кулаками, словно сжатая пружина, внезапно распрямившаяся. Мальчики покатились по холодному металлическому полу, издающему глухой гул от их ударов, мутузя друг друга, кусаясь и царапаясь со свойственной детям жестокостью, хоть Двадцать третий и утверждал, что они не дети.

Их тела сплелись в клубок, почти неразличимый в полумраке — одинаковые руки, ноги, головы, только пижамы слегка помялись по-разному. Каждый считал себя абсолютно правым, каждый защищал себя и свои убеждения. Тихие звуки борьбы — сопение, приглушённые удары, шорох ткани — разносились по коридору.

Они могли бы возиться так ещё долго, но их бой прервал детский крик, протяжный и полный боли, пронзивший тишину бункера. Крик, которого они бы не услышали, если бы находились в своей комнате, звучал откуда-то из глубины комплекса, приглушённый расстоянием и стенами, но всё равно ужасающе отчётливый.

— Что это? — встрепенулся Восемнадцатый и попытался встать, его глаза расширились от страха, а волосы прилипли ко лбу. — Да отстань! — Он отбивался от брата, который всё ещё держал его, не желая отпускать.

— А я говорил! — Двадцать третий яростно оттолкнул Восемнадцатого, и тот отлетел на несколько шагов, ударившись спиной о стену. В его взгляде читалось странное удовлетворение, смешанное с тревогой.

— Что? Что ты говорил? — Восемнадцатый потирал ушибленное плечо, не сводя глаз с брата.

— Что что-то не так с нашим отцом! — Двадцать третий говорил быстро, слова вылетали изо рта, словно он долго держал их взаперти. — Все наши, ну, кроме нас с тобой, лежат в койках в детской. А это кто?

— В смысле? — Восемнадцатый нахмурился, и на его лбу появилась складка, точно такая же, как у брата минуту назад.

— В смысле, кто это орёт? — Двадцать третий приблизился к брату, его глаза блестели в полумраке, как у хищника.

Словно в подтверждение его слов, вновь раздался вопль боли, пронзительный и отчаянный, от которого кровь стыла в жилах. Этот звук был не просто выражением физической боли — в нём слышалось что-то более глубокое, почти экзистенциальное страдание.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Восемнадцатый, и его голос дрогнул. Он невольно придвинулся ближе к брату, ища защиты у того, с кем только что дрался. — Этот явно не из наших.

— Во! Пойдём! — сказал Двадцать третий и потянул Восемнадцатого за собой, его пальцы впились в запястье брата с неожиданной силой.

— Куда?! — испуганно прошептал мальчик, упираясь.

— Куда-куда? Смотреть! — В голосе Двадцать третьего звучало нетерпение, смешанное с возбуждением первооткрывателя. — Или мы так и будем в этом инкубаторе расти? Ничего не зная и ни о чем не желая знать? — Он наклонился к самому уху брата, и его шёпот был горячим и настойчивым. — Взгляни на мир шире!

— Э-э-э... — неуверенно протянул Восемнадцатый, но Двадцать третий схватил его за шкирку и потянул, как котёнка, и брат, уже не сопротивляясь, послушно засеменил за ним. Их маленькие фигурки растворились в полумраке коридора, двигаясь к источнику крика — к тайне, которая могла изменить их жизнь навсегда.

Тишину подземелья разрывали лишь мягкие шлепки босых ног по холодному бетону. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп... Два мальчика, прижимаясь к стенам, пробирались к источнику света — стеклянной двери в конце коридора, откуда лился неестественно яркий для этого мрачного места свет. Они замирали за каждым ящиком, когда новый душераздирающий крик разносился по подземелью, отражаясь от сырых стен.

Спустившись по узкой винтовой лестнице (её железные ступени леденили босые ступни), они прижались к массивному постаменту с толстым стеклянным цилиндром. Крик прозвучал снова — на этот раз они разобрали слова:

— Па-а-а!.. Больно-о!.. Сними меня!.. Боюсь-у-у!.. — голос срывался на визг, в нем слышались такая первобытная боль и отчаянье, что у Восемнадцатого задрожали колени.

— Ч-что там происходит? — прошептал он, цепляясь за рукав пижамы Двадцать третьего так, что ткань натянулась. Его пальцы дрожали.

— Хочешь — посмотрим? — Двадцать третий бросил взгляд в сторону двери, где свет пульсировал в такт крикам.

— М-может, не надо?.. — голос Восемнадцатого предательски задрожал.

— Может, хватит ссать? — Двадцать третий зло прошипел, сжимая его запястье до боли. — Ты как младенец! Пошли!

Дети поползли к двери, сгорбившись, как испуганные зверьки. Прильнув носами к холодному стеклу, они замерли от увиденного.

В центре лаборатории стоял жутковатый механизм — металлический остов с десятками механических «лап». В каждой — иглы, скальпели, неведомые штыри. В его объятиях корчился мальчик, младше их обоих. Его худое тело было подвешено за запястья и лодыжки, а в шею, руки и ноги впивались иглы, соединённые прозрачными трубками, по которым пульсировала мутно-жёлтая жидкость. Кожа вокруг проколов покраснела и припухла.

— Он... он младше нас! — Восемнадцатый ахнул, прикрыв рот ладонью.

— Теперь понял? — Двадцать третий стиснул зубы. — Мы не единственные. Он... очередной эксперимент.

За столом, не обращая внимания на крики, сидел Кизляк. Его пальцы быстро стучали по клавиатуре компьютера, на экране которого мелькали непонятные графики и столбцы цифр. Время от времени он бросал беглый взгляд на подвешенного мальчика, как садовник смотрит на прививаемое растение.

— Но зачем?! — Восемнадцатый сглотнул ком в горле. — У него уже есть мы... Двадцать пять...

Новый крик перекрыл его слова. Тело мальчика в установке выгнулось дугой, на тонкой коже вздулись синие вены. Его крик достиг нового уровня боли:

— ПАПА! ЗА ЧТО?! ОТПУСТИ! БОЛЬНО-О-О!..

Кизляк лишь отмахнулся, не отрываясь от монитора:

— Потерпи, сынок. Скоро все закончится. — Его голос звучал так, будто он успокаивал ребёнка перед безболезненной прививкой. — И у тебя будет все, что нужно.

Кизляк с довольным чавканьем шлёпнул себя по коленкам, его длинные серебристые пряди, похожие на спутанную паутину, запрыгали по плечам. Вскочив, словно на пружинах, он зашагал по лаборатории широкими шагами. Его стоптанные тапочки шоркали по бетонному полу.

Время от времени он замирал как вкопанный, запрокидывал голову к потолку, где мерцали тусклые лампы дневного света, и беззвучно шевелил губами, словно вёл диалог с невидимыми сущностями. Внезапно его лицо, изрезанное морщинами, исказилось в гримасе восторга:

— Да-а-а! — его голос, хриплый от многолетнего курения, сорвался на визгливый фальцет. — Вот оно, чёрт побери! Настоящее чудо генетики! — Он пустился в нелепый танец, обнимая самого себя, его тень на стене изгибалась как умалишённый марионеточник.

Вкупе с этим безумным ликованием жалобный стон разрывал воздух лаборатории:

— Па-а-а... больно-о... — голосок, тонкий и слабый, принадлежал худенькому созданию, пригвождённому к металлическому монстру. Его ножки, покрытые синяками, судорожно дёргались. В отличие от двадцати пяти предыдущих «экземпляров», этому едва ли исполнилось четыре года.

— Ты это сделал! Вернее... — Кизляк крутанулся на пятке, его халат взметнулся как крылья летучей мыши, — я создал тебя! Ты — венец моих трудов! — Слюна брызнула из уголков его рта, когда он презрительно махнул рукой в сторону двери: — Не то, что эти бракованные заготовки... Пустые скорлупки! А ты... ты мой философский камень!

— Пожа-а-алуйста... — слёзы текли по щекам мальчика, смешиваясь с потом на его вздувшемся от напряжения животике. — Отпусти-и...

Кизляк вдруг резко наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от искажённого болью личика. Запах дезинфектора и несвежего дыхания обволок ребёнка:

— Терпи, солнышко, — его пальцы, похожие на корни старых деревьев, впились в детское плечо, оставляя красные отметины. — Ты же моя звёздочка... Моя маленькая вселенная... — Глаза учёного блестели мокрыми, немигающими пуговицами. — Ещё чуть-чуть, и ты будешь свободен...

— НЕ МОГУ! — мальчик забился в конвульсиях, его позвоночник выгнулся неестественной дугой. — СЕЙЧАС ЖЕ! — последние слова превратились в пронзительный визг, от которого задрожали пробирки на полках.

За стеклом два маленьких свидетеля, прижавшись друг к другу, чувствовали, как по их спинам бегут ледяные мурашки. Восемнадцатый сжал кулачки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин. Двадцать третий, стиснув зубы, впился взглядом в сцену пытки, его глаза отражали ужас и... странное понимание.

— Не сейчас! Ни в коем случае не сейчас! — Кизляк резко отвернулся от стонущего мальчика, его серебристые волосы, похожие на спутанную паутину, разлетелись веером. Он начал расхаживать по лаборатории, его стоптанные тапочки шаркали по бетонному полу, оставляя влажные следы от случайно раздавленной пробирки. Голос его звучал то ли как бормотание сумасшедшего, то ли как торжественная речь учёного, сделавшего открытие:

— Эти двадцать пять неудачников... — он презрительно махнул рукой в сторону спального корпуса, где сейчас спали его «сыновья». — Просто ходячие мешки с костями! Я их кормлю, одеваю, а они... — его голос сорвался на визгливую ноту, — генетический мусор! Но ты... ты мой шедевр! — Он внезапно обернулся к прикованному мальчику, его глаза блестели как у голодного шакала. — Твоя кровь... о, эта алая субстанция... она изменит всё! Я буду жить вечно! А этих... — его пальцы, похожие на корни старых деревьев, судорожно сжались, — можно хоть сейчас пустить под нож!

За стеклянной дверью, в синеватом свете аварийных ламп, Восемнадцатый задрожал как осиновый лист. Его пальцы впились в рукав Двадцать третьего так, что ткань натянулась до предела.

— Надо... надо бежать... — его шёпот больше походил на предсмертный хрип.

— Куда?! — Двадцать третий резко развернулся, его глаза, обычно такие уверенные, теперь отражали животный ужас. — Ты видел эти двери? Эти замки? Охранников с их... — он судорожно сглотнул, — с их тесаками вместо дубинок?

Вдруг из лаборатории донёсся ледяной голос:

— Кто там шлётся? — Кизляк замер, его худое лицо повернулось к двери, где мелькнули тени. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то... почти человеческое. Страх? Нет, скорее расчёт. Он лишь криво усмехнулся, обнажив жёлтые зубы: — Ну погуляйте, детки... Пока можете.

Последующие дни превратились в кошмар. Братья исчезали по одному, по два. То после душа недосчитаются кого-то, то из столовой не вернётся самый тихий. Охранники теперь смотрели на них иначе — не как на детей, а как на образцы в пробирках. Их толкали в спины уже не просто грубо, а с каким-то... нетерпением. Как будто ждали очереди, чтобы распаковать долгожданную посылку.

А Кизляк? Он лишь улыбался своей жуткой улыбкой, поправляя окровавленный халат, и что-то напевал под нос, разглядывая очередную пробирку с тёмно-красной жидкостью...

Темнота спальни сгущалась между койками, как чёрная вода. Лишь тусклый свет аварийной лампы где-то в коридоре пробивался сквозь запотевшее стекло двери, рисуя на стенах причудливые тени. Двадцать третий прижался лбом к холодной перегородке между кроватями, его шёпот звучал ядовито:

— Это всё Двадцать шестой... Его вина. — Он имел в виду того мальчика, которого Кизляк пытал в лаборатории. Пальцы вцепились в тонкое одеяло, оставляя морщины на выцветшей ткани.

— Да как он мог... — Восемнадцатый перевернулся на бок, его пижама шуршала по простыне. В полумраке его глаза казались огромными, полными детского недоумения.

— Ты что, оглох?! — Двадцать третий резко дёрнулся, металлическая койка скрипнула под ним. — Отец сам сказал! Только этот... этот «шедевр» ему нужен! А нас — в расход!

Из нижнего яруса раздалось недовольное копошение:

— Да заткнитесь уже! — Шестой швырнул в их сторону подушку. Она мягко шлёпнулась на бетонный пол.

— Не одни тут! — поддержал Одиннадцатый, его голос дрожал от усталости и страха.

Двадцать третий проигнорировал их, его пальцы судорожно сжали край матраца:

— Из-за него нас забирают. По одному. Как... как образцы для опытов. — Последние слова он выдавил сквозь стиснутые зубы.

— Ты даже не знаешь, что значит «в расход»! — Восемнадцатый старался, чтобы его голос звучал убедительно, но собственные пальцы дрожали, заплетаясь в складках одеяла. — Может, их просто... переводят в другой блок? Наверное, скоро всё вернётся и станет, как было...

— Хотел бы я в это верить, — Двадцать третий горько усмехнулся. Его тень на стене покачнулась, повторяя движение.

Но Восемнадцатый и сам не верил своим словам. Липкий страх заползал под кожу, заставляя сердце биться чаще. Почему отец не наказал их за ту ночь? Почему просто ухмыльнулся, словно знал что-то, чего не знали они? И главное — куда исчезали братья? Их койки теперь зияли нестерпимой страшной пустотой.

С каждым днём напряжение в подземелье росло, словно электричество перед грозой. Двадцать третий ходил, сжавшись в комок злобы, бросая ненавидящие взгляды на дверь лаборатории. Восемнадцатый же, напротив, стал похож на призрака — тихо скользил по коридорам, прилипая к тёмным стеклянным дверям, за которыми скрывались таинственные помещения.

Эти двери... Они манили его, как магнит. Иногда, прижав ухо к холодному стеклу, он улавливал странные звуки — жужжание приборов, бульканье жидкостей, иногда... стоны. Его воображение рисовало жуткие картины: братьев, подвешенных в стеклянных колбах; их тела, пронизанные трубками; отца, склонившегося над ними с хирургическими инструментами...

Однажды, засыпая, Восемнадцатый так сильно сосредоточился на этих мыслях, что его сознание словно провалилось сквозь пол. В тот миг он оказался там — за запретной дверью, в месте, куда так отчаянно стремился. Но был ли это сон? Или это нечто большее...

Три бездыханных тела лежали в синеватом свете ламп. Металлические столы блестели, как лезвия, отражая бледные, уже восковые лица. Вскрытые животы зияли черными провалами, внутренности — печень, кишечник, желудок — были аккуратно разложены рядом, как детали разобранного механизма. Глаза, ещё недавно такие живые, теперь смотрели в пустоту, стеклянные и мутные, словно покрытые тонкой плёнкой льда.

Восемнадцатый вскочил на койке, его пижама прилипла к спине, пропитанная холодным потом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

— Что с тобой? — Двадцать третий приподнялся на локте, его лицо в полумраке казалось осунувшимся, глаза блестели лихорадочно.

— Они... все мертвы... — прошептал Восемнадцатый, и его голос сорвался на хрип. Пальцы вцепились в край матраца, оставляя вмятины на пене.

Не успел Двадцать третий переспросить, как яркий свет болезненно ударил по глазам. Спальня предстала перед ними во всей своей жуткой реальности — двадцать пять коек, двадцать три из которых были пусты. Простыни на них лежали аккуратно заправленные, будто никто никогда здесь не спал.

В дверном проёме возник силуэт Кизляка. Его серебристые волосы торчали в разные стороны, как провода под напряжением, а губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

— Ну что, мои дорогие, — его голос звучал сладко, как сироп, — ваш черед настал! — Заметив недоумение на их лицах, он засмеялся — сухим, трескучим смехом. — Неужели думали, я не знаю, кто шныряет по коридорам по ночам? О, я всё видел! И специально оставил вас напоследок... для особого случая.

Слово «расход» повисло в воздухе, обретая вдруг жуткую конкретность. Картины из сна Восемнадцатого всплыли перед глазами с пугающей чёткостью. Кизляк приближался, его тень, искажённая и растянутая, ползла по стене, как некое чудовище.

— Что мы тебе сделали? — голос Двадцать третьего дрогнул, впервые за все время. Его пальцы судорожно сжали край койки.

Кизляк остановился, сделав театральную паузу. Его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, перебегали с одного мальчика на другого.

— Абсолютно ничего, — он развёл руками в фальшивом сожалении. — В этом-то и проблема. Я создавал вас, моих... миленьких генетических копий, с одной целью — найти ключ к бессмертию. — Он сделал шаг вперёд, и свет лампы упал на его лицо, подчеркнув глубокие морщины. — Но вы... вы оказались браком. Пустышками. — Его голос внезапно стал жёстким, как сталь. — А вот он... мой последний эксперимент... в нём есть то, что мне нужно.

Он достал из кармана халата шприц, жидкость в котором переливалась странным, нездоровым светом.

— Вы даже не люди, — прошептал Кизляк, приближаясь. — Всего лишь биоматериал. А ненужный материал... утилизируют.

— Ты же... наш отец? — голос Двадцать третьего дрогнул, но в его глазах уже не было детской надежды, только пустота и горькое понимание. Кизляк закатил глаза, его серебристые брови поползли вверх, как две мокрые гусеницы.

— Ах, какая трогательная сцена! — он фальшиво всхлипнул, прижимая руку к груди. — «Папочка, люби нас!» — его голос внезапно стал резким, как удар скальпеля. — Вы всего лишь биоматериал! Ходячие пробирки! — Слюна брызнула из уголков его рта. — Такие же мутанты, как те твари, что бродят по поверхности! Только они хотя бы естественным путём появились, а вы... — он презрительно щёлкнул пальцами, — лабораторный брак!

Двадцать третий стиснул кулаки. Его ногти впились в ладони

— Мы дышим! Чувствуем! — его голос сорвался на крик. — Как это можно просто взять и...

— Заткнись! — Кизляк внезапно вцепился ему в шею, его пальцы, холодные и цепкие, как корни мёртвого дерева, впились в кожу. — Ты сегодня, — прошипел он, таща мальчика к двери. Затем обернулся к Восемнадцатому: — А ты... завтра. На прощанье полюбуйся на на последнего брата.

Щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Абсолютная тьма поглотила комнату. Гермодверь захлопнулась с глухим стуком, не оставив ни щели, ни надежды.

Восемнадцатый съёжился в углу, его сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Темнота вокруг была настолько густой, что он не видел даже собственных пальцев перед лицом. И тогда пришли Они. Сначала — лёгкий шорох. Потом — едва уловимый запах формалина. Холодные пальцы коснулись его плеча.

— Смотри... — прошептал кто-то знакомым голосом.

В темноте зажглись призрачные силуэты. Первый стоял с зияющей дырой в животе, держа в руках свою же печень — синеватую, покрытую странными пятнами.

— Он так внимательно рассматривал её... — прошептал призрак, и капли черной жидкости закапали с печени на пол.

Третий появился внезапно — его тело было покрыто кристаллическими наростами, будто кто-то вколол ему жидкий лёд. Он хрустел при каждом движении.

— Горело... всё горело... — его голос звучал, как треск ломающегося стекла.

Девятый шагнул из тени, его череп был вскрыт аккуратным Y-образным разрезом. Пустая черепная коробка отражала свет, которого не было.

— Он забыл... — пальцы Девятого постучали по собственной голове, издавая глухой звук, — положить обратно... самое главное...

Один за другим они приходили — все двадцать три. Их шёпоты сплетались в жуткий хор, их мёртвые пальцы тянулись к Восемнадцатому, оставляя на его коже следы разложения.

Мальчик зарылся лицом в колени, но видения не исчезали. Они заполняли комнату, наполняя её запахом смерти и медицинского спирта. Их пустые глаза смотрели на него с немым укором: «Почему ты ещё жив? Почему не спас нас?»

А тьма вокруг становилась всё гуще, всё плотнее, пока Восемнадцатый не перестал понимать, где заканчивается кошмар и начинается реальность.

— Это Четырнадцатый... — шёпот прозвучал прямо у самого уха, холодное дыхание коснулось щеки. В темноте проступил силуэт — мальчик сидел в луже черной крови, его культи неестественно подрагивали. — Отец так хотел увидеть, как отрастут новые... Ждал три дня... А когда понял, что ничего не выйдет... — Призрак протянул руки, обнажая запёкшиеся швы на месте ампутации.

— А это Двадцать третий... — новый голос зазвучал слева. В воздухе замер образ — брат, прикованный к металлическому столу, с трубками в венах. Его кожа приобрела синеватый оттенок, глаза закатились. — Сейчас физраствор заполнит его сосуды... Клетки начнут кристаллизоваться изнутри... Это будет медленно... Очень медленно...

— НЕТ! — Восемнадцатый вцепился в виски, ногти впились в кожу. Его крик разорвал тишину, отразившись эхом по пустой спальне. — Неправда! Этого не может быть!

Но образы не исчезали. Они окружали его, шепча, дыша в затылок, протягивая ледяные руки. Самый страшный шёпот прозвучал прямо в ухо:

— А потом он придёт за тобой...

Мальчик сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Где-то в этом жутком подземелье прямо сейчас Двадцать третий... Его последний брат... Мысли путались, сознание отказывалось принимать ужасную реальность.

И вдруг — тишина. Абсолютная, гробовая тишина. Слезы на щеках высохли. Дыхание выровнялось. Восемнадцатый почувствовал... что-то. Глубоко внутри. Как пульсирующий шар раскалённой энергии.

Раздался оглушительный треск. Тяжёлая стальная дверь, способная выдержать взрыв, вдруг сжалась, будто лист бумаги в кулаке великана. Металл скрипел, рвался, пока наконец не оторвался от косяка с душераздирающим скрежетом.

Восемнадцатый смотрел на свои дрожащие ладони. В них плескалась неведомая сила — тёмная, пульсирующая, живая. Она заполняла каждую клеточку его тела, заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то в глубине сознания зазвучал голос: «Ты всегда это умел. Просто боялся».

Мальчик поднялся. Его тень на стене казалась больше, чем должна быть. В проёме зияла чернота коридора, но теперь она не пугала. Там, в лабиринте стальных коридоров, ждали двое. Двадцать третий — последний брат. И Двадцать шестой — причина всех бед... или ключ к спасению?

Восемнадцатый сделал шаг вперёд. Пол под ногами слегка прогнулся. Стены задрожали. Он больше не был беспомощным мальчиком. Он стал оружием. И шёл мстить.

***

— Вставай, соня, первый день нового года проспишь, — донёсся до Вита знакомый и любимый голос Ю, пробиваясь сквозь тяжёлую пелену сна.

Но не хотелось ни вставать, ни просыпаться, ни вообще как-то реагировать на зов будущей жены. Свинцовая усталость сковала каждую клеточку тела. Пусть она думает, что он умер, и похоронит его... Полноценный сон после изматывающего боя и бесконечной тряской поездки не принёс долгожданного отдыха — лишь ещё сильней разболелись истерзанные мышцы, а голова превратилась в чугунный шар, пульсирующий тупой болью при малейшем движении.

И откуда у Ю столько энергии? Вскочила сама, свежая и бодрая, будто и не было вчерашнего кошмара, и теперь норовит поднять его. Только зачем? Чтобы отыскать неведомого братика, из-за которого погибли тогда двадцать три мальчика? Того, кто, возможно, и не хочет быть найденным?

— Вит! — ощутимый толчок в спину оказался доходчивей слов. Мальчик нехотя зашевелился, чувствуя, как болезненно отзывается каждая мышца. Вот умеет Ю уговаривать... Не словами, так руками. — Нам торопиться надо! Брата твоего спасать!

— Да! — прохрипел он, протирая шершавыми от грязи и пороха руками воспалённые глаза. Голосовые связки после вчерашних криков не слушались, словно их выдрали и положили обратно неумелыми руками. Не хотели работать. — Ты права, надо собираться.

Дети перекусили жёстким вяленым мясом из скудных запасов Вита — не завтрак, а так, обман желудка — и поднялись на крышу. Утренний морозный воздух обжёг лёгкие, заставив на миг забыть о боли и усталости. Серое небо нависало над городом тяжёлым куполом, обещая то ли снег, то ли дождь. Рассвет они явно пропустили…

Ю, не теряя ни секунды, сразу отыскала себе удобную точку для слежки за нефтяниками и прильнула к окуляру снайперской винтовки, привычным движением устроив приклад у плеча. А Вит прислонился спиной к ледяному бортику, окружающему крышу, и попытался собрать в кучу обрывки сна, всё ещё плавающие в его затуманенном сознании.

Ну, с Двадцать третьим ясно — это Вит, Восемнадцатый, получается, Вовк, а Двадцать шестой... это тот младший братик, которого и послал искать Вовк? Но... Вита бросило в жар, несмотря на пронизывающий ветер. От возмущения спёрло дыхание, словно кто-то сдавил горло ледяными пальцами. Зачем Вовк заставил Вита тащиться в Ярославль и спасать этого... этого... убийцу! Это же из-за него, маленького поганца, убили остальных братьев Вита и Вовка! Это он во всем виноват!

Вит сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Но постепенно образ подвешенного на страшной машине маленького мальчика с испуганными глазами, полными слез, почти вытеснил образ убийцы. Почти... ярость всё равно клокотала в груди раскалённой лавой, готовая вырваться наружу в любой момент, когда Ю похлопала Соколова по плечу, возвращая в реальность.

— Эй, Вит, там что-то странное происходит, — её голос звучал напряженно, с нотками тревоги. — Посмотри. И достань лучше бинокль. Далековато так-то.

Парень на время отбросил мысли о новом младшем братике и поднялся с биноклем над краем крыши, чувствуя, как холодный ветер треплет его спутанные волосы.

— Вот, — пальцы Ю, холодные от утреннего воздуха, мягко скользнули по его запястью, направляя бинокль. — Это вокзал нефтяников.

Вит замер. На фоне мертвенно-бледных руин города вокзал пылал жизнью, как язва на теле. Территория, огороженная колючей проволокой под напряжением, простиралась на сотни метров. Вышки с пулемётчиками, словно сторожевые пауки, возвышались по углам. А за самим вокзалом... Виталий сглотнул ком в горле — бесконечные ряды цистерн уходили за горизонт, их заиндевевшие бока сверкали в утреннем свете. Двое мужчин в засаленных комбинезонах лежали на ступенях, словно мешки с картошкой, а остальные...

— Они куда-то бегут, — прошептал он.

— Вот сюда, — Ю плавно развернула его руку. Её дыхание, тёплое и влажное, касалось его щеки. — Видишь то здание? Похоже на наше.

Вит увидел. Толпа мужиков с автоматами окружила пятиэтажку, как стая голодных волков.

— Несколько минут назад... — голос Ю дрогнул, — с крыши упали двое. Потом из подъезда выбежали... — её пальцы снова скорректировали угол обзора, — вот мальчик, а вон — погоня.

В линзах запрыгал силуэт — маленький, закутанный в лохмотья, с нелепо большими горнолыжными очками на лице. Мальчишка бежал, неестественно выворачиваясь всем телом, иногда разворачивался и стрелял — вспышки выстрелов сверкали, как светлячки в предрассветных сумерках. За ним гнались двое здоровенных детин с карабинами.

— Они его прикончат, — констатировала Ю, сжимая его плечо.

— И? — голос Виталия прозвучал резче, чем он планировал.

— Что значит «и»? — Ю шлёпнула его по руке. — Это же может быть твой брат! Тот самый, о котором говорил Вовк!

«Ну и пусть сдохнет!» — мысль пронеслась, как молния. Но следом пришло осознание — этот мальчишка знает ответы. Знает, почему они все должны были умереть. И только он...

— Ладно, иду, — Вит встал, сжимая дубину. Гвозди, торчащие из неё, блестели, как зубы голодного зверя. — Прикроешь?

— Обязательно, — Ю улыбнулась, и в этот момент солнечный луч озарил её лицо, окутав в красивый нимб. Ее пальцы сложились в воздушный поцелуй, который Виталий поймал, прижав к груди.

Спускаясь по обледенелой лестнице, он думал только об одном — сколько правды сможет вырвать из того мальчишки, прежде чем... если получится... спасти его.

***

Слезы застилали мир мутной пеленой, превращая улицу в кашу из серых пятен. Руслан бежал, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта, его дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. По бокам мелькали расплывчатые очертания разбитых машин, словно дохлые металлические звери, застывшие в последнем прыжке. Здания нависали над ним слепыми глазницами окон, смещаясь и двоясь перед воспалёнными глазами.

Двое мужиков неотступно преследовали его, используя каждое укрытие — то пригибались за остовом автобуса, то ныряли в подворотню. Руслан развернулся, поднял дрожащие руки с пистолетом — и снова не смог прицелиться. Слезы, проклятые слезы! Они текли по его щекам солёными ручьями, заливая все вокруг. Он яростно стер кулаком глаза, сдвинув на лоб дурацкие горнолыжные очки, которые теперь лишь мешали, — но мир не стал чётче.

И все из-за неё. Из-за этой чёртовой Совы.

Руслан никогда не думал, что сможет так горевать. Родители — далёкое, стёртое воспоминание. Дядька, воспитавший его, был суров, как зимний ветер: его палка мяла бока за малейшую провинность, а голос никогда не смягчался. В Юрьеве-Польском так растили всех — болью и страхом вколачивали в детей законы выживания. Любовь? Жалость? Слабости, за которые здесь убивают. Так почему же теперь его сердце сжимается так мучительно?

Руслан резко остановился, развернулся и с диким криком выпустил две пули наугад. Третий выстрел так и не прозвучал — лишь сухой щелчок затвора. Пистолет опустел.

Мальчик замер, осознавая безнадёжность. Бежать? Один в этом мёртвом городе — верная смерть. Вернуться? Он не умеет водить «Хаммер». Сражаться? Два здоровенных мужика против щуплого пацана — даже шансов нет.

Он медленно снял очки. Холодный ветер обжёг мокрые щеки. В руке — бесполезный теперь «ПМ», тяжёлый и холодный.

И тогда решение пришло само — простое и ясное, как первый зимний день. Он повернётся к ним. Поднимет пистолет. И они сделают то, что должны были сделать ещё тогда, в «Приюте».

Губы Руслана дрогнули в странной, почти счастливой улыбке.

— Эй, пацан! — голос прозвучал совсем близко. Один из мужиков вылез из-за разбитой «Волги», его фигура наконец начала проступать из тумана перед глазами. — Ты это... даже не думай! Брось пушку!

Руслан глубоко вдохнул морозный воздух. Его пальцы сжали холодный металл. Сейчас. Сейчас он посмотрит в лицо своей смерти.

Странное осознание пронзило Руслана — они его боятся. Эти двое здоровенных мужиков, вооружённых до зубов, дрожали перед щуплым мальчишкой в лохмотьях. Он видел это по тому, как первый преследователь неестественно застыл, сжимая автомат так, что пальцы побелели, а второй делал осторожные шаги, будто приближался к раненому зверьку.

Руслан вдруг осознал всю комичность ситуации. Вот он стоит — костлявый, с всклокоченными волосами, в рваной куртке, болтающейся на худом тельце. Его руки дрожат не столько от холода, сколько от нахлынувших эмоций, а слезы оставляют грязные дорожки на заиндевевших щеках. И этот жалкий вид почему-то пугал взрослых мужчин.

— Ты давай, не дури! — голос первого мужика звучал неестественно высоко, выдавая напряжение. Он одной рукой сжимал автомат, а другую протянул ладонью вперёд, как укротитель перед тигром. — Нам Спасский приказал...

За его спиной второй охранник вышел из укрытия. Он двигался медленно, расставив ноги, будто боялся разбудить спящую землю под ногами. Его глаза, маленькие и блестящие, как у крысы, не отрывались от Руслана.

— ...тебя живым доставить, — продолжил первый, облизывая пересохшие губы. — Сам подумай — лучше ведь с нами, чем одному по развалинам шастать? А весной, как «Приют» отвоюем...

Слово «Приют» ударило по Руслану, как плеть. Челюсти сжались так сильно, что в висках застучало. Эти идиоты даже не догадывались... Но мысли о доме мгновенно сменились воспоминаниями — Катя с перерезанным горлом, Сова, падающая с крыши... И он, глупый, беспомощный, ставший для неё обузой...

Слезы снова хлынули градом, горячие и солёные. Тело затряслось от рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать.

— Хватит с ним церемониться! — рявкнул второй мужик, сделав резкий шаг вперёд. Его лицо исказилось в гримасе злобы. — Патроны у него кончились, я ж вижу! А то бы уже...

Руслан резко зажмурился. Его пальцы, побелевшие от холода, сжали пистолет. Тяжёлый, бесполезный теперь кусок металла. Он медленно поднял оружие, зная, что это последний жест в его жизни.

«Стреляйте, — молился он про себя. — Пожалуйста, стреляйте...»

В этом движении не было угрозы — только отчаянная мольба. Мольба о конце. О том, чтобы вся боль, все несправедливости этого жестокого мира наконец прекратились. Одним выстрелом. Одним мгновением.

Губы мальчика дрогнули в странной, почти блаженной улыбке. Он был готов.

Оглушительный хлопок разорвал морозную тишину, заставив Руслана вздрогнуть всем телом. Пуля, просвистев в сантиметре от виска, впилась в стену сарая, рассыпав снежную крупу с крыши. Мальчик пригнулся инстинктивно, ладонь судорожно сжала потёкший потом воротник. Ещё выстрел — теперь слева, из-за груды покрышек. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив сердце выпрыгнуть из груди.

«Неужели всерьёз? — пронеслось в горячем вихре мыслей. — Сколько свинца надо, чтобы прикончить щенка, который даже стрелять-то толком не умеет?»

Но тело, к удивлению, оставалось целым — ни жжения от ран, ни тепла крови. Только дрожь в коленях да ледяной комок под ложечкой. Сквозь слипшиеся ресницы Руслан разглядел свою тень на сизом льду — растерянную, с пустым пистолетом Совы в вытянутой руке.

— Дёрнешься — убью! — прогремело совсем рядом, и чей-то осипший голос, словно из преисподней, захныкал:

— Понял-понял! Кто ж знал, что вас тут целый выводок…

— Рыло закрой! — оборвал незнакомец, и Руслан впервые разглядел его — невысокого парнишку в плаще из грубо выделанных волчьих шкур. От макушки до подошв мягких сапог он звенел железом: за спиной торчали зазубренные арматурины, похожие на клыки древнего зверя, дубинка с ржавыми гвоздями, будто шипами дикобраза, а в руках — короткоствольный АКСУ, ствол которого сейчас упирался в висок бородача. Запах пороха смешивался с кислым душком страха.

— Эй, сопляк! — незнакомец резко повернулся, и Руслан увидел лицо — обветренное, с шрамом через бровь, глаза холодные, как февральская река.

— Глаза разуй, отродь! Или тебе мамка в штаны наложила?

Слово «отродь» резануло, как пощёчина. Руслан швырнул пистолет на лёд — тот звякнул, подпрыгнув на насте.

— Сам ты… уродище!» — выдохнул он, яростно вытирая рукавом предательски вспотевшие глаза.

Незнакомец фыркнул, пнув сапогом тело на снегу. Металлические подвески на его поясе зазвенели жутковатым перезвоном.

— С автоматом каждый герой, — процедил он, подбирая брошенный «калаш», — а ты попробуй без железа крысу из норы выкурить.

— А ты попробуй без железа сдохнуть! — Руслан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я готов. А ты?

Тот замер, медленно проводя языком по засохшей трещине на губе. Ветер подхватил дымку от выстрелов, закрутил её между ними, словно невидимый барьер.

— Шёл бы ты своей дорогой, — буркнул Озимов, — пока не стал как он.

Парень в шкурах резко засмеялся — звук вышел колючим, ненастоящим.

— Дорогой? — переспросил он, намеренно громко перезаряжая автомат. — Здесь, в промзоне, все дороги ведут в ад. Выживешь — расскажешь, как оно там. Моя же дорога, — незнакомец ткнул пальцем в Руслана, — привела меня сюда. То есть к тебе! И теперь ты пойдёшь со мной!

— Э-э-э… — Озимов замялся, лихорадочно соображая, как отвертеться от этого диковатого «индейца», но мысль буксовала, будто колесо в грязи. А тот уже придвинулся ближе, и в его глазах вспыхнуло нетерпение.

— Я не буду с тобой долго церемониться, — прошипел незнакомец, постукивая дубинкой по ладони. Гвозди на её конце поблёскивали тускло, как зубы старого хищника. — Этого прикончу, тебя изобью, а потом волоком потащу — неважно, за что схвачу.

— Эй! Да за что мочить-то? — завопил сзади мужик, но его голос дрожал, словно он боялся перечить. — Я ж полезный могу быть…

— На фиг мне такие гости, — буркнул Руслан, но тут же стиснул зубы. Как ни крути, этот странный пацан только что спас ему жизнь. Да, угрожал, но не стрелял. Незнакомец явно знал, что делает. — Ладно… Пошли.

— Пистолет подбери, — мальчишка ткнул носком сапога в валяющийся на льду пистолет Совы. — Добро не швыряют. — Затем резко обернулся к бородачу: — Эй, руки! Не шевели!

— Может, я… просто уйду? — Мужик нервно облизнул потрескавшиеся губы. — Скажу, что всех вас убил, честное слово…

— Скажешь ещё хоть слово — и правда окажешься в списке убитых, — холодно бросил Вит.

Бородач сглотнул и замер, будто прирос к месту.

Они шли молча, пробираясь через разбитые дворы, пока не упёрлись в серую девятиэтажку с выбитыми окнами. Лестница скрипела под ногами, пахло сыростью и гарью. Руслан краем глаза наблюдал за своим «спасителем» — тот двигался легко, почти бесшумно, будто привык к таким местам.

На крыше ветер был сильнее, он рвал дыхание и заставлял щуриться. И тут…

— Спас? — раздался чистый, звонкий голос.

Руслан вздрогнул. Перед ним стояла девочка — тонкая, как тростинка, в белой меховой одежде, отороченной чем-то серебристым. Её волосы, светлые, почти белые, развевались на ветру.

— Ага, — коротко кивнул Вит и толкнул Руслана вперёд.

Тот нахмурился, окидывая девочку подозрительным взглядом. Бородач, словно пришибленный, молча отошёл к краю крыши, будто боялся лишний раз пошевелиться.

— Да вы… на одно лицо! — вдруг воскликнула девочка, её глаза расширились от изумления. — Только подумать! Он просто младше… На год? Меньше?

Руслан почувствовал, как в груди что-то ёкнуло.

— Что? — он переводил взгляд с Вита на девочку и обратно. Да, сходство было… но не настолько же!

— Я Ю Смирнова, — представилась она, слегка наклонив голову. — А это Вит Соколов. Мне — четырнадцать, ему — тринадцать. А ты… — она сделала паузу, — его брат.

— ЧТО?! — Руслан резко отпрянул, будто его ударили. — Да быть такого не может! Я — Руслан Озимов! У меня есть… были… родители, дядя… — голос вдруг дрогнул, и он замолчал.

— Да ты просто посмотри! — Ю ловко достала из складок своей пушистой куртки маленькое зеркальце и протянула его. Вит молча схватил Руслана за плечо, притянул к себе и поднёс зеркало так, чтобы в нём отражались они оба. И оба замерли. Глаза. Нос. Форма губ. Даже едва заметная родинка под левым ухом. Руслан почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Этого не может быть! — голос Руслана сорвался на визгливую ноту. Он отшатнулся, спина наткнулась на ржавое ограждение крыши.

— Ты хорошо помнишь своё детство? — Вит сделал шаг вперёд, его тень накрыла Руслана. В глазах читалось странное сочетание нетерпения и... жалости?

— Да! — выпалил мальчик, но тут же замялся, когда Вит пристально посмотрел на него.

— Точно?

— Э-э-э... — Внезапно в голове всплыли обрывки — запах больничного спирта, чьи-то чужие руки, подхватывающие его на лету... Руслан сжал виски. — Нет. Не совсем.

— Тогда поехали со мной. — Вит протянул руку, на ладони виднелись старые шрамы. — Там ждёт ещё один брат. Он... объяснит.

— Я не могу! — Руслан резко отпрянул, каблуки заскребли по бетону. — Сову убили! Мне нужно... я должен...

— Ты пять минут назад сам лез в петлю! — голос Вита взорвался яростью. Он схватил Руслана за грудки, тряхнул. — А теперь внезапно герой?

— Пе-передумал! — вырвалось у мальчика. Его дыхание стало частым, поверхностным. В глазах плавали тёмные пятна.

Тихий смешок разрядил напряжение. Все повернулись к Ю.

— Так её и не убивали, — девочка поправила меховую опушку на рукаве, делая вид, что не замечает остолбеневших взглядов.

— ЧТО?! — хором выдохнули мальчишки.

— Если про ту тётю, что с крыши сиганула... — Ю пожала плечами, — то она жива. Что, правда не видно было? — Она покрутила пальцем у виска, глядя на их округлившиеся глаза.

Руслан почувствовал, как колени подкашиваются. Он схватился за ржавую трубу вентиляции.

— Но... как... — слова застревали в пересохшем горле. Потом встряхнул головой: — Тогда мне тем более нельзя уезжать! Её надо...

— Тебя самого спасти надо, дурашка! — Вит заскрипел зубами, но Ю ловко вставилась между ними.

Её тонкие пальцы мягко легли на плечи Руслана. Запах снега и чего-то сладкого — может, ягод? — окутал его.

— Слушай, — её голос звучал, как тёплое одеяло после мороза, — там, на вокзале, этих нефтяников...

— Пятьдесят-шестьдесят голов, — услужливо подсказал бородач, тут же смолкнув под взглядом Вита.

— Видишь? — Ю слегка сжала его плечи. — А вот твой брат... — она кивнула в сторону Вита, — он в сотне километров отсюда умирает. Буквально. И просил привести тебя, потому что без тебя... — голос дрогнул.

Руслан закусил губу. Где-то глубоко внутри что-то ёкнуло, но он упрямо тряхнул головой:

— Я не могу её бросить! Она же...

— Она выжила, упав с девяти этажей, — перебила Ю. В её глазах вспыхнуло что-то твёрдое. — Разве нет?

— Да! — в голосе Руслана зазвенела гордость. — Она... она снайпер! Настоящий воин! Её пули...

— Значит, и без тебя справится, — Ю отпустила его плечи и сделала шаг назад. — А вот он... — кивок в сторону Вита, — нет.

Руслан закрыл глаза. В висках стучало. Мысли метались, как мыши в ловушке.

— Но там же эти твари... — прошептал он.

Ю вдруг хлопнула себя по лбу:

— О! Я же видела сегодня... — она задумчиво прикусила нижнюю губу, потом вдруг оживилась: — Нам нужно их отвлечь! Дайте подумать... — её пальцы принялись барабанить по бедру. Ветер трепал светлые волосы, делая её похожей на взъерошенного совёнка. Тишину на крыше нарушил резкий скрежет металла — Вит нервно провёл дубинкой по ржавому парапету, оставляя за собой след из облетающей окалины.

— Бензовоз, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и в его глазах вспыхнул холодный расчёт. — Они его заправляли у гаража. Собирались куда-то выдвигаться. Если его угнать...

Ю резко повернулась к нему, и лёгкие волосы хлестнули её по лицу.

— Мысль! — её глаза сузились, будто просчитывая варианты. Затем внезапно рассмеялась — коротко, почти по-лисьи. — Только вот незадача... — она перевела взгляд с Вита на Руслана, — Кто из вас, герои, умеет управлять этой штукой?

Вит мрачно помотал головой, его пальцы сжали дубинку так, что костяшки побелели. Руслан лишь развёл руками — в его посёлке даже обычных машин было мало, не то, что таких монстров.

— Зато он-то наверняка может, — Вит резким движением ткнул дубинкой в сторону бородача. Остриё гвоздя остановилось в сантиметре от его дрожащего подбородка.

— С-Сергей Михайлов, — мужчина почему-то счёл нужным представиться, хотя никто не спрашивал. Голос его предательски дрожал. — Я не смогу... Спасс потом... — он сделал выразительный жест у горла.

Ю медленно подошла к краю крыши, заглянула вниз, затем обернулась. Ветер играл её светлыми волосами, создавая иллюзию нимба.

— Альтернатива проста, — её голос звучал почти ласково, — либо ты ведёшь бензовоз, либо... — она грациозно махнула рукой в сторону обрыва.

Михайлов резко побледнел. Его глаза метались между детьми и пропастью, словно ища третий вариант.

— Я... то есть... — он сглотнул, потом неожиданно выпрямился, — Ладно. Пусть уж лучше Спасс потом... чем сейчас...

— Вот и славно! — Ю хлопнула в ладоши, и звук этот прозвучал неожиданно громко в тишине крыши. Она повернулась к Руслану, и в её глазах читалась странная смесь торжества и тревоги. — Ну что, Озимов? Если мы устроим шоу с бензовозом и оттянем на себя хотя бы половину этих уродов... Как думаешь, твоя Сова справится с оставшимися?

Руслан замер. Перед глазами встал образ Макаренко — её стальные глаза, твёрдая хватка, тот самый пистолет у виска... Вспомнились слова Луки в самом начале этого кошмара: «Возьми его с собой, не пожалеешь». Тогда эти слова казались пустой бравадой. А теперь...

Он посмотрел на Вита — на его обветренное лицо, на шрам над бровью, на странное, почти родное сходство... Где-то там, за сотню километров, умирал ещё один мальчик. Третий. Брат. Губы Руслана сами сложились в решительную линию. Возможно, это и есть тот самый шанс — спасти сразу всех. И Сову. И себя. И тех, о ком он даже не подозревал ещё час назад.

Ю пригнулась к самому краю крыши, её белые волосы трепал ледяной ветер. Внизу, у вокзала, копошились тёмные фигуры.

— Смотрите, — прошептала она, указывая тонким пальцем. — Все их головорезы собрались внутри — празднуют поимку твоей снайперши. На улице только часовые. — Её губы растянулись в хищной улыбке. — Этих мне снять — как перепелов подстрелить.

Руслан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он прищурился, различая в сумерках силуэты на вышках. В горле пересохло.

— Значит, план такой, — Ю повернулась к ним, и в её глазах горел холодный расчёт. — Вы идёте к бензовозу открыто, как хозяева. Как только заведёте двигатель — тут начнётся ад. Половина бросится в погоню, остальные будут метаться как тараканы. И тогда твоя...

— Она не просто сбежит, — перебил Руслан. Его голос внезапно окреп. — Она пришла сюда мстить. И если получит шанс... — Он сжал кулаки, представив, как Макаренко срывается с цепи. — Давайте дадим ей этот шанс!

Вит внезапно расхохотался — резко, почти истерично.

— Чёрт возьми, да ты огонь! — Он с силой хлопнул Руслана по плечу, отчего тот чуть не потерял равновесие. — Тогда поехали! Прямо сейчас! — Его глаза блестели, как у волка.