В кровавом зареве восхода девятиэтажка возвышалась чёрным монолитом посреди безлюдной улицы, словно надгробие ушедшей эпохи. Её потемневший силуэт резко контрастировал с пылающим небом, разрисованным оттенками алого и золотого. Солнце, выглянувшее сквозь узкую щель между горизонтом и облачным покровом, окрасило и снег, и плотные тучи кроваво-красным. На перекрёстке, прямо сквозь искорёженные останки автомобилей, наваленных друг на друга подобно странному алтарю ушедшей эпохе, пробилась тонкая берёзка – хрупкий символ жизни, упрямо тянущийся к свету между ржавеющим металлом.

— Это здесь? — тихо спросил Руслан, его голос дрогнул на морозном воздухе. Девушка лишь коротко угукнула и решительно двинулась дальше, к зияющему чёрному провалу подъезда высокого и безмолвного здания. Каждый их шаг отдавался скрипом льда под ногами.

Конечно, Софья в первый день нового года никуда не собиралась, но Руслану было столь невыносимо стыдно за пролитые перед женщиной слезы, а тело так налилось новыми, неведомыми силами, что двенадцатилетний мальчик не выдержал долгой новогодней ночи — ночи его первого пробуждения после странного двухмесячного сна, похожего на забытьё. Под самое утро, устав наблюдать за мерцающими лучинами, отбрасывающими причудливые тени на стены, он бесшумно подошёл к Сове и решительно прошептал:

— Я готов!

— В смысле... — протянула полусонная девушка, с трудом разлепляя веки, ещё не совсем отошедшая от шампанского, выпитого накануне. Её волосы растрепались, а на щеке отпечатался след от свёрнутой куртки. — Не поняла. К чему готов? Я, видите ли, не готова, а он готов... — Она потёрла висок, морщась от лёгкой головной боли. — К чему это ты приготовился? А?

— Эм... — в свою очередь, протянул Руслан, замешкавшись и теребя край своей поношенной куртки. — Я готов идти! Ты же хотела мести! А я готов узнать, что со мной случилось в детстве! — Его глаза горели лихорадочным блеском. — Хочу знать, кто я! Прямо щас!

— Твою... — Макаренко заморгала, пытаясь раскрыть слипающиеся глаза, и с тоской посмотрела на свою тёплую импровизированную постель. — Может, выспимся сначала?

— Уже! — энергично прошептал мальчик, подпрыгивая на месте. — Уже выспался!

— А! Ну да! — кивнула Софья и хотела было перевернуться на другой бок, зарываясь глубже в одеяло, но Озимов затряс женщину с новой силой, его тонкие пальцы вцепились в её плечо.

— Ты только подумай! Сейчас утро Нового года, который отмечают, распивая всякую хрень! Так?

— Именно, — согласилась Макаренко, не понимая, к чему клонит Руслан. Она потёрла сонные глаза, в которых ещё плескались остатки вчерашнего шампанского.

— Сегодня ночью все были пьяные! А утром никто ничего не соображает! Так? — в голосе мальчика звенело нетерпение, а глаза сверкали тем особым блеском, который бывает только у людей, внезапно осенённых гениальной идеей.

— Ага! — Сова уже заинтересовалась и поднялась на локте. Одеяло соскользнуло с её плеч, открывая потёртую футболку, служившую ей ночной рубашкой. Утренний холод медленно пробирался под кожу, но любопытство оказалось сильнее.

— Значит, никто, во-первых, не будет смотреть на крыши, — Руслан заговорщически понизил голос, — и, во-вторых, они могут начать бродить вокруг здания, водить хороводы и выдадут, где что находится и где кто есть! — его тонкие пальцы нервно перебирали края потрёпанной куртки. — Очень удобно сейчас идти на разведку! Так ведь?

— А-а-ага-а-а-а, — протянула Макаренко, соображая, как бы отказаться от того, что мальчик сейчас предложит.

— Идём сейчас! — предложил Руслан, подпрыгивая от нетерпения. — Идём и найдём на всё ответы! Узнаем, кто я и кто меня мучил, — его голос дрогнул на последних словах, но в глазах осталась решимость. — И кто убил твоего отца.

— Я знаю, кто убил моего отца! — буркнула девушка. Внутри почему-то поднимался протест. Кто такой этот пацан и что он знает о её мести? Стоит тут, весь такой правильный и... маленький, и рвётся в бой, о котором слыхом не слыхивал и в котором уж явно никогда не бывал!

Хотя нет — тут Софья лукавила. Она прекрасно помнила рассказы Михаила Прохорова о том, через что прошёл мальчик. Вспомнились его слова, сказанные шёпотом у костра, когда Руслан спал, измученный очередным кошмаром: «Этот ребёнок видел такое, что нам и не снилось». Многих подобное доконало бы, а он не только выжил, но и сохранил присутствие духа. А если учесть те шрамы, что видела Сова — тонкие белые линии, пересекающие его худую спину, странные круглые отметины на предплечьях — то история Руслановой войны длится гораздо дольше, чем представляла себе девушка и даже он сам. Макаренко добавила недовольно, сдувая упавшую на глаза прядь волос: — Это сделали нефтяники!

— Да! — кивнул мальчик, и глаза его загорелись азартом. — Но ведь среди них есть тот или небольшая группа тех, кто точно это сделал! Ты понимаешь? — он схватил Софью за руку, его пальцы были неожиданно горячими. — Не надо мстить всем! Достаточно выявить только тех ублюдков!

Софья почувствовала, как азарт переливается в неё мощным потоком, словно электрический разряд пробежал от его пальцев к её сердцу.

— А ведь ты прав! — прошептала Макаренко, и её шёпот эхом разнёсся по пустой комнате. — Ты точно, сто пудов, прав!

Руслан улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то детское, почти забытое — ему было приятно видеть, как женщина, которая заботилась о нем два или три месяца, радуется.

А Софья словно воспряла духом. С каждым днём она была всё менее уверена в правильности мести, ведь мстят не группе, а конкретному человеку, а его-то девушка никогда не знала. Она нашла отца при смерти, в окружении трех тел, с пулевым отверстием в груди и кровью, пропитавшей его любимую клетчатую рубашку. А он, хрипя и цепляясь за её руку, рассказал, где искать, и Макаренко сдуру бросилась мстить всем нефтяникам, хотя среди них уже может и не быть того, кто действительно виновен в смерти отца. И что тогда? Сова будет не мстителем, а простой убийцей? Эта мысль холодной змеёй ползла по её сознанию уже давно.

И вот теперь всё встало на места. В словах Руслана была неоспоримая логика, которой не хватало Макаренко. Он предлагал сначала провести разведку и выяснить, кто же все-таки убил отца, и только тогда мстить! А ведь это просто отличная мысль, и девушке не придётся убивать никого лишнего. Её душу, измученную сомнениями, наполнил покой.

И, окрылённая этой мыслью, Сова с азартом согласилась идти на разведку тотчас. Она вскочила на ноги, скинув остатки сна вместе с одеялом, и начала быстро собираться, пока решимость не испарилась в утреннем воздухе.

А теперь она была зла на себя за то, что так легко согласилась на столь сумасбродную идею — рвануть на разведку первого января, и ведь ещё и день-то толком не настал! Рассвет едва окрасил небо, а тени ещё лежали длинными чёрными полосами между домами, как траурные ленты. Какие враги? Какие, мать их, нефтяники? Все отмечающие будут как минимум ещё полдня под ёлкой валяться, обнимая пустые бутылки и храпя так, что стёкла дрожат! Но было поздно. На доме уже можно было различить потускневшую табличку: «Ул. Чехова д. 43». Буквы, когда-то синие, теперь выцвели до блеклой серости, а края таблички покрылись ржавчиной, словно кровавыми подтёками. Значит, они на месте!

Софья тяжело вздохнула, и её дыхание превратилось в облачко пара, тут же унесённое морозным ветром. Придётся посидеть на холодной крыше вместо тёплого подвала и показать мальчишке достопримечательности. Всего-то! Пальцы уже немели от холода, а плечи ныли от тяжести рюкзака с биноклем и термосом. Ярких событий явно не предвидится. Максимум — можно посмотреть, как проснувшиеся выйдут на крылечко помочиться, оставляя жёлтые следы на девственно-белом снегу.

А Руслан радовался. Его глаза сияли, как у ребёнка, впервые увидевшего ёлку, а щёки раскраснелись от мороза и возбуждения. Мало того, что он впервые за несколько месяцев оказался на свежем воздухе, вдыхая полной грудью морозную свежесть вместо затхлого подвального воздуха, но ещё и впервые взбирался на такое огромное здание! Девять этажей! С ума сойти! Это ж... это ж... выше Михайло-Архангельского монастыря в Юрьеве-Польском, где жил Озимов, в несколько раз! И всё каменное! Даже ступеньки! Под его ногами хрустели осколки стекла и бетонная крошка, а рука, скользящая по перилам, собирала многолетнюю пыль.

Вот только вид скелетов в истлевшей одежде, сидящих на ступеньках, мальчику не понравился. Они застыли в странных позах, словно смерть настигла их внезапно — кто-то сидел, прислонившись к стене, кто-то лежал, раскинув руки, будто в последнем отчаянном жесте. Клочья ткани, когда-то бывшей одеждой, теперь напоминали тёмные лишайники на белых костях. Не может быть добрым то место, где так много трупов. Руслан старался не смотреть на них, но глаза сами возвращались к этим безмолвным свидетелям чьей-то трагедии.

Но ведь сейчас весь мир — место, где много трупов? Так? Эта мысль тоже не понравилась мальчику. От неё веяло какой-то безысходностью, словно морозный ветер, проникающий под куртку. Мол, плохо везде, а значит, не будет покоя вам — живым. Везде будут только страх и смерть. Руслан тряхнул головой, отгоняя эти мысли, как назойливых мух, и сосредоточился на подъёме.

Холодный воздух дунул в лицо Руслану, когда они достигли последнего пролёта. Запах снега, металла и пустоты. Сова уже вышла на плоскую крышу, с которой открывался чумовой вид на Ярославль — город, раскинувшийся внизу, как огромная карта, испещрённая тёмными линиями улиц и светлыми пятнами заснеженных площадей. Вдалеке серебрилась лента замёрзшей Волги. Софья, стараясь не поскользнуться на льду, покрывавшем крышу тонкой, предательской коркой, пошла медленно к краю, каждый шаг был осторожным, выверенным.

Руслан зашёл на последние ступеньки и, задержав дыхание, сделал первый шаг в космос — в открытую дверь неведомого. Холод ударил его, словно невидимая стена, а ветер тут же принялся трепать его волосы и одежду. Но это было ничто по сравнению с тем, что он увидел. Мир, раскинувшийся перед ним, был огромен и прекрасен в своей заброшенности. Солнце, поднимающееся над горизонтом, окрашивало крыши домов в золотистый цвет, а тени становились короче и синее. Руслан почувствовал себя птицей, парящей над миром. Впервые за долгое время он ощутил свободу — пьянящую, головокружительную, безграничную.

— А ну, постой-ка, шкет! — грубо рявкнул рядом хриплый голос.

Прежде чем Озимов успел среагировать, его резко дёрнули вверх — земля уплыла из-под ног. Огромный бородач в потрёпанном бушлате одной рукой взял мальчика за шкирку, словно котёнка, и притянул к себе. Сердце Руслана бешено застучало в груди, кровь ударила в виски. Перед глазами поплыло — закачались крыша, серое небо, а там…

Сова.

Она уже сбросила на лёд чехол с винтовкой, и теперь в её руках блеснул «Кедр-Б». Холодный металлический ствол чётко уткнулся в бородача. Рядом, из-за угла квадратной пристройки, высунулся другой — пониже, в камуфляжной куртке. Кривая ухмылка ползла по его лицу, глаза блестели от возбуждения.

— Эх, ну и потешная же ты! — захлёбываясь смехом, проговорил он. — Ей-богу, прямо цирк! Ты вот серьёзно проскакала пол-России из-под самой Вологды ради такой ерунды? Охренеть! Нет, нет, стой! Шевельнёшься — и Гвоздь… (знакомься, вон тот бугай — это Гвоздь!) — вгонит этому мелкому засранцу пулю в башку! Может, и не сдохнет сразу, но мозги точно вытекут. Ну и что тогда будешь делать, а?

Сова замерла. Пальцы сжали пистолет до хруста, но руки… медленно опустились.

— Ты… — голос её был низким, почти звериным. — Это ты убил отца?

Спасский лишь усмехнулся, будто услышал глупый анекдот.

— Да, — спокойно кивнул он. — Я его обманул. Форма — великая штука. Я никогда не был майором, но… прикинуться им — одно удовольствие. Открывает кучу возможностей. Правда, рано или поздно всё равно раскроют… Но до этого успеваешь начудить! В Нижнем я целых семь лет прожил под маской, семью завёл. А потом… ну, пришлось сваливать. А твой батя… он…

— ЗАТКНИСЬ! — Сова взревела так, что даже Гвоздь невольно дёрнулся. Всё её тело напряглось, как пружина, готовясь к прыжку. Но… Взгляд упал на Руслана. Мальчик беспомощно дёргался в лапище бородача, лицо побагровело от удушья. И пыл её слегка поостыл.

— Почему же мне молчать? — Спасский широко раскрыл глаза, изображая наигранное удивление. Губы растянулись в улыбке, но в глазах не было ни капли тепла — только расчётливый холод. — Ну почему же? Твой отец был отличным человеком. И офицером — что уж там. Но он не распознал лжи. Потому что она шла из уст человека в форме. Он верил, что я — такой же, как он. Что я — человек чести. И в этот момент… я нанёс удар.

Он сделал паузу, наслаждаясь выражением её лица.

— Он проиграл не потому, что был слаб. А потому, что его убеждения — ложны. Того мира, где честность что-то значит, больше нет. Он сгорел. Теперь важнее всего — порядок. Тот самый порядок, в котором я убил твоего отца. В котором ты, движимая местью, убьёшь за меня пару лишних мудаков. А потом… ну, может, я прикончу и тебя. А может, и нет. Порядок — штука гибкая. Он приносит пользу только тому, кто умеет им управлять.

— Я никого для тебя убивать не буду! — Сова дёрнулась было вперёд, стиснув «Кедр-Б» так, что пальцы побелели. Глаза горели яростью, каждый мускул был напряжён, готов к прыжку. — Я тебя убью!

— Не-не-не! — Спасский весело поднял палец, будто одёргивая шаловливого ребёнка. Из-за укрытия он показал на Руслана, который всё ещё болтался в ручищах Гвоздя, красный от натуги. — Будешь! Я ведь не просто так тебя ждал. Знал, что придёшь. Знал, родная! Разве тебе не хочется… немного потянуть время?

— Потянуть время? — Сова сжала зубы. — Зачем?

— Как зачем? — он развёл руками, изображая искреннее недоумение. — Чтобы остаться в живых. Чтобы переиграть ситуацию. Ну, или хотя бы попытаться. Я же не за себя переживаю — за тебя! Что мне мешает пристрелить тебя прямо сейчас? Перебить всех, кто мне мешает, а потом сказать, что это ты устроила бойню, а я… опоздал? А? Ну как, нравится сценарий?

Он снова засмеялся — ядовито, с наслаждением.

— Так что, орлица? Готова сдохнуть и прихватить с собой пацана? Или… ещё подумаешь?

Девушка стояла неподвижно, как изваяние. Пять минут. Десять. Автомат в её руках казался непомерно тяжёлым. Нет. Так она ничего не добьётся. Но если сыграет по его правилам… Шанс есть. Мизерный. Но есть.

— Ещё подумаю, — пробормотала она сквозь зубы. И Спасский снова рассмеялся.

— Ну вот. Так-то лучше! Всё идёт по плану! — Спасский одобрительно щёлкнул языком, будто хвалил дрессированную собаку. Его пальцы нервно постукивали по рукояти пистолета, спрятанного в складках поношенного бушлата. — А теперь, солнышко, расчехляй свою игрушку и займи позицию у края. Я подскажу, кто сегодня отправится на тот свет. И запомни — одно неверное движение, и твой юный друг отправится туда же. Ясно?

Сова молча кивнула, сжав челюсти до хруста. Она подняла свёрток с СВДС, ощущая холодный металл сквозь плотную ткань. Шаги её были тяжёлыми, будто ноги внезапно налились свинцом. Край крыши открывал вид на вокзал нефтяников — грязный, задымлённый, оживающий после ночного пьянства. Девять утра. Где-то внизу копошились люди, совершенно не подозревающие, что за ними сейчас будут наблюдать через оптический прицел.

Софья встала в полный рост, собирая винтовку с механической точностью, доведённой до автоматизма. Пальцы сами находили нужные детали, закручивали, фиксировали. В пяти шагах справа пристроился Спасский — слишком близко, чтобы можно было рискнуть. Его дыхание было ровным, почти беззвучным. Светло-серые глаза, холодные, как февральский лёд, сканировали территорию вокзала.

— У них заведён ритуал, — наконец, проговорил он, облизывая пересохшие губы. — После хорошей пьянки ходят справлять нужду всем скопом. Говорят, так меньше качает. Конечно, будут и охранники, но... Он хрипло рассмеялся. — Когда атаман в отключке, они обычно не отказывают себе в удовольствии. Хаос плодит хаос. А это отребье во главе приличной банды уже порядком мне осточертело. Пора вносить изменения, и начать стоит именно с них. Корректировки необходимы на ранней стадии деградации, а сейчас… Только точное, хирургическое вмешательство.

Пока он говорил, Сова украдкой обернулась. Руслан, бледный как мел, всё ещё находился в железной хватке Гвоздя. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, встретились с её взглядом. Она быстро отвернулась, но сердце бешено колотилось в груди.

— Вы всё равно убьёте его, — тихо, но чётко произнесла она.

Спасский приподнял бровь, изображая удивление.

— С чего ты взяла? Я ценю порядок, а порядок требует расчёта. — Он наклонился ближе, и Софья почувствовала запах табака и чего-то химически-резкого. Выхлоп от какого-то мерзкого пойла? — Вы оба — часть моих планов по наведению хоть какого-то подобия цивилизации в этом богом забытом уголке. Если будешь вести себя умницей, у вас есть все шансы не просто выжить, но и занять достойное место в новом порядке вещей.

— Каким образом? — спросила Сова, с усилием выдавливая из себя слова. Ярость клокотала внутри, но она заставила себя сохранять ледяное спокойствие. С этим человеком нужно было играть по его правилам — правилам лжи и предательства.

— Сейчас это неважно. Верно? — Спасский прищурился, и его взгляд стал ещё холоднее. — Ведь ты можешь просто отказаться. Ты же у нас «чистюля», а такие просто так не убивают. Но ладно, может, это сподвигнет тебя на правильный выбор. — Он снисходительно улыбнулся. — Ты — снайпер, а это ценный навык. Можешь принести реальную пользу нашему... общему делу.

— Общему делу? — Сова с трудом сдержала сарказм в голосе.

— Я собираюсь перекроить этот мир, — Спасский широко взмахнул рукой, указывая на раскинувшийся внизу Ярославль. — И не только его. Объединить нефтяников, рыбаков, охотников. Вернуть «Приют» с его детишками, навести порядок в Иваново. А там, глядишь, и до Вологды доберёмся. — Его глаза заблестели. — С твоими навыками я смогу убирать... неудобных людей. А это, поверь, дорогого стоит.

— А мальчик? — Сова сжала приклад винтовки, ожидая ответа. Её взгляд метался между Спасским и Русланом, пытаясь уловить хоть намёк на правду в этом безумном плане.

— Он, как и все дети, отправится в «Приют» — Спасский сделал паузу, его голос внезапно смягчился, словно он действительно говорил о чём-то священном. — Там из них сделают сильных людей. Настоящих бойцов, столь необходимых этому уродливому миру. Так, как и должно быть.

Он повернулся к Софье, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то, почти напоминающее искренность.

— Поверь, я не хочу разрушать этот мир. Я хочу построить тот, где можно жить без страха. Где будет порядок. Настоящий порядок.

Последнее слово он произнёс тихо, почти с благоговением, как молитву.

— И для этого ты убил моего отца? — Софья прошептала сквозь стиснутые зубы. Её пальцы сжали винтовку так, что суставы побелели. Спасский усмехнулся.

— Я не думал, что ты сразу согласишься. Просто предложил вариант. Но если хочешь, чтобы ты и этот пацан прожили ещё хоть немного… — Он резко махнул рукой в сторону вокзала. — Тогда стреляй. Вон в них!

Внизу, на запорошённых снегом ступенях, покачиваясь, стояли двое: атаман и его правая рука, батюшка Григорий. Охранники, окружавшие их, были в не лучшем состоянии — кто-то сидел, склонившись, кто-то блевал под ноги, явно не в силах сосредоточиться. Атаман пошатнулся, его тоже вырвало прямо на лёд. Григорий, сам едва держась на ногах, похлопал его по спине, что-то бормоча.

— Если тебе так проще, — Спасский наклонился к Софье, — считай, что именно они снарядили ту экспедицию. Разве это не справедливо? Мести всё равно, кто будет первой жертвой. Не так ли? А столь же виноваты, как и я. Ты же так долго ждала этого.

Сова медленно подняла винтовку. Холодный металл приклада упёрся в плечо. В оптическом прицеле чётко виднелись их лица — красные, опухшие от пьянства.

— Нет, Сова! — Руслан дёрнулся в руках Гвоздя, его голос сорвался в шёпот. — Они… они должны рассказать… обо мне…

— Они ничего не знают, мальчик, — сухо отрезал Спасский. — Единственный, кто мог знать — Кизляк. Но детишки в «Приюте» прикончили его пару месяцев назад. Так ведь?

Руслан обмяк.

— Стреляй, — Спасский махнул рукой. — Потом разберёмся. Архивы «Приюта» ещё никто не отменял.

Софья замерла. Она ненавидела его. Ненавидела каждого, кто стоял перед ней сейчас. Но больше всего — себя. Потому что она понимала: если выстрелит сейчас, то станет частью его игры. Но месть… месть была так близка. Она закрыла один глаз. Палец на спусковом крючке.

— Вот умничка! — Спасский засмеялся ей в ухо. — Ты мне нравишься всё больше…

Мир вокруг Макаренко сузился до перекрестия прицела. Всё остальное перестало существовать — только ровный пульс в висках, холод стали в ладонях и две фигуры в оптическом стекле. Она вдохнула морозный воздух, задержала дыхание. Эти люди стали ей почти родными за эти мгновения — каждый шов на их потрёпанных кожанках, каждая седая щетинка на небритых щеках, даже узоры инея на шапках отпечатались в сознании.

Первый выстрел прозвучал как хлопок разрываемой ткани. В прицеле вспыхнуло алое облачко, и атаман рухнул, будто подкошенный. Григорий замер на секунду, его жирное лицо исказилось тупым недоумением. Он повернулся к павшему товарищу, губы уже начали складываться в вопрос, когда второй выстрел разорвал тишину, псевдобатюшка мешком рухнул на атамана.

— Так тебе, Гриша! — раздался за спиной Макаренко ликующий голос Спасского.

Это был момент. Тот самый, которого она ждала, терпя его самодовольные тирады. Сова резко развернулась, тяжёлая винтовка полетела на лёд. Вес тела перенесла на левую ногу, правая с размаху врезалась в лицо Гвоздю с глухим хрустом.

Руслан в его руках яростно дёргался, проклиная себя за утреннюю поспешность. Слёз не было — только слепая ярость. Когда железная хватка ослабла, он рухнул на лёд.

— Беги! — крикнула Сова.

Мальчик заворочался, как раненый зверёныш, цепляясь руками за шершавый лёд, лишь бы отползти подальше.

Гвоздев, захлёбываясь кровью из разбитого носа, пятился слепо, огромные лапы беспомощно хватали воздух. Сова наступала, как тень возмездия — удар, ещё удар, колено в солнечное сплетение. Бородач рухнул на лёд с булькающим стоном.

Она уже приготовилась добить, когда страшный удар в бок отшвырнул её к краю крыши. Лёд хрустнул под сапогами, едва удерживая её. Перед глазами поплыло, но она устояла, широко расставив ноги.

Спасский не спеша обошёл хрипящего Гвоздя. Его пальцы неторопливо расстёгивали кобуру.

— Ну что, орлица, — прошипел он, — похоже, твой полёт окончен. Неужели ты подумала, что только форма помогла мне сразить твоего отца? — Спасский вновь криво усмехнулся. — Да, я не военный, но боевые искусства изучал с детства. Нам во Владивостоке было проще — учителей из соседних стран предостаточно. Всякого нахватался, так что, дорогая, ты прекращай это. Или, даю гарантию, махаться тебе придётся со мной. А ты уверена, что готова к этому?

— Уходи! — крикнула Сова мальчику, отбежавшему к спуску с крыши. — Слышишь?

Но Руслан не шевелился. Он застыл, словно вкопанный, впившись взглядом в две фигуры, сближавшиеся на крыше. Внутри него бурлила гремучая смесь стыда и беспомощности — уйти не позволяла совесть, остаться означало осознавать собственное бессилие. Мальчик нервно переминался с ноги на ногу, до боли стискивая кулаки так, что побелели костяшки. О пистолете, который Макаренко сунула ему перед выходом, он совершенно позабыл — оружие затерялось где-то в недрах его замызганной, видавшей виды куртки.

А прямо перед ним разворачивалось нечто невообразимое — настоящая схватка титанов, какой Руслан никогда в жизни не видел. Он и представить не мог, что человеческое тело способно двигаться с такой стремительной грацией, с такой яростной точностью. Озимов, конечно, так не умел. И дело было не в отсутствии способностей — просто в его мире никогда не встречались люди, владеющие подобным искусством.

Что именно делали эти двое — Руслан не смог бы объяснить даже самому себе. Макаренко и Спасский словно отрицали законы гравитации, их движения были текучими, как вода, и стремительными, как ветер. Шаги незаметно перетекали в головокружительные прыжки, удары конечностями влекли за собой всё тело, заканчиваясь виртуозными кувырками или сальто. Временами казалось, что они парят над крышей, едва касаясь поверхности кончиками пальцев.

Лжемайор наносил удары, рассекающие воздух со свистом, но Макаренко, словно предчувствуя каждое его движение, отскакивала в невероятном прыжке, выполняя каскад сальто назад с такой лёгкостью, будто гравитация для неё была лишь рекомендацией, а не законом. Атаки Спасского раз за разом уходили в пустоту, растворяясь в утреннем воздухе. А когда противники сшибались — другого слова мальчишка действительно подобрать не мог — начиналась феерия из ударов и блоков, настолько быстрых, что глаз едва успевал следить. Их конечности сливались в размытое марево, каждый удар встречал безупречную защиту, каждый выпад — идеальный контрприём.

Вот Сова наносит молниеносный удар, но в следующее мгновение уже выставляет локоть, отражая атаку Спасского с такой точностью, словно предугадала его движение. В воздухе повисает глухой звук столкновения плоти о плоть. Не теряя ни секунды, девушка взмывает вверх, её нога, как хлыст, устремляется к груди мужчины. Лжемайор реагирует мгновенно — его руки складываются в жёсткий блок, принимая удар с такой силой, что слышится приглушённый хлопок. Не успевает эхо затихнуть, как Софья, используя инерцию, запускает вторую ногу в стремительную дугу к паху противника. Спасский, словно читая её намерения, молниеносно опускает голень, подставляя её под удар. Кость встречается с костью, но одежда смягчает удар.

Инициатива переходит к Спасскому. Его согнутое колено внезапно распрямляется с чудовищной силой, нога взлетает вверх, целясь прямо в висок девушки. Воздух свистит от скорости удара. Но Софья, будто танцуя со смертью, плавно отводит голову назад, пропуская смертоносную конечность в миллиметрах от своего лица. Тут же ей приходится отбивать вторую ногу — Спасский крутится вокруг своей оси с грацией балетного танцора и силой кузнечного молота. Сова нагибается, почти распластываясь по крыше, и нога лжемайора проносится так близко, что она чувствует, как воздух шевелит её волосы.

В следующий миг девушка превращается в сгусток энергии — резкий перекат назад, и вот она уже выбрасывает ногу в стремительной подсечке. Спасский, однако, предвидит манёвр — он взмывает вверх, словно гравитация для него не существует, и его нога описывает дугу снизу вверх, целясь в подбородок Макаренко.

Софья перекатывается с грацией пантеры, и в этот момент происходит нечто невероятное — её ноги, словно живые тиски, захватывают конечность лжемайора. Девушка переворачивается всем телом, используя инерцию как оружие, и её ноги с силой катапульты швыряют Спасского на ледяную поверхность крыши.

Не теряя ни мгновения, Сова каким-то непостижимым образом взмывает в воздух — словно пружина, сжатая до предела и внезапно отпущенная. Её локоть нацелен прямо в висок противника, готовый нанести сокрушительный удар. Спасский, однако, успевает выставить руки крест-накрест, создавая защитный барьер. Девушка всем весом обрушивается на этот блок, и воздух между ними сжимается с глухим хлопком.

Лжемайор, лёжа на спине, наносит мощный удар ногой, попадая Софье в бок. Она откатывается прочь, каждое движение рассчитано с математической точностью, увеличивая дистанцию между ними. Спасский за эти секунды успевает вскочить на ноги — его движения плавны и экономны, как у хищника. Он преследует её, нанося серию высоких ударов ногами, от которых, кажется, воздух вокруг дрожит.

Но Макаренко уже достаточно далеко. После серии головокружительных кувырков, от которых рябит в глазах, она с кошачьей ловкостью принимает боевую стойку. Когда Константин настигает её, она встречает его шквалом ударов. Её руки движутся с такой скоростью, что кажутся размытым веером. Удар, блок, контрудар — их тела сливаются в едином смертоносном танце, а в воздухе висит напряжение, густое, как предгрозовая тишина.

Время словно застыло. Руслан, заворожённый смертельным танцем двух бойцов, уже представлял, как этот бой будет длиться вечно — их силуэты скользили по обледенелой крыше с неестественной грацией. Казалось, ничто не сможет прервать этот гипнотический поединок.

Но судьба распорядилась иначе.

Радостный возглас сорвался с губ мальчика, когда Сова наконец пробила защиту Спасского — её кулак со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть лжемайора с таким звонким хрустом, что у Руслана ёкнуло сердце. Константин отлетел назад, его ноги скользили по насту, пытаясь удержать равновесие.

В этот момент что-то шевельнулось на периферии зрения. Руслан резко обернулся —его ладони вцепились в собственные щёки от ужаса. Гвоздь! Огромный бородач, которого Сова вырубила вначале, поднимался, как оживший медведь после зимней спячки. Кровь из его разбитого носа стекала густыми каплями на лёд, образуя жутковатые узоры.

«Нет-нет-нет!» — пронеслось в голове мальчика. Софья, полностью поглощённая поединком со Спасским, стояла к Гвоздю спиной. А тот уже озирался, его маленькие глазки-щёлочки налились первобытной яростью, когда нашёл взглядом ненавистную девушку.

— У-у-убью! — проревел он, и его бас, пропитанный болью и злобой, заставил содрогнуться даже привыкшего ко всему Руслана. Гвоздь тяжело заковылял к брошенной СВДС. Мальчик почувствовал, как в горле пересыхает.

— Сова! Сзади! — закричал он, но сразу понял — она не может отвлечься. Спасский, будто почуяв удачный момент, резко усилил натиск, его удары теперь летели в головокружительном темпе, специально лишая Сову возможности оглянуться.

А Гвоздь уже поднял винтовку. Руслан увидел, как огромные пальцы привычно обхватили приклад, как ствол медленно пополз в сторону ничего не подозревающей девушки...

В этот момент что-то щёлкнуло в сознании мальчика. Страх? Нет, этого слова действительно не существовало в его личном словаре. Было только ясное, холодное понимание: действовать нужно сейчас. Что мог сделать хрупкий двенадцатилетний мальчишка против двухметрового здоровяка? Логика подсказывала — ничего. Но Руслан уже давно жил не по законам логики. Он бросился вперёд с тихим, почти деловым вздохом — так же спокойно, как когда-то пошёл против Черномора. Его худенькое тело взмыло в воздух и обвилось вокруг винтовки, как лиана вокруг дерева. Пальцы вцепились в холодный металл, ноги обхватили приклад.

Гвоздь взревел от неожиданности. Его лицо, залитое кровью, исказилось в гримасе, достойной какого-то доисторического чудовища. Он тряхнул винтовкой, пытаясь сбросить неожиданную ношу, но Руслан висел мёртвой хваткой.

— Сволочь! — зарычал бородач и начал мотать оружием из стороны в сторону, как дубиной.

Винтовка скрипела и хрустела под неожиданной нагрузкой — точный механизм явно не был рассчитан на такое обращение. Где-то внутри затвора раздался тревожный лязг, но Гвоздь, ослеплённый яростью, только сильнее размахивал оружием с прицепившимся к нему мальчишкой. А Руслан, стиснув зубы, думал только об одном: «Держаться. Хотя бы ещё минуту. Хотя бы ещё секунду...»

С оглушительным треском СВДС переломилась пополам, словно сухая ветка. Руслан, всё ещё сжимавший в руках часть приклада, по инерции заскользил по обледенелой крыше, отлетая от эпицентра схватки. Его пальцы судорожно цеплялись за шершавую поверхность, но лёд не давал никакого сцепления — мальчик, словно на неуправляемых санях, проехал на спине добрых пять метров, пока не ударился о бетонную надстройку.

Гвоздь в ярости швырнул остатки винтовки — обломок ствола с глухим звоном отскочил по крыше, оставляя за собой кровавые брызги от его израненных рук. Бородач развернулся к Софье, которая в этот момент отступала к нему спиной, и ринулся в атаку, напоминая разъярённого медведя.

— Сова! — голос Руслана сорвался на визгливый крик. Он отчаянно пытался подняться, но ноги предательски разъезжались, а в глазах от удара плясали разноцветные круги.

Но Макаренко уже реагировала. Её тело двигалось с убийственной точностью — последний удар ногой по лицу Спасского, точный как выстрел, отправил лжемайора на лёд. В тот же миг она развернулась кругом, встречая атакующего Гвоздя серией молниеносных ударов в корпус.

Бородач кряхтел, отступая под градом ударов. Его массивное тело, обычно вселявшее страх, теперь выглядело неуклюжим и беспомощным. Руслан, наконец поднявшись на колени, невольно покачал головой — разница в скорости была поразительной, будто медведь пытался поймать разъярённую ласку. Шаг за шагом, получая удар за ударом, Гвоздь отступал к самому краю крыши. В этот момент Спасский, очнувшись, поднялся и бросился к схватке.

— Сова! Сзади! — Руслан кричал до хрипоты. Время словно замедлилось. Макаренко развернулась, и в этот момент...

Казалось, всё кончено — последним ударом она отправила Гвоздя через край крыши. Но в последний миг бородач, демонстрируя нечеловеческую волю к жизни, извернулся и вцепился мёртвой хваткой в её куртку, и… утащил её через край крыши вниз.

— Нет! — шёпот Руслана был полон такого отчаяния, что даже морозный воздух вокруг, казалось, содрогнулся. Спасский, сделав несколько шагов к месту падения, вдруг остановился. На его лице появилось понимание — с девушкой покончено. Но оставался ещё мальчишка... Он резко развернулся:

— Стоять на месте!

Руслан почувствовал, как по его щекам текут предательские слёзы. Они мгновенно замерзали на ветру, оставляя ледяные корки, которые жгли кожу как раскалённые иглы. Но слушаться? Ни за что! Он зажмурился, вдохнул полной грудью и, распахнув глаза, показал Спасскому средний палец, вкладывая в этот жест всю накопившуюся ненависть.

— Ах ты, мразь! — лицо лжемайора исказилось от ярости. Он рванулся вперёд, на ходу подбирая «Кедр-Б», выпавший у Совы.

Первые выстрелы прогремели, когда Руслан уже нырял в тёмный проём подъезда. Пули, как разъярённые осы, защёлкали по кирпичам, высекая снопы искр. Ржавая дверь, давно потерявшая краску, содрогалась от попаданий, но мальчик был уже внутри, его ботинки громко топали по бетонным ступеням вниз, в спасительную темноту...

Мальчик мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. За спиной раздавался тяжёлый топот и нечленораздельные ругательства — Спасский явно сокращал дистанцию. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане. «ПМ»! Пистолет Софьи, который она вручила ему перед вылазкой. Губы сами собой задрожали, по щекам потекли горячие слезы. Этот чёртов пистолет мог всё изменить! Он мог выстрелить в Гвоздя, мог спасти Сову... Как тогда, с Черноморовым... Но он забыл, проклятый идиот! Теперь она... она...

Мысль не хотела оформляться. Девятиэтажка. Лёд. Каменный двор внизу. Нет, не может быть! Он яростно мотал головой, шепча сквозь слезы: «Нет, только не она, нет-нет-нет...»

Распахнув ржавую дверь подъезда, Руслан буквально влетел в объятия подбежавших охранников атамана. Крепкие руки схватили его, один из мужиков болезненно вывернул руку, прижав мальчишку к засаленной куртке. В следующее мгновение грянул выстрел — охранник рухнул, обливаясь кровью, а Руслан, воспользовавшись замешательством, рванул через улицу, петляя между пулями, которые выбивали искры у его ног.

Спасский, выскочивший следом, в бешенстве наблюдал, как семь здоровенных мужиков не могут справиться с одним пацаном.

— Огонь! На поражение! — его голос, хриплый от ярости, резанул по ушам.

Пули засвистели вокруг, но мальчик уже достиг забора — ловко перемахнул его и исчез в переулке. Спасский тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали «Кедр-Б». Рядом появился Ковыль, начальник охраны, с издёвкой в голосе:

— Проблемки, майор? — он кивнул в сторону крыши.

— Всё под контролем, — сквозь зубы процедил Спасский. — Как атаман?

— Кранты, — Ковыль сделал театрально скорбное лицо. — И батюшке Григорию тоже. Снайпер сработал чисто.

Спасский кивнул, оценивающе глядя на охранника:

— Значит, теперь командую я?

— Это если докажешь, что не ты стрелял, — Ковыль вызывающе задрал подбородок. Напряжение висело в воздухе. Наконец Спасский резко махнул рукой:

— Двоих за мальчишкой. Остальные — со мной. Покажу вам вашего снайпера.

Ковыль замер, оценивая ситуацию. Его пальцы постукивали по прикладу автомата. Наконец он нехотя кивнул двум бойцам:

— Михайлов! Орешко! Дуйте за мальчишкой! Нам важно поймать его и допросить! Очень интересно, что этот гад скажет! — Ковыль пристально смотрел в светлые глаза Константина, но на лице того не дрогнул ни один мускул. Спасский лишь ещё раз кивнул, приглашая Фёдора последовать за доказательствами своей невиновности в смерти атамана. И надо признать, они у него были… Хотя тень сомнения скользнула по лицу Ковыля, когда он последовал за Спасским к месту, куда рухнули Гвоздь и девушка-снайпер.